Дружемир в сомнениях
Для русской дружины победоносная война с половцами стала переломной — причём отнюдь не всякому дано по ходу дела разглядеть, в какую именно сторону совершается перелом.
Киевские, черниговские, переяславские и прочие полки не бились между собой, а совместно ходили по половецким степям вдоль и поперёк, одерживая победу за победой. А их способность действовать согласованно в громадной мере зависела от людей, ощущавших себя прежде всего не киянами, черниговцами или ещё кем-то, а именно русью. Русская дружина тогда обрела второе дыхание, ощутила себя словно в дни сокрушения Хазарского каганата. Этой войной она с блеском завершила то дело, ради которого была создана… и стала вроде как пережитком прошлого?
Во всяком случае, она не может дальше существовать как элита Руси.
Конечно, дружина и так является уже не вполне элитой с тех пор, как выше её стоит не один князь, а целый княжеский род. И всё-таки князей сравнительно немного, так что основная сила, на которой держится единство Руси, — именно русская дружина.
А теперь она распадается, что лучше всего видно по её самому верхнему слою — киевскому боярству. По идее, оно неотделимо от черниговского и переяславского [1], а главное, связано прежде всего с Русью вообще, а уж потом с Киевом.
Но с уменьшением внешней угрозы стало проявляться то, о чём говорилось ранее [2]: без большого страха перед степью нет основы для единства, местные интересы превалируют над общерусскими. Души русских дружинников во множестве постепенно сдвигаются от Дружемира к местным идеалам — условно назовём их Киянин, Черниговец и Переяславец.
Дружемир уже свыкся с тем, что в Чернигове он менее влиятелен, чем местный идеал. Это очень неприятно — но пережить можно. И если подобное получится также в Переяславле, то и такой удар Дружемир выдержит. Как-никак, средоточие русской дружины — киевское боярство. А вот если оно поддастся влиянию местного идеала — тогда Дружемиру придётся совсем худо. А между тем такая угроза нарастает, сила Киянина растёт.
Киянин — идеал людей, для которых Киев (с округой) важен сам по себе, просто как место их жительства, а не как столица Руси. Не то чтобы это идеал полянский (полян как таковых давно нет), но явно его идейный преемник. Он сепаратистский по сути своей. Сепаратизм столицы — явление противоречивое, но не такое уж редкое в истории. Оно обычно (и здесь тоже) проявляется не в прямом отказе считать свой город столицей, а в нежелании нести связанные с этим тяготы. Черниговский князь обязан заботиться о Черниговской земле, смоленский — о Смоленской, а вот киевский — обо всей Руси. Киянину такое не нравится, ему нужен князь, ставящий во главу угла интересы именно Киевской земли.
Порой недовольство Киянина проявлялось весомо (особенно в восстании 1068 года), но было стреножено до тех пор, пока он в глазах самих же киян стоял ниже Дружемира. Ведь связь киян с русской дружиной была прочна, верхушка русской дружины и главные киевские бояре — в значительной мере одни и те же люди. А сейчас многие из них уходят к Киянину. На практике это проявляется в том, что они при любом столкновении киян с кем-то без раздумий встают на сторону киян. А уж если так обстоит дело с киевским боярством, то и вся русская дружина на глазах утрачивает способность играть свою вековую роль — служить силой, стоящей над всеми местными интересами, не дающей им разорвать Русь в клочки.
И Дружемир не знает, как предотвратить крах.
Можно сказать, у Ильи Муромца отнимаются ноги — хоть возвращайся в своё Карачарово и полезай обратно на печь. Сила уходит. Будущее темно — даже для самого Дружемира, а для его последователей в земном мире — и подавно. Мысли мечутся в поисках решения — и с этим связано удивительное явление, о котором пойдёт речь в следующее главе.
1. Глава «Днепровская Русь».