Мечта и явь

    А за окнами теремка Навны цветёт Земной рай, и очень хочется, чтобы вся Русь двигалась к раю на предельной скорости. Вроде обстановка тому благоприятствует.
    Конечно, защищённость от внешней угрозы даже в северных лесах лишь относительная, а в не таком уж далёком будущем нас ждёт великая война с Хазарией — и тогда без Жругра не обойтись. Всё это верно — но ведь пока ожидаются несколько десятилетий весьма мирной жизни, и грех не использовать их для рывка в сторону Земного рая. Надо сделать жизнь гораздо более человечной, построить тут мир, где главное условие счастья — жить дружно. И самыми полезными и уважаемыми людьми всё-таки станут умеющие всех понять и всех примирить. К тому же такому сплочённому народу гораздо легче будет держать в узде княжескую власть, когда таковая появится.

    Навна в задумчивости рисует Русь в виде круга, в центре которого — Русомир, а по всему периметру — люди, каждый со своей отчиной. А окрест рыщет хаосса, стараясь прорваться внутрь, дабы натравить всех на всех. Когда разгорается большая распря — это и есть прорыв хаоссы сквозь кольцо отчин. А поскольку подобное случается часто, то вся страна провалилась бы в хаос, не будь власти, которая в случае чего вмешается и силой заставит враждующих примириться на продиктованных ею условиях. Так что рядом с Русомиром Навна изобразила грозного воеводу, который заделывает каждую брешь, пробитую хаоссой в кольце отчин. Естественно, тут же размечталась — воображает, что Русомир становится всё совершеннее, а влияние его на народ — всё действеннее; миротворцы — всё мудрее и сплочённее, а народ внемлет им всё прилежнее, по мере чего прорывы хаоссы становятся всё реже и слабее — и наконец полностью прекращаются, а воевода истончается, пока не исчезает вовсе — за ненадобностью. Он лишь на войне должен предводительствовать, а внутренний мир от него не зависит.

    Вот как должно быть. А насколько трудно такого достичь, Навна наглядно убедилась во время одной большой распри, в которую оказался вовлечён сам Волх — причём не только как воевода.

    Даже сам Волх не мог вполне защитить своих близких — причём от взора небесной учительницы не укрывалось то, что тут более всего защита от их же собственной узости мышления.
    Вокруг Волха сложился круг людей, тесно с ним связанных — родством или делом. И они зачастую склонны без меры пользоваться близостью к воеводе для извлечения всяческих выгод. Навна отлично видит, чем такое чревато. Забирая себе слишком много почёта и власти, такой своего рода клан Волха тем самым противопоставляет себя остальному народу, создаёт вокруг себя кольцо зависти и неприязни. И наконец возникшая на этой почве ссора обернулась убийством. А за него надо отомстить — и следует целая череда кровавых стычек, распря грозит перерасти в междоусобную войну.
    А Навна смотрит на это сквозь призму своей войны с хаоссой. И видит, что все участники распри очутились во власти хаоссы. Хотя большинство из них — приличные люди, сами по себе вовсе не склонные путаться с хаоссой. Они всего лишь, следуя заветам Дингры, стремятся безоглядно помогать более близким против менее близких. Навна силится втолковать им, что чужой, которого ты убил в отместку за кого-то из своих и которого ты ни во что не ставишь, тоже для кого-то является самым близким, а ты для него ничего не значишь. Но мало кто понимает.

    Волх тем временем, разобравшись в этой заварухе, вынес справедливое решение, не различая своих и чужих. Но его не поняли ни свои, ни чужие.
    С точки зрения обычного человека, в случае столкновения с кем-либо мы (обычно это та или иная кровнородственная группа) должны сплотиться, проникнуться чувством своей безусловной правоты и бить противника до полного истребления. Не потому, что так разумно, а потому, что это самый простой, привычный, общепонятный подход к делу. У каждой из враждующих сторон своя правда. Кровь своих для них — кровь и есть, кровь чужих — вода; за своих стремятся отомстить (часто — не соблюдая никакой меры), чужих считают убитыми поделом и не заслуживающими возмещения. Обе стороны ни о какой общей русской правде слышать не желают, держатся каждая за свою правду. Каждая сторона ожидает от Волха решения, именно её полностью устраивающего, — а он судит, исходя из блага всей Руси, что мало кому понятно. Так что свои обвиняют Волха в измене, пренебрежении родством и дружбой, а чужие — в пристрастии к своим.

    И Навна скорбно признаёт, что Волх-примиритель здесь не преуспеет — только Волх-воевода.
    Действительно, не сумев убедить враждующих в справедливости своего вердикта и видя, что распря всё ширится, Волх перестал уговаривать, ограничиваться ролью судьи, напомнил, что он воевода, потребовал от всех подчиниться его решению под угрозой смерти. Подчинились — деваться некуда. Тут страх внушает не столько сам воевода с его небольшой дружиной, сколько то, что его право судить по своему усмотрению освящено обычаем, отчего не вовлечённое в распрю большинство народа поддержит воеводу, задавит упорствующих. Кровопролитие было прекращено — но отнюдь не оптимальным способом.
    И даже не в этой отдельной распре дело, а в том, что стало ясно: так будет и в других подобных случаях, то есть мир на Руси возможно поддерживать лишь с помощью власти.  
    Мечта о рывке к Земному раю становится призрачной. Навна так этого жаждет — и вот её окатило студёным душем. Она скорбно признаёт: без власти мы и в лесах не проживём, перережем друг друга; леса защищают нас от хазар — но не друг от друга.
    И мечта улетучивается, на прощание сулясь осуществиться когда-нибудь в далёком будущем. Затем опять возвращается, побуждает Навну ещё под каким-то новым углом зрения разглядывать Русомира — а может, вот таким образом уже сейчас научить его поддерживать мир без вмешательства власти? И опять оказывается, что невозможно, — но очень уж хочется; так что та мечта возвращалась часто, всё тормошила Навну. И после каждого набега мечты становилось всё яснее, что ничего тут пока не светит.

    В конце концов Навна всё же признала: стать столь дружной Русь сможет разве что через много веков, а пока для этого нет основы. О другом теперь следует думать — о возвращении Поля; эта мечта выглядит гораздо более достижимой, и чем дальше, тем достижимее — Русь становится всё сильнее.