Лесная истина

    Впервые за последний год Навна чувствовала настоящий страх перед лесом. Не перед разными лесными опасностями, грозящими  внезапной и быстрой смертью, а перед самим по себе лесом. Он совершенно справедлив — и столь же беспощаден. Он не убьёт без вины. Но в него нельзя заходить, если не знаешь, как выйти. Зашёл — виноват перед лесом — и он тебя казнит. Причём не сразу — даст время на покаяние и раздумье, то есть проглотит и будет мучить, пока не умрёшь от голода и изнеможения. Если, конечно, не спасут или сам не поумнеешь. А Навну сейчас спасать, похоже, некому — так что надо умнеть.
    Прежде она не боялась леса, поскольку всегда знала, как вернуться, в какой стороне дом. И даже сегодня знала — ещё час назад. А полчаса назад хотя бы думала, что знает. А сейчас… да что уж себя обманывать — ясно, что заблудилась. Сколь далеко продвинулась к северу, в какую сторону отклонилась и насколько — можно лишь гадать, а значит, находится неведомо где, так в какой же стороне дом? Да в любой стороне он может быть! Ужас.

    Так что же, наугад идти?
    Но такое показалось ей не только неразумным, но и возмутительным, крайне унизительным: «Наугад одни дураки ходят, а я разве дура? Да у меня отец — самый умный человек на свете, так что неприлично мне быть дурой… Ну а не дура, так думай… решать за тебя тут некому».

    И кажется ей, будто дом где-то более-менее в западной стороне. И объяснение тому вроде рядом бродит — в виде призрака, но проникнуть в её сознание не может. Она его почему-то не впускает в свою голову, а почему — самой не понять.
    Потому, что на запад нельзя, поскольку там обры? Однако теперь Навна и востока боится не меньше, а ведь в какую-нибудь сторону идти всё равно придётся! Нет, дело в том, что призрак выглядит как-то отталкивающе — какой-то он ехидный, глумливый… причём изгаляется над предметом её гордости — умением ходить по лесу как по дому… Вот так и зудит: «Не знаешь ты леса, не знаешь, зря хвастаешься… Пусть детки тебя лесной богиней считают — но они же ничего не смыслят, а на самом деле не знаешь ты леса! Вот сознайся, что не знаешь, — тогда подскажу, как отсюда выбраться; а не признаешься — пропадёшь».
    И ведь никуда от этого призрака не деться — кроме него, общаться не с кем, он один хоть что-то подсказывает. И Навна начинает сомневаться: а может, она и впрямь не знает леса?

    А что значит для неё лес?
    В тот день, когда к ней прилетел теремок, она впервые прикоснулась к большому миру; можно сказать, от этого прикосновения теремок и родился. Она тогда обнаружила, что её родной мир на самом деле маленький, а вокруг него — безбрежность. Та примагнитила к себе страшно любознательного ребёнка — раз и навсегда. Навна хочет понять тот огромный мир — и младшим показать (в том-то и смысл!). Но первое — невероятно трудно, а второе — и подавно. Надо для начала ухватиться за какой-нибудь краешек большого мира.
    Вот за лес и ухватилась. Он рядом, в него всегда можно зайти — и притом он огромен, бесконечен, он вне родного мира Навны, ему безразличны человеческие мнения, он живёт по законам того громадного таинственного мира. А значит, понять лес — значит в какой-то мере понять и весь большой мир.
    Правда, сама Навна не смогла бы так логично обосновать своё увлечение. Ей просто всё сильнее хотелось гулять с младшими по лесу как по своему дому. Потому и просила отца научить.
    И научилась… или всё-таки нет?

    И вдруг она поняла, что в настоящем, действительно неподвластном людям лесу никогда не бывала. Лес, выход из которого заранее известен, — не настоящий дикий лес, а придаток человеческого мира. Пусть тут нет других людей — но есть нить Ариадны, знание о том, как выйти. Надо лишь уметь определять стороны света. Навна умеет. И лишь сейчас убедилась, что этого бывает мало. Такое умение не спасёт, если не знаешь, где находишься.
    А теперь её окружает действительно дикий лес, по-настоящему безразличный к людским мнениям.
    Будучи среди людей, зависишь более всего от их мнений. Делая что-то глупое вместе со всеми, будешь благополучен (а если из-за той глупости и вляпаешься в беду, то опять же лишь вместе со всеми — ну а всем скопом и выпутываться куда легче), а вот действуя разумно вопреки общему мнению, наверняка хлебнёшь горя. Таково всевластие мнений — фундамента человеческого мира. А для леса даже самые укоренившиеся, почитаемые за абсолютную истину мнения — прах и пыль, если они ошибочны. Не можешь определить, в какой стороне дом — погибнешь.

    — Согласна, не знаю я леса, — покаялась Навна перед единственным своим нынешним советчиком. — Так куда идти?
    — Влево надо забирать; а насколько — подумай хорошенько.
    — Что влево — ты мне с самого начала говоришь; но объясни, почему… ах, вот оно что…
    Призрак улетучился, и дальше Навна додумала самостоятельно:    «Конечно, вправо отклонилась, причём сильно! Со страху! Обров боялась, а леса нет, вот меня и толкало всё время подальше от дороги».
    Конечно, так и есть. Догадаться-то нетрудно — если посмотреть на дело беспристрастно. Но каково учительнице, которую младшие в самом деле почитали, кроме прочего, за лесную богиню, признать столь досадную ошибку!
    Но признала — и почувствовала, что лес опять становится своим, понятным.

    Дальше уже спокойно прикинула, сколько вёрст прошла, насколько могла уклониться. И какими бы приблизительными ни были эти расчёты, а выходило, что разумнее всего повернуть на северо-запад.
    «Да, кстати, и тень указывает туда же. Теперь пойду за ней — и больше уже ни за что не отклонюсь!»
    Вперёд — туда, где накормят и согреют, а главное, к своим детям — которым, кстати, будет о чём рассказать, особенно если добавить про встретившихся ей леших, медведей и прочих… пока рассказывает, пожалуй, и сама поверит… да они, пожалуй, и впрямь мелькали где-то за деревьями… Ну а почему не подходили? Так у них свои дела…
     Идёт она — медленно, с остановками, осматриваясь и прислушиваясь — за своей тенью, которая, впрочем, часто исчезает, поскольку солнце заслоняется то облаками, то деревьями; ну и ладно — в какой оно стороне, видно по небу, и путешественница уже неукоснительно следит, чтобы оно держалось за спиной.
    Через полчаса местность заметно пошла вниз — и вот уже впереди, на дне ложбины, журчит вода. Кукушкин ручей? Точно он — вон два больших мшистых валуна, их Навна хорошо помнит. Наконец она узнала, где находится, — и это непередаваемое чувство.

    Как выйти отсюда к граду (причём по возможности незаметно), сообразить было нетрудно.
    И вот впереди между деревьями уже просвечивает поляна — та самая, своя.
    А почему Навне не по себе? Обров вроде не видать и не слыхать — а ужас (какой-то другой, новый) с каждым шагом всё сильнее, прямо ноги заплетаются и глядеть вперёд жутко. И вдруг огромное облегчение и неописуемая радость — вот оно, родное гнездо, стоит посреди поляны, цело и невредимо.
    Но Навна ведь вроде и так была совершенно уверена, что тут всё в порядке? Чего же так восторгаться тому, что заранее было ясно? Так — да не совсем так — а пожалуй, что и совсем не так. Сейчас она наконец позволила себе признаться в том, что до сих пор боялась увидеть на месте родного града гарь и трупы. Она шла к дому, запретив себе думать о том, что дома, возможно, уже нет.