Путь к счастью
Суть христианства Навна уяснила при первом же знакомстве с ним[1]: если всех любишь и потому всем помогаешь, то будешь счастлив (не в земной жизни, так в небесной). Ведь есть высшая сила, которая рано или поздно вознаграждает каждого за добрые дела — особенно если те совершаются бескорыстно, из любви.
Само по себе это для Навны было отнюдь не ново. Она же с раннего детства верит, что живёт в добром мире[2]. Преисполненной любви ко всему и всем Навне казалось само собой разумеющимся, что добрых ждёт счастье.
Но другие ведь так не считают. Они если и поверят в такое доброе устройство мира, то разве что при наличии серьёзного обоснования. А вот такового до христианства как раз и не было.
Правда, надежда на подобную высшую справедливость так или иначе просвечивает в самых разных религиях — но неизменно находится в тени других идей, гораздо более приземлённых и доходчивых. Отчётливее всего она просматривается, пожалуй, в зороастризме и иудаизме — но даже там не преобладает, и притом эти религии настолько привязаны соответственно к персам и евреям, что стать светочем для всего человечества никак не могут. А в буддизме идея всеобщей справедливости увязана с концепцией переселения душ, глубоко чуждой славянам и родственным им народам (то есть европейцам, обобщённо говоря). Так что для Руси (а значит, и для Навны) всё перечисленное заведомо не годится.
А у самих европейцев что было до проповеди Христа? Много чего — но тоже не подходит. Достаточно вспомнить, как представляли себе мир создатели самой развитой европейской цивилизации — греки и римляне. Сколь бы разительно ни отличались эти два народа, а насчёт устройства мира сходились на том, что всем правит Судьба, стоящая даже выше любых богов. А она равнодушна ко всем, разбрасывает счастье и горе вслепую, а посему никаким гарантом справедливости не является.
В общем, мысль о торжестве добра в мире выглядела благим пожеланием, но никак не отражением реальности. И получалось, что тот, кто всех любит и делает всем добро, сам останется ни с чем и погибнет. Так что лучше не стремиться творить добро, а чтобы не возникало такого опасного соблазна, лучше никого и ничего не любить. Любовь подавляется страхом.
Христианство ударило по такому страху. Добровольное распятие Богочеловека Христа ради искупления грехов рода человеческого — доказательство того, что Бог безмерно любит людей, а значит, воздаёт (пусть даже лишь за гробом) каждому в зависимости именно от того, как тот сам относится к другим людям. Словом, любовь всемогущего Бога к людям — залог того, что и для каждого человека любовь к другим людям — вернейший путь к счастью.
Эту сторону христианства Навна легко усвоила бы и в детстве. А вот другие стороны ей даже в небесной жизни открывались медленно и трудно. Суть основных сложностей можно сфокусировать в одном вопросе: а зачем, к примеру, Симеон Столпник сорок лет страдал на своём столпе?
Правда, даже этот вопрос не был для Навны изначально совсем уж неприступным. Она ведь сразу уловила некое сходство земного пути Симеона (как и, конечно, множества других христианских подвижников) со своим собственным. У обоих земной путь — разбег для взлёта в жизнь иную, где они будут значить несравненно больше, чем значили в мире дольнем. Но Симеон взошёл на столп осознанно, как Христос на крест. Тогда как Навна не искала страданий и вообще не считала свой земной путь всего лишь подготовкой к иной, настоящей жизни. Земная жизнь и представлялась ей вполне настоящей. Навна тогда не думала ни о каких небесах и уж подавно туда не спешила, будучи накрепко привязана к миру сему — прежде всего любовью к своим детям. Забота о них и стала тем добрым делом, на котором душа Навны расцвела, созрела для будущей великой миссии, — но это же произошло бессознательно.
Впрочем, этот вопрос разрешился сам собой, когда Навна оказалась на небесах; естественно, отсюда её земной путь виден уже именно как взлётная полоса, а потому и подвижничество Симеона стало ей отчасти понятным. Но лишь отчасти. Оставалось другое сомнение: а точно ли такими аскетами движет любовь к людям, не ищут ли они счастья просто каждый для себя?
Ведь сама по себе идея достижения вечного счастья через муки в земном мире существовала задолго до проповеди Христа. Мол, мир наш — грязь, и чем чище душой тот или иной человек, тем сильнее он стремится вырваться из этой зловонной жижи и навсегда забыть о ней в небесном блаженстве. Сам добыл себе жизнь вечную — а о людях с какой стати должен печься, тем более если те сами о спасении своих душ не заботятся?
Такие сомнения рассеивались лишь по мере того, как Навна начинала действительно сознавать себя Соборной Душой, а значит — по-настоящему понимать, сколь трудно побуждать людей жить по-людски. Лишь тогда стало вполне ясно, насколько важны в христианском мире монахи, отшельники, юродивые, мученики — словом, те, кто жертвует всем земным (а то и превращают своё земное существование в сплошную пытку) ради небесного счастья.
Помогать другим трудно (да что там помогать — иной раз трудно удержаться от соблазна поживиться за счёт ближнего) — ну а Царствие Небесное невидимо; не выдумано ли оно? Такие подозрения, поддерживаемые могучим эгоизмом, всегда подтачивают сам фундамент христианского мира. А глядя на аскетов, обычные люди гораздо твёрже верят в реальность загробного воздаяния и твёрже следуют заветам Христа.
Так что в целом христианство Навне давно понятно (за исключением того, о чём пойдёт речь в следующей главе). Правда, до последнего времени она смотрела на него несколько отстранённо — как на идейную основу другой (пусть и не очень чужой) цивилизации. Ведь пока шла борьба за Поле, такая миролюбивая религия на Руси не приживалась. Но с разгромом Хазарии начала прорисовываться перспектива более мирной жизни. Наметившийся переход Руси к мирному развитию неизбежно предполагал вписывание в европейскую цивилизацию, а оно невозможно без усвоения веры, ставшей стержнем той цивилизации.
Но Соборная Душа не может просто взять да и принять какую-то веру из политических соображений. Она должна и вправду поверить — вместе с народом.
Так что пора прояснить то, что остаётся непонятным.
1. Глава «Небесная крепость».
2. Глава «Добрая Земля».