Растерянность

    А чем более всего страшна нынешняя явь?
    Тем, то перестала быть понятной.

    До вторжения монголов ход событий на Руси определялся большей частью внутренними силами, так что можно было более-менее разобраться, что и почему происходит. К примеру, если Новгород способен избегать внутренних распрей и вести разумную политику, то это вполне обеспечивало его безопасность. То же относилось к другим крупнейшим городам, а в значительной мере — и к более мелким. А мир на всей Руси зависел большей частью от согласия между князьями. Словом, благополучие людей явно обуславливалось их способностью мирно уживаться друг с другом. Живите дружно — и будете жить хорошо. Сколько бы ни случалось исключений из этого правила, оно сохраняло свою силу, пока Русь была достаточно защищена от вмешательств извне.
    Присматриваться к происходящему в чужих землях было тогда делом второстепенным. Если и возникнет там какая-то угроза, углубляться в изучение её причин и характера необязательно: всё равно в худшем случае она проявится в виде некого нацелившегося на Русь войска — но мы его отразим, потому что самые сильные. Помешать способна разве что большая трещина в княжеском братстве — а это, опять же, внутреннее дело.
    А теперь умение мирно договариваться между собой уже отнюдь не гарантировало благополучия — от Степи это больше не защитит. Жизнь стала какой-то рваной, непонятной, ход событий мало зависит от действий людей. Что с нами будет — решается не нами, а где-то там. Вот в чём ужас, вот откуда ощущение, что мы свалились в пропасть. Русь стала обочиной чуждого ей мира, оказалась игрищем чужих, нерусских сил.

    Народ по-прежнему равняется в основном на Русомира, Ладослава и Волеслава — а те тоже в растерянности, вот только она у каждого своя и проявляется по-разному.
    У Волеслава она наиболее очевидна и безнадёжна. Он теперь вовсе замкнулся в Новгородской земле, растеряв остатки своего влияния за её пределами. Ладослав всё надеется на изменение обстановки, но та меняться не хочет — и он в смятении. Они пятятся перед новой устрашающей реальностью — и впереди оказывается тот, кто пусть и не может шагнуть вперёд, но хотя бы не очень пятится, —  Русомир.
    У него готовой стратегии тоже нет — но есть готовность её искать. Ведь Русомир похож на Яросвета и Навну тем, что его тоже ничем нельзя обескуражить полностью, ибо он тоже не привязан намертво ни к какой жёсткой схеме, а стремится действовать по обстановке, какой бы та ни оказалась.

    Но как он признает, что великий князь должен действовать, исходя из обстановки в мире вообще? Это нечто совсем новое — непривычное и гнетущее. До сих пор действия власти определялись её видением обстановки на Руси и вокруг неё. Естественно, власть глядит на страну под иным углом зрения, нежели народ, но различие не слишком велико уже потому, что все смотрят на одну и ту же страну. А если власть будет исходить из ситуации во всём мире, то есть из того, что для народа дремучий лес? Это же открывает простор для полнейшего произвола со стороны правителей.
    — Да на самом деле, — беспокоится Русомир, — это означает всего лишь то, что Жругр будет вытворять что вздумается, а я и возразить ничего не смогу, поскольку не понимаю, что там во всём мире творится.
    — А что ты предлагаешь взамен? — вопрошает Навна.
    Нечего тут предложить. Русомир обречённо ответствует:
    — Может, всё ещё вернётся назад…

    На столь крутом вираже истории Русомир вылетел из жизненной колеи и теперь ошалело озирается назад, на прошлое, цепляется за него, не в силах глядеть вперёд. И тем самым отрывается от устремлённой в будущее Навны.
    Сейчас она остро чувствует, насколько русское мы, венцом которого является она сама, отлично от русского мы, на вершине которого Русомир. Второе гораздо более инерционно, привязано к устоявшимся понятиям.
    Те мы, что равняемся на Русомира, слишком ценим своё право оставаться такими, каковы есть, жить так, как привыкли. А те мы, что непосредственно соборны с Навной, острее чувствуем страх за оказавшуюся под угрозой гибели Русь и для её спасения готовы жить по-другому, стать другими.
    А другими стать трудно; в данном случае — трудно настолько, что велик соблазн просто отрицать необходимость этого. Отсюда вырастает пустая надежда: мол, скоро монголы передерутся между собой, а разрозненные орды не страшны для Руси, справлялись же с ними раньше, — словом, всё вернётся на круги своя; надо просто переждать недолгий период единства степняков — аки вьюгу. А коли так, то зачем нам самим перестраиваться под нынешние преходящие обстоятельства? Именно так рассуждает оглушённый монгольским ударом Русомир.
    Русомиру невдомёк, что Великая степь изменилась навсегда и не бояться её Русь теперь сможет лишь тогда, когда сама преобразится — а русский идеал в первую очередь. Для Русомира суть битвы Земли с Ясаором заслонена частностями, происходящее выглядит как нагромождение случайностей.

    — А ведь он, возможно, и впрямь не разберётся, — сказала Навна Яросвету. — Сам-то разобрался бы, но тут такое давление снизу, что и не знаю…