Возвращение

    Ильменское гнездо становилось всё сильнее и многолюднее, а дружины, временами вылетавшие из него к Полю, жалили хазар всё больнее. И хазары задумывались о том, как пробиться-таки к этому — с их точки зрения — разбойничьему логову и обезвредить его. Наконец — лет через сорок после приземления Навны на Ильмене — они предприняли большой поход. Известие о нём вызвало большие раздоры. Многие из ильменцев винят словен в этой беде и подумывают, не перекинуться ли ради спасения на сторону хазар. А многие из словен, опасаясь такого удара в спину, уже помышляют убраться отсюда ещё куда-нибудь. Что ж, дружина налегке уйдёт, а её неповоротливый семейный обоз хазары точно догонят. И Хазаор убьёт Дингру.
    Навна в ужасе наблюдает, как к её подопечной ползёт похожий на гигантского паука Хазаор со стеклянными глазищами. В памяти всплывают жуткие воспоминания из концовки земной жизни — пожирающий тогдашнюю Дингру Кощей.
    — Сейчас ты достучишься до Волха, — подсказал ей Яросвет. — Я уже внушил ему, что мог, а теперь он поймёт, что ему не хватает не каких-то новых гениальных идей, а самой обычной соборности с тобой и народом. Поймёт — ему деваться некуда.

    В самом деле, видя Русь на грани гибели, Волх и на себя глянул очень критически.    Вот когда кудесник премудрый^[1], размышляя о том, быть ли теперь ильменскому гнезду словен явью или небылью, признал, что без помощи свыше не справится, и погрузил пронзительный взор в небеса в поисках опоры. И различил наконец в синем небе синие глаза Навны, полные страха и тоже умоляющие о помощи. И вдруг понял, что это она — его Соборная Душа.
    — Волх, ты меня узнаёшь? — спросила она.
    Он не может ничего ответить: словно его же мать с неба глядит, а сам он вернулся в детство. Навна ответа и не дожидается:
    — Вот у неё и спроси. И внимательнее её слушай — как в детстве. Ведь в чём-то очень важном она тебя и до сих пор умнее.
    Спросил. А мать сказала:
    — Мы никогда не согласимся оставить хазар в покое даже ненадолго. Хорошо это или плохо — не мне судить, но такие уж мы есть, нас не переделать.
    Подобное Волх слышал от неё множество раз на все лады — но лишь теперь вдруг понял: а ведь точно не переделать, он зря старается. Убедить словен хоть на время прекратить войну с хазарами — то же, что уговаривать волка какое-то время питаться травой. Тут аксиомы соборности, а она здравому смыслу вовек не уступит. Волх признал свою неправоту, перестал ломиться в эту стену. Понял: время подняться над предрассудками народа — и время прислушаться к народу; сейчас второе. И более-менее разглядел настоящий план Яросвета, главное же — ясно понял, чего демиург требует прямо сейчас.

    Волх сказал тем, на чьё понимание рассчитывал:
    — Не надо никуда бежать, надо встать здесь насмерть.
    — Так здешние нас предадут, тогда все тут пропадём, — возразили ему.
    — Но они по-своему правы. Мы довели дело до такой напасти, а теперь драпанём куда-нибудь, а им за всё отдуваться. Ведь они думают сговориться с хазарами именно потому, что уверены: мы здесь биться до последнего не будем.
    — Не будем. Если дело поворачивается столь скверно, надо выводить дружину из-под удара, а то кто потом будет воевать с хазарами, если она сейчас погибнет? И в старину так в подобных случаях делали.
    — Но в старину у словен не бывало такого большого и обжитого гнезда, как это. Здесь подрастает великое войско, только оно не готово к бою — кому год, кому пять, кому десять. Как же можно бросить его в пасть хазарам?
    Все задумались. Ведь истинные последователи Святогора подумывали о бегстве вовсе не из трусости, а потому, что от веку привыкли: если дело совсем худо — надо сберечь самое ценное, то есть словенскую дружину, а её семейный придаток не так важен. То, что придаток этот под прикрытием северных лесов необычайно разросся, отчего приобрёл большую ценность — и терять его (даже по логике самого Святогора) крайне нежелательно, — такие мысли мелькали у многих, но сделать из этого радикальный, меняющий всю картину мира вывод никто не мог — кому ума не хватало, кому смелости. А теперь никто не мог возразить Волху, все молча глядели то на него, то друг на друга, стараясь привести в порядок свои запутавшиеся мысли.
    — Но ты же раньше говорил, — припомнил ему кто-то, — что надо вовсе оставить в покое хазар. А сейчас не подводишь ли окольным путём к тому, что надо заключить с ними мир навеки?
    — Нет, не подвожу. Я был неправ. Надо воевать с хазарами без остановки, пока их не уничтожим, больше я никогда с этим спорить не стану. Только воевать надо иначе.
    — Как?
    — А сделать так, чтоб никогда больше ни от кого не бегать. Вот сейчас придут хазары — а мы их побьём. И больше они не смогут напасть. Вот будут знать, где мы, — а напасть не смогут. Разве раньше такое бывало, что нас разгромить невозможно, хотя мы не прячемся?
    Все согласились, что не бывало. Ну разве что тогда, когда (случалось такое, сказывают, в прошлом) у дружины не было действительно сильно врага, — но это не в счёт.
    — А мы сделаем, — заявил Волх, — чтобы было именно так. Разве не славное будет дело?
    Это уже разговор на языке Святогора, понятном дружине. Одни согласились с Волхом из желания совершить нечто невиданное, а потому славное, другие — из жалости к своим жёнам и детям, третьи — по обеим этим причинам сразу. Ведь, в сущности, одно другому теперь перестало противоречить.

    Затем они уже все вместе принялись склонять а свою сторону остальных словен.
    — Раз и навсегда уясним, что отступать нам некуда, — говорил Волх. — Здесь не просто очередная стоянка, которое можно сменить, а наша страна, Русь, которую мы обязаны спасти. Пусть даже наша нынешняя дружина погибнет, защищая её, лишь бы уцелело войско, которое на Руси растёт. Сколько ещё можно надеяться, что все племена поднимутся против хазар и дадут нам силу? На свою силу надо надеяться, а для этого надо её растить, а не губить.
    Представление о Руси уже было (не в последнюю очередь благодаря той детской игре) весьма распространено среди словен, но оставалось довольно оторванным от реальности, висело над ильменским гнездом потусторонней дымкой-мечтой — хотя не так уж теперь и высоко. А теперь Русь начинает сходить в явь — по мере того, как слова Волха доходят до словен.
     Не так уж много нашлось людей, которые сразу вполне поняли Волха. Но что-то срочно решать было необходимо, и за идею Волха ухватились даже те, кого она устраивала хотя бы каким-то одним боком. Стена между Волхом и словенами стала рассыпаться на глазах, многие из них посмотрели на него уже без предубеждения — и увидели вождя. А Навна видела и то, что рушится стена между Волхом и соборным миром, в котором он вырос и из которого потом выпал, а теперь возвращается и преображает тот мир, поскольку ведёт с собой самого Русомира.
    Поспорив некоторое время, значительная часть словен провозгласила Волха предводителем в предстоящей войне; большинство, правда, его пока не признавало.

    — Это ещё кто такой? — взъярился Святогор. — Не желаю видеть его воеводой!
    — Зато мы желаем, — ответила Навна. — Я тебе ещё полтора века назад обещала, что найду на тебя управу, — и нашла! Хочешь ещё и эту Дингру сгубить? Не сумеешь — я уже не та беспомощная девчонка, которая только плакаться могла, теперь ты не пошлёшь меня играть в куклы… помнишь, что мне тогда говорил? Уходи с Ильменя, пока добром просят!
    — Да что ты мне сделаешь?
    — А ты вообще кто теперь? — вопросил его Русомир, подходя к нему с самым решительным видом. — Русский идеал — я, а ты как бродил веками туда-сюда, так и дальше броди где-нибудь, а здесь — наша страна.
    Два идеала набросились друг на друга — и Святогору пришлось туго. В земном мире это выражалось в том, что словене на глазах переходили от тускнеющего Святогора ко всё лучше различаемому ими Русомиру — с появлением которого раскол начал на глазах преодолеваться. Многие словене, ещё недавно думавшие об отступлении в другое место, исполнились решимости умереть, но отстоять Русь — это слово для них наконец стало значимым. Тогда многие из ильменцев стали присоединяться к ним, о переходе на сторону хазар уже не заикались. В свою очередь, видя такую перемену в их настроениях, и прочие словене начали признавать вождём Волха. А тогда и остальные ильменцы — тоже. Мыслетрясение в головах улеглось, людям стало ясно, что и как делать. А когда большинство объединилось вокруг нового вождя, то особо твердолобые с той и другой стороны подчинились Волху уже просто из страха — а не то ведь порубят как смутьянов, обстановка весьма располагает к крайним мерам. Разве что совсем упёртые из числа настоящих словен ушли вслед за Святогором, которого Русомир после недолгой схватки вытолкал взашей с Ильменя.

    Хазары, подступив к Ильменской земле, паче чаяния обнаружили перед собой противника многочисленного, сплочённого и намеренного биться насмерть. После нескольких сражений убедились, что дело безнадёжно, и отступили восвояси.
    При виде уползающего в степь Хазаора Навна окончательно поверила в себя: ещё бы, сумела защитить Русь — значит, точно существую, а не где-то там в небытии бездеятельно маячу. Если ничего ощутимого делать не можешь, то начинаешь подозревать, не призрак ли ты, часом: жизнь идёт, а ты как бы невидимкой слоняешься. Навна только теперь полностью избавилась от ощущения своей призрачности. Убедилась, что, уйдя на небо, не ушла из жизни. И возвращение в земной мир воспринималось также и как возвращение из полунебытия в явь.

    1. Тот, о котором Даниил Андреев говорит в первых строках поэмы «Навна».