На верхнем дне

    Навна отправилась в свой Мир жизненного пути. Выглядит тот тоскливо: Ближнего рая больше не видать — гармоничное развитие Руси невозможно, пока не устранена зависимость от внешней силы.
    Получается, Навна очутилась в огромной яме, вырытой на её жизненном пути Ясаором. И теперь там осматривается, словно в темнице. Ясно, что стряслось ещё не наихудшее. Ведь во дне пропасти зияет другой, вовсе бездонный провал — вот куда Навну вообще-то хотели скинуть, разорив Русь дотла. Но эта угроза миновала — во всяком случае надолго, и Навна удержалась на, так сказать, верхнем дне пропасти. Для начала уже и тому рада — но теперь пора прикинуть, как отсюда выбраться. Разумеется, не назад в прошлое; надо пересечь эту прорву. Так что дальний её край — как бы ещё одна райская гора. В том смысле, что тоже неприступный с виду обрыв, на вершине которого то, что по сравнению с нынешним положением можно считать раем. Вот только, увы, сейчас для Навны рай — не достижение некой невиданной высоты, а всего лишь возрождение того, что ещё недавно казалось обыденным, — защищённости Руси от внешних врагов.
    На верхнем дне Навна удержалась с помощью Джучиора. Ему ведь нужна богатая и мирная Русь — чтобы дани брать побольше. Сбрасывать Навну на нижнее дно он не хочет, но и выпускать из пропасти — тоже. Ему нужно, чтобы она смирно и безвылазно обреталась тут, на верхнем дне. И ей действительно ничего лучшего не остаётся, пока Яросвет не проложит тропу, по которой можно взобраться наверх.

    Проложить её — значит подогнать план, который имелся до монгольского нашествия, под новую обстановку, а именно под тот факт, что единая власть в Поле уже появилась — без нашего участия, нерусская.

    — Мы со временем заменим эту власть на русскую, — пообещал Яросвет. — Она победит, потому что будет прочнее ордынской — у нас ведь уже есть обычай передачи власти непременно по закону.

    Да, тут между русскими князьями и Чингисидами действительно огромная разница.
    Какие бы нарушения права ни возникали порой при лествичном порядке, они воспринимались именно как нарушения, а вовсе не как норма; постулат о том, что власть должна переходить из рук в руки именно по закону, за два века прочно укоренился в русском сознании.
    А Чингисиды полагают, что могут распределять власть между собой сами, не руководствуясь никакими жёсткими правилами; и их подданные с этим согласны. Никаких определённых законов наследования власти нет. Насколько это разумно? С одной стороны, договориться по-хорошему часто не удаётся — и возникают кровавые смуты. С другой, смуты эти пока, как правило, не слишком опустошительные, и обычно в итоге власть берёт тот, кто может твёрдо ею распоряжаться.
    Лучше такой порядок лествичной системы или хуже — вопрос сам по себе пустой; у них просто разное назначение: лествица — для мирного развития, а система Чингисидов — для войны. Порядок при ней относительный — зато она позволяет сильному лидеру сосредоточить в своих руках огромную власть, бесчисленные войска. Тут нет ограничений, которые мешали по-настоящему развернуться тому же, к примеру, Мстиславу Удатному. И то, что Орда сейчас намного сильнее Руси, прямо из этого вытекает. Так сейчас — а потом?

    Для Яросвета это не тайна:
    — Поле достанется в конце концов тому, кто обеспечит его жителям прочный мир, что возможно лишь при устойчивом единовластии, с чётким законным порядком престолонаследия. В Орде для такового нет основы, создавать её — дело очень долгое, а время не ждёт. Зато у нас основа уже есть, вопрос лишь в том, чтобы из нынешней, лествичной законности вырастить законность, на которой будет держаться единовластие. И когда вырастим, тогда все в Поле, кому в самом деле нужен мир, будь то русские люди или нерусские, признают, что правитель должен быть именно русским.

    Навна такой план уяснила легко — ведь Яросвет, как то часто бывало, коротко и ясно изложил то, о чём она и сама догадывалась. Однако кое-что её смущает:
    — Хорошо, создадим русское единовластие — но ведь Поле-то будет совсем не таково, как мы раньше рассчитывали, а с Джучиором и привыкшим к нему населением… Непросто будет такое Поле взять в руки.
    — И потому придётся дать Жругру очень много воли — ещё больше, чем первому.

    Навна тяжко вздохнула. Никакому Жругру она не собиралась давать столько воли, сколько первому; а уж чтобы ещё больше — у неё от такой перспективы волосы шевелятся.

    — Да меня и первый никогда по-настоящему не слушался — а теперь что, получится полёт на неуправляемом Жругре? Это как вообще? Залезть на дикого коня, чтобы он меня — даже если не сбросит — таскал куда ему вздумается? А управлять таким Жругром как, на что опереться?
    — На то, что ему деваться тоже некуда. Он родился в пропасти и с мечтой вылезть наверх. Тебе без него отсюда не выбраться, но и ему без тебя — тоже. Он будет держаться за тебя не меньше, чем ты за него. Вы придавлены друг к другу жизнью, у вас одна цель — вот в чём дело.
    А ведь и впрямь: прежние Жругры такой беды не знавали — они рождались свободными от власти чужих уицраоров. А этот хоть и вынужден держаться за Джучиора, но всё равно страдает от своего подчинённого положения, жаждет обрести волю. Подчинение Джучиору для него гораздо тягостнее, чем — пока предполагаемое — служение Навне, так что не станет Жругр её сбрасывать.

    Теперь хотя бы ясно, что делать. Тут, в пропасти, Навна трепещет перед степными монстрами, а там, наверху, в светлом будущем, снисходительно их озирает, восседая на Жругре, который ещё сильнее их. А то, что он будет столь ужасен… да ладно, любой Жругр уже по определению пригоден для того, чтобы Навна на нём ездила, такова судьба династии Жругров, а потому не стоит бояться. Всё будет как надо… мы ведь всех сильнее. Мы с доброй Землёй.
    И Навна улетела в то чудесное будущее — покататься на своём всемогущем Жругре среди свирепых степных уицраоров, нисколько их не боясь. Ощущения непередаваемые… и сколь же страшно возвращаться оттуда в явь.