Свобода

    Навна приостановила путешествие по прошлому, выбралась в настоящее и осмысляет новые сведения, стараясь перемолоть их в живую воду для брата. Иначе говоря, уточняет, каким должен быть свободный человек в наше время, когда везде рыщут уицраоры и пожирают всякого подозреваемого в свободолюбии.
    Сейчас сохранить свободу — то же, что сберечь огонь под ливнем. Из чего соорудить укрытие для неё?

    Только из неё самой. Пожертвовать какой-то второстепенной свободой, без которой пока перебьёмся, выковать из неё броню для главной, настоящей свободы.
    Для многих народов такая броня — горы, леса, болота, да и само по себе пространство. Уйти куда-нибудь подальше от Поля ради спасения от врагов значит пожертвовать частью свободы — а именно правом жить на земле предков. Что ж, если считать эту часть второстепенной, то такое решение годится.
    Однако славянам оно не подходит. Они уверены, что настоящая воля — та, что защищена собственной силой, а не лесами или горами. Для них воля — только в Поле.

    А в словенской дружине — самые-самые славяне, так что у них такая уверенность особенно крепка. И они давно знают, какую именно второстепенную свободу следует положить на алтарь — свободу каждому заниматься чем-то своим.
    Ведь люди собираются в словенскую дружину не для того, чтобы просто заниматься каждый чем ему вздумается. Нет, они собираются для того, чтобы совместными усилиями вернуть себе землю предков. Каждому из них не нужна свобода лежать на лавке или, скажем, плести корзины; ему нужна свобода участвовать в войне за Поле, именно в этом проявить себя — и заслужить почёт и вообще всё что угодно.

    Отсюда ясно, каково понятие о свободе у того же Радима.
    Он отнюдь не видит угрозы свободе в самой по себе обязанности исполнять приказы тех, кто главнее; они ведь главнее потому, что полезнее для общего дела, ближе к словенскому идеалу, — и подчиняться им не зазорно. Зазорно будет лишь тогда, когда на самом верху окажется не тот, кого свободные словене признают лучшим, а некто иной, да ещё и окружит себя теми, кому он лично почему-то доверяет, а не теми, кого в дружине почитают за лучших.
    Вот почему Радима ужасает перспектива появления князя, который получает власть по наследству и может править по своему усмотрению, возвышая кого пожелает. Подчиняться тем, кого не признаёшь лучшими, чем ты сам, — вот что невыносимо для последователя Святогора.
    А между тем Яросвет именно на этом настаивает.

    А почему его не слушают, во что — если зрить в самый корень — дело упирается?
    Уверенность свободных словен в их праве менять воевод по своему усмотрению основана (кроме прочего) на уверенности в том, что они способны разобраться, хорошо воевода руководит или нет, а вот эта уверенность держится, в сущности, лишь на непомерном самомнении. Конечно, это объяснимо: крайне тяжело ведь признать, что ты попросту неспособен со знанием дела судить о том, хорошо ли справляется со своими обязанностями воевода. И словенская дружина всячески отрицает такую свою неспособность.
    И что делать?

    Сначала — на себя глянуть. Сама Навна тоже когда-то верила, что мы самые сильные и умные, так что не нужен нам никакой князь. А потом… обры, ночь в буреломе, растерянный Святогор, горящий теремок — и полёт на Жарогоре. Да, тогда она признала, что без князя богатыри нас не защитят. А признала в конечном счёте потому, что у неё дети (пусть какой-нибудь зануда уточнит, что не свои, — ничего это не меняет), а они должны расти под надёжной защитой. И Навна отвергнет любую — хоть бы и с пелёнок намертво в её голову вколоченную — аксиому, если поймёт, что та грозит её детям гибелью.
    И Радим повернётся к Яросвету именно для того, чтобы спасти сестёр. Надо упирать на то, что без него Навна их выручить не сможет — и тогда, рано или поздно, он откажется от нынешнего самодовольства, переступит через святогорову аксиому. Точно переступит — Навна это знает наперёд.

    А ещё лучше, если на такое преображение окажется способен сам Святогор.
    А может, и впрямь способен?