Нянька

    Приземлившись у Ильменя, Навна скоро в полной мере прочувствовала, каково нянчить новорождённую кароссу. Дингра росла еле-еле и часто болела.
    Сама по себе такая напасть была ожидаемой. Навна давно знала, от чего зависит состояние кароссы^[1], и заранее настраивалась на то, что Дингру придётся денно и нощно оберегать от гибели. Но на деле смерть подбирается не с одной стороны, как раньше предполагалось, а с двух.

    С одной стороны грозит то же, что сгубило всех предыдущих Дингр. Для словен Ильменская земля — не более чем очередной тыл для войны с хазарами. Мало-мальски тут закрепились — и вновь занялись набегами на юг, всё надеясь разжечь всеобщее антихазарское восстание. На серьёзное обустройство ильменского гнезда у них не остаётся ни времени, ни сил; да и желания такого особо нет. Не слишком беспокоит их и то, что выведенные из себя хазары постараются в конце концов добраться до этого гнезда, чтобы его разорить. Разорят — в другое место уйдём, и все дела. Такой образ мыслей настоящих словен Навне с детства ведом, она вообще-то и сама жаждет немедля оторвать башку Хазаору. Но у неё Дингра на руках — а такой заморыш при разгроме ильменского гнезда погибнет неминуемо; от одного взгляда на кароссу вся воинственность улетучивается из головы Навны без следа.
    Но это всё привычно (аж до боли); причём как раз на севере данная угроза заметно слабее, чем рядом с Полем. Зато налицо ещё другая, проистекающая как раз из того, что Хазаор далеко.

    Последнее выглядело бы парадоксом, будь тут обычная каросса. Но Дингра — как бы дочка Святогора: её племя складывается вокруг словенской дружины, а та вдалеке от Поля рискует зачахнуть. Ведь её отношения с ильменцами непросты.
    Причём загвоздка не в какой-то враждебности со стороны ильменцев — они как раз ценят дружину, помогающую им против их врагов. К тому же ильменцы делятся на племена, каждое из которых больше заботится именно о себе (это явление привычное; кстати, у главных противников ильменцев — кривичей — подобная раздробленность ещё сильнее), а потому и отношения со словенами выстраивает тоже в основном самостоятельно, и те не опасаются, что вдруг поссорятся сразу со всеми ильменцами. А угроза дружине исходит от самого по себе образа жизни ильменцев (а вернее, вообще всех славянских племён, обосновавшихся вдалеке от Поля).

    Вот спорят ильменец со словенином. Первый иронизирует:
    — Вы так гордитесь тем, что никого не боитесь, а сами сюда прибежали от хазар. А мы ни от кого не бегаем. Это мы никого не боимся, а не вы.
    — В лесу спрятались, — в тон ему отвечает словенин. — Тоже мне храбрецы.
    — Мы не прячемся, мы просто живём.
    — Прячетесь. Хазары на вас не нападают потому, что они вас не боятся. Вы отдали им наше Поле, не желаете за него воевать, вот хазары вас и не трогают. Мы тут на время спрятались — а вы навсегда.
    — Да не спрятались мы, а просто живём там, где нам удобнее, — и никого не боимся.

    Вроде бесплодный обмен мнениями — всё равно ни тот, ни другой не уступит: люди взрослые, каждый упёрт на том, что усвоил сызмальства. Но вот стоит в сторонке юный сын того словенина, в разговор старших, естественно, не влезает — и однако же мотает ильменские доводы на свой будущий ус. Что для отца вздор и мерзость, то для сына — заслуживающая внимания альтернатива. Да, авторитет отца и вообще старших силён, но и влияние обстановки, в которой сын растёт, тоже сильно — и неизвестно, что перевесит. И таких сомневающихся ребят очень много.
    Сама по себе эта проблема присуща словенской дружине изначально и вытекает из недостижимости цели. Нет-нет да и возникнет у начинающего самостоятельно соображать парнишки мысль вроде такой: «А чего мой отец добился, всю жизнь воюя? Да и у других не лучше. Неужто и со мной так будет?» И часто такие сомнения оборачивались тем, что проще всего списать на банальную лень. Вот не ленив малец по натуре, и вроде верит, что надо следовать непременно путём Святогора (у ребёнка обычно и выбора-то нет), но подсознательно чувствует, что путь тот ведёт не к счастью и славе, а в никуда, — а отсюда ощущение, что тут какая-то бессмысленная суета вместо дела. И неохота готовить себя к такому поприщу.
    Но раньше это обычно касалось лишь меньшинства детей, да к тому же ребята с таким настроем если и оставались в дружине, то лишь на вторых ролях — куда уж им конкурировать с теми, кто вдохновлён идеей Святогора по-настоящему. Словом, тут хроническая, но не опасная болезнь дружины. Однако она очень обострилась, когда перед глазами появилась заманчивая альтернатива в виде образа жизни ильменцев. Налицо опасность, что ребята, подрастая, будут разбегаться из дружины, находя себе невест среди ильменцев и уходя в их роды и племена.
    Причём Святогор не слишком беспокоится, рассчитывает восполнять такого рода потери в дружине привычным способом — за счёт тех ильменцев (да и кого угодно), которые в своих племенах не могут ужиться. Так что Святогор эту беду переживёт. А вот Дингра — нет. Она же связана именно с потомственными словенами — поэтому каждый уходящий (и каждая уходящая — ведь каросса, в отличие от Святогора, страдает от ухода не только словен, но и словенок) уносит с собой частичку жизни Дингры.

    Как же провести юную кароссу между двух смертей?

    1. Об этом — в главе «Дингра» — и следующей.

    Примечание. Этой главе хронологически предшествует Пролог.