Страх тирании

    И Русомир предпочёл бы не спешить с наступлением в Поле. Русь толком не готова к введению единовластия — это бесспорно. И притом любой народный идеал прикипает к текущей эпохе и с трудом приноравливается к требованиям эпохи наступающей. А у Русомира к тому же никакого опыта подобной перестройки мышления: уходящая ильменская эпоха — первая, которую он проходит в качестве настоящего народного идеала, так что врос он в неё основательно, пропитался её духом, увлечён своим нынешним делом — и его больше тянет дальше совершенствовать лесную Русь, чем ломиться в Поле. Так не лучше ли повременить со Жругром?
    Навне эти сложности очевидны — но очевидно и то, что Жругр нужен уже сейчас. Однако Русомир упорствует. И взаимопонимание разлаживается. Русомир отдаляется от учительницы. Была она близкая и понятная, а теперь призрак Жругра отсекает её от ученика.

    Да, тяжело соборице мчаться за Землёй вдогонку. Сначала планета велит учить народ одному, потом — другому, а Навна остаётся виноватой перед народом: получается, будто сама не знает, чего хочет, без очевидной всем причины меняет своё мнение и людей с толку сбивает. Куда уж проще тем соборицам, которые за Землёй не гонятся и со своими народами не ссорятся, тонут с ними в прошлом, из века в век внушая им одно и то же, хоть бы и безнадёжно устаревшее, зато родное и привычное. Однако, позавидовав им и пожалев себя, Навна вспомнила о своём уговоре с доброй Землёй и мудрым Яросветом, вспомнила свою судьбу — и все сомнения улетучились. Пусть другие соборицы живут как им угодно, а Навна должна оставаться самой собой, делать своё дело.

    — Жругр нужен сейчас, — сказала она решительно. — А будем тянуть — уицраор появится без нашего участия, и это будет чужой нам уицраор на Руси — разве можно такое допустить? Чем сильнее становится Русь, тем больше желающих начать наступление на Хазарию — а значит, и сторонников единовластия. Хочешь, чтобы они стали объединяться сами по себе, без нас и против нас? Ну а угроза тирании — так я сама её не меньше тебя боюсь! Но со своим уицраором мы как-нибудь сладим — а вот если появится чужой… а он может появиться, ты на Волгу чаще поглядывай…

    Действительно, Низовская земля в состоянии хронической войны с хазарами и их вассалами, отчего низовцы гораздо острее, чем ильменцы, чувствуют потребность в твёрдой власти. И потому там немало желающих учредить княжескую власть — и в самом деле невесть что может выйти, если пустить такой процесс на самотёк. В общем, призрак чужого уицраора стал изрядно раздражать Русомира, так что тот всё-таки согласился, что свой уицраор нужен уже сейчас, и принялся внушать людям необходимость установления княжеской власти.
    Теперь он, можно сказать, сдвигается туда, где больше сторонников единовластия, на берега Волги и Оки. Однако найти с ними общий язык нелегко — ибо далеко не всякий усвоит его мнение об отношениях народа и власти.

    Вообще-то это мнение демиургов. Уже говорилось, как Яросвет растолковал его Навне ^[1]. А Русомиру он объяснил ещё раньше — и тот тоже усвоил суть дела раз и навсегда. Потому у Русомира отношение к вопросу о власти не какое-либо жёсткое и неизменное, как у огромного множества других народных идеалов, а демиургическое, то есть ситуационное: вообще-то лучше народовластие, но если жизнь заставляет, то допустимо и сколь угодно жёсткое единовластие.
    Если вообразить, что весь народ научился мыслить подобным образом, то получится следующее. Все добросовестно соблюдают те правила, на которых основано благополучие страны в данное время, но думают над их улучшением и притом понимают, что их, возможно, придётся подправлять и так, как не хотелось бы,  — если вдруг обстановка потребует. Словом, лояльность существующей форме правления никоим образом не равнозначна признанию её наилучшей, достойной существовать вечно.
    Безусловно, вообще-то это самый правильный подход к делу, применимый в любых обстоятельствах — если умеешь применять. Но многие ли умеют? Ведь тут необходимо хорошо знать обстановку в своей стране и вокруг неё (желательно на всей планете) и притом мыслить, исходя из общего блага. Сознавая, сколь это сложно, Русомир не требует от людей вести себя именно так, а всего лишь осторожно советует. А требует он сейчас лишь того, чтобы люди, выбрав князя, присматривали за ним, не доверяли ему бездумно. Но и такое требование выполнимо лишь для тех, кто хорошо ориентируется в обстановке, а таких мало.
    И ничего тут не поделаешь. Это вечная проблема Русомира, вытекающая из того, что он осмелился судить о власти так, как Яросвет и Навна, — а не так, как вообще у людей от веку принято. А не осмелившись, не стал бы русским идеалом — поскольку Яросвету с Навной именно такой и нужен. Вот и несёт свой крест — и сейчас по-настоящему ощутил его тяжесть.
    Не понимая толком Русомира, подавляющее большинство сторонников княжеской власти ориентируется вовсе не на него. Им ближе другой идеал.

    Жил когда-то в Низовской земле человек, получивший позднее имя Ладослав. Он приобрёл известность прежде всего тем, что дал собственное толкование единства Руси. Издавна считается, что оно, так сказать, растёт снизу: люди похожие — и желания у них схожи, отсюда и способность действовать совместно. А Ладослав решительно настаивал на том, что единство должно быть непременно скреплено и на самом верху: нет дома без князька, а народа — без князя.
    Понятие вольности, личной свободы каждого исстари считалось равноправным с понятием лада, единства народа. А Ладослав решительно поставил лад над вольностью — отсюда и его прозвище, со временем превратившееся в имя.

    Будь народ готов с умом использовать единовластие — пошёл бы за Русомиром. Но на деле никакой готовности нет — идея единовластия распространяется просто как реакция на внешнюю угрозу. А Навна знает из истории, чем такое запросто может обернуться: князь будет не ограничивать вольность насколько надо, а подавлять её подчистую — и так увязнет в борьбе с нею, что ему станет уже не до хазар. И не будет ни свободы, ни победы.
    Русомир стремится непременно заранее предотвратить такой поворот дела — а вот Ладослав об этом не беспокоится, поскольку твёрдо верит в благотворность единой власти самой по себе. Тут очевидное сходство его со Святогором — сколь ни противоположны их подходы к вопросу о вече и князе. Оба эти идеала догматичны, они держатся за своё во что бы то ни стало, не отступятся от своего, хоть бы из-за него и мир погибал. Как Святогор игнорирует то, что вече в неподходящих для него условиях ведёт к катастрофе, так и Ладослав не считается с тем, что таким же бедствием может обернуться единовластие.
    Для неискушённых в политике людей подход Русомира слишком заумен, они банально не привыкли думать    о подобных материях. Им понятны два простых, крайних решения: или безоговорочно доверять князю — или князя не должно быть вовсе. У сторонников второго варианта свой идеал — Волеслав.
    Раньше он был одним из лучших помощников Русомира, но теперь вышло из тени их главное разногласие. Волеслав уверен, что княжеская власть обернётся врагом похуже хазар — если даже князь поначалу принесёт некоторую пользу, то лишь для приманки, а затем всё равно начнёт работать только на себя и в итоге непременно продастся тем же хазарам — и всю Русь им продаст. Волеслав не мыслит жизни без веча. Он убеждён и всех убеждает, что только вольные люди, каждый из которых всегда думает своей головой, способны себя защитить, а без воли никакой лад не спасёт: ничтожества ничего хорошего не совершат ни поодиночке, ни вместе, будь их хоть тьма-тьмущая.

    От года к году раздрай растёт — и дело идёт к тому, что Русь разделится между Ладославом и Волеславом, а слишком рассудительный Русомир окажется ориентиром разве что для самых умных.

    1. Глава «Добрая Земля».