Страх тирании
Низовская земля — окраина Руси, граничащая с грозной Степью, — находится в состоянии хронической войны с хазарами и их вассалами, отчего местные жители гораздо острее, чем ильменцы, чувствуют потребность в твёрдой власти. Здесь всегда в почёте сильные и удачливые вожди.
Чем сильнее становится Русь, тем больше желающих сплотить её под единой властью и отнять наконец у хазар Поле. Низовцы склонны к этому гораздо больше, чем ильменцы, а молодёжь — гораздо больше, чем старшие.
Русомир относится к такому стремлению довольно прохладно по разным причинам.
Отчасти потому, что давление снизу на него пока не так уж сильно — всё-таки ядром Руси является Ильменская земля, а не Низовская, а мнение старших весомее, чем фантазии молодёжи.
А ещё потому, что любой народный идеал прикипает к текущей эпохе и с трудом приноравливается к требованиям эпохи наступающей. А у Русомира к тому же никакого опыта подобной перестройки мышления: уходящая ильменская эпоха — первая, которую он проходит в качестве настоящего народного идеала, так что врос он в неё основательно, пропитался её духом, увлечён своим нынешним делом — и его больше тянет дальше совершенствовать лесную Русь, чем ломиться в Поле.
Но главная причина, вынуждающая его не спешить с наступлением в Поле, — страх перед возможной тиранией.
Уже говорилось [1], как Яросвет растолковал Навне головоломную суть отношений между народом и властью, необходимость постоянно ориентироваться на обстановку. А Русомиру объяснил ещё раньше — и тот тоже усвоил раз и навсегда. Потому отношение Русомира к вопросу о власти не какое-либо жёсткое и неизменное, как у огромного множества других народных идеалов, а демиургическое, то есть ситуационное: вообще-то лучше народовластие, но если жизнь заставляет, то допустимо и сколь угодно жёсткое единовластие — но чтобы сохранялась возможность его отменить, едва обстановка смягчится.
Если вообразить, что весь народ научился мыслить подобным образом, то получится следующее. Все добросовестно соблюдают те правила, на которых основано благополучие страны в данное время, но думают над их улучшением и притом понимают, что их, возможно, придётся подправлять и так, как не хотелось бы, — если вдруг обстановка потребует. Словом, лояльность существующей форме правления никоим образом не равнозначна признанию её наилучшей, достойной существовать вечно. Всегда должна быть возможность замены её чем-то иным.
Безусловно, вообще-то это самый правильный подход к делу, применимый в любых обстоятельствах — если умеешь применять. Но ведь тут необходимо хорошо знать обстановку в своей стране и вокруг неё (желательно на всей планете) и притом мыслить, исходя из общего блага. Чего почти никто толком не умеет.
Вот вечная проблема Русомира, вытекающая из того, что он осмелился судить о власти так, как судят демиурги, а не так, как у людей от веку принято. А не осмелившись, не стал бы русским идеалом — поскольку Яросвету с Навной именно такой и нужен. Вот и несёт свой крест — и сейчас начинает по-настоящему ощущать его тяжесть, поскольку видит, что должен объяснить людям то, что мало кто поймёт.
Ведь идея княжеской власти распространяется просто как реакция на внешнюю угрозу, а вовсе не потому, что народ готов с умом использовать единовластие. Такой готовности и в помине нет. А из истории других народов известно, чем это запросто может обернуться: князь будет не ограничивать вольность насколько надо, а подавлять её подчистую — и так увязнет в борьбе с нею, что ему станет уже не до хазар. И не будет Руси ни свободы, ни победы.
Навне эти сложности очевидны — но очевидно и то, что Жругр нужен уже сейчас. Однако Русомир упорствует. И взаимопонимание разлаживается. Русомир отдаляется от учительницы. Была она близкая и понятная, а теперь призрак Жругра отсекает её от ученика.
Да, тяжело соборице мчаться за Землёй вдогонку. Сначала планета велит учить народ одному, потом — другому, а Навна остаётся виноватой перед народом: получается, будто сама не знает, чего хочет, без очевидной всем причины меняет своё мнение и людей с толку сбивает. Куда уж проще тем соборицам, которые за Землёй не гонятся и со своими народами не ссорятся, тонут с ними в прошлом, из века в век внушая им одно и то же, хоть бы и безнадёжно устаревшее, зато родное и привычное. Однако, позавидовав им и пожалев себя, Навна вспомнила о своём уговоре с доброй Землёй и мудрым Яросветом, вспомнила свою судьбу — и все сомнения улетучились. Пусть другие соборицы живут как им угодно, а Навна должна оставаться самой собой, делать своё дело.
Однажды Навна и Русомир прошлись по Миру возраста [2] — со старшего конца.
Вначале видят, что вопрос о предполагаемом избрании князя мало кого волнует — головы людей заняты привычными делами лесной Руси. Но вот миновали уже середину Мира возраста — и, по мере того, как окружающие молодеют, обнаруживают среди них всё больше сторонников немедленного учреждения княжеской власти — как, впрочем, и ярых противников. Словом, вопрос о князе делается всё актуальнее. Навна шествует дальше. Русомир следует за ней, хотя всё менее охотно — они уже в детскую часть этого мира углубляются, к чему это? Наконец, когда навстречу попался мальчик лет десяти, им обоим хорошо знакомый (потому что очень умный и вообще многообещающий, а таких и соборица, и народный идеал помнят), Русомир иронически поинтересовался у спутницы:
— Может, у него спросим, какая власть должна быть на Руси?
— Конечно, — ответила Навна вполне серьёзно — подобного вопроса она и дожидалась.
Спросили.
— Не знаю, — ответил мальчик.
— Незачем и знать? — уточнил Русомир.
— Нет, обязательно надо знать, куда же без этого! — встрепенулся тот. — Только… не знаю пока.
Русомир несколько смутился — новой эпохой дохнуло, и не сразу нашёлся что ответить. Потом подсказал:
— Так старшие объяснят.
— Ну да… — вроде бы подтвердил парнишка, но каким-то мутным, неискренним выглядело это подтверждение.
— Он знает, — перевела его ответ Навна, когда мальчик остался позади, — что ничего тут старшие не объяснят, так что решать придётся без их указки, но разве прямо такое скажешь?
— Я так и понял, — кивнул Русомир. — Но это всего лишь ребёнок.
Навна остановилась и повернулась к нему:
— Пока ребёнок. А лет через 10, тем более через 20 или 30? Недолго осталось ждать, когда всё будет зависеть уже от этого поколения. Или разве он один такой? Спросим других?
— Спросим…
Русомир вышел из Мира возраста не таким, каким туда вошёл.
Не то чтобы он услышал от своих юных соотечественников нечто новое. Старшие говорили примерно то же. Но как говорили? Они ведь привыкли, что для разгрома Хазарии у Руси всё равно нет сил, а раз так, то единая власть не требуется, и разговоры про неё — ни к чему не обязывающая болтовня. Поговорить можно — но вообще все заняты текущими делами — делами нынешней лесной Руси, а за ними как-то особо и не замечаешь, что расклад сил меняется, Русь и впрямь может в близком будущем перейти в наступление, а коли так, то и вопрос о князе делается вполне себе практическим. А у детей инерции мышления нет, и раз уж они растут в такой обстановке, когда успешные рейды русских дружин в степь стали обычным делом, то вполне могут считать, что давняя мечта о возвращении в Поле близка к исполнению. Соответственно, они и перспективу единовластия воспринимают всерьёз — и всерьёз делятся на тех, кого она вдохновляет, и тех, кого она отталкивает.
Словом, народный идеал, по самой природе своей связанный прежде всего со взрослыми, в очередной раз убедился, как важно оглядываться на Соборную Душу, которая понимает и детей. И сделал вывод: совершенствовать лесную Русь — это сейчас значит прежде всего помогать людям разумно относиться к единовластию.
1. Глава «Добрая Земля».
2. О нём — в главе «В Мире возраста».