Земные навны

    Сказка готова — и пора ей сойти в земной мир. Навна ищет учениц. Видит девочку, которая её мало-мальски понимает, — и уже не отходит от неё, просветляет, как только это вообще возможно сквозь стену между небом и землёй (проще всего — через сны), показывает будущую Русь, где нет страха за будущее и где достаточно жить дружно, чтобы жить счастливо. И дарит ей теремок.
    Вот чем она большей частью занимается, вдохновенно и изобретательно, не зная ни минуты покоя, находя всё новых учениц, и действует год от году успешнее. И удовлетворённо отмечает:
    — Пусть меня самой в том мире нет, но зато там другие навны, в каждой себя узнаю. Не так их пока много, но лиха беда начало. И у каждой теремок. Так что я точно туда возвращаюсь, не смог меня Кощей заточить на небесах навеки.

    Они очень разные, эти земные навны, — во всяком случае, для самой их наставницы каждая неповторима. Но одно у них общее:    вера и в замысел Святогора, и в будущую счастливую Русь. Сама Навна, разумеется, знает, что не бывать счастливой жизни там, где властвует Святогор, но старается пока не сталкивать с ним мечту, которую внушает своим воспитанницам, — не время ещё. А потому они верят, что Русь скоро уничтожит Хазарию, сама большому риску не подвергаясь. И живут уже в двух мирах. Один — окружающая их явь, в которой мы то ли скоро вернёмся в Поле, то ли все будем истреблены хазарами. Другой — надёжно ограждённая от всех врагов Русь. Святогору верят потому, что ему не верить — родителей (да и вообще старших) не уважать, Навне — потому, что рисуемая ею картина слишком прекрасна, чтобы быть ложью.
    Они видят будущее. Видят настоящий самодостаточный народ, у которого принято своих детей растить, а не восполнять потери за счёт пришельцев. Как отец Навне когда-то говорил: «Я где-то там воюю, ты дома спокойно детей растишь — вот так должно быть». Ей самой это не удалось, зато теперь она подарит такую возможность другим. А для начала пусть эти другие посмотрят, как оно будет.

      Так с россыпью теремков Навна возвращалась в наш мир. Вернее, делала очередной шаг по этому пути. Когда обосновалась на Ильмене и обзавелась кароссой — тщедушной, но живой — первый шаг. Теперь земные навны принесли образ будущей Руси в мир дольний — ещё шаг. Замена Святогора Русомиром станет последним, решающим шагом, окончательным возвращением. А пока теремок Соборной Души по-прежнему невидим почти всем земным словенам, они равняются на свой старый идеал. В этом смысле русская богиня тогда всё ещё парила в безвестных высотах, как то изобразил Даниил Андреев в поэме «Навна». Не могла коснуться земного впервые — в качестве Соборной Души. Во всяком случае, коснуться столь ощутимо, чтобы заменить народный идеал. Но уже видит, что и это сможет.
    И в её Мире жизненного пути картина теперь куда оптимистичнее прежней. Отойдя от того треклятого обрыва, Навна огибает его сбоку, восходит к вершине тропой длинной и извилистой — но преодолимой. Да, это тяжёлый подъём в гору — но хотя бы не карабканье на отвесный обрыв; вместо беспрерывных падений — медленное, но неуклонное продвижение вверх. Естественно, Навна теперь гораздо веселее.

    Годы идут, некоторые ученицы Навны уже выходят замуж, и теремки начинают заполняться настоящими живыми детьми. Так Русь постепенно выходит на ещё один уровень — уровень матерей.
    Причём Навна большей частью по-прежнему занята девочками, зато теперь в дело всё основательнее включается Всемила — она становится идеалом повзрослевших земных навн, а иначе говоря, первых русских женщин.
    И постепенно выявляется несовместимость Руси со Святогором.
    Пока земная навна ещё ребёнок, образ Руси всего лишь занимает какую-то нишу в её душе и может уживаться с обитающим в другой части души Святогором, избегать встреч с ним. Но когда ученица Навны выросла и начинает мыслить по-взрослому, и тем более когда должна уже заботиться о своих детях, разлад со словенским идеалом становится для неё неизбежным.
   
    Сначала земные навны вовсе не склонны идти против Святогора. Им кажется, что он их должен понимать, они же к нему со всей душой: тебе нужны богатыри — мы их родим и вырастим, мы сами того и желаем, но наши теремки должны быть надёжно защищены — они того заслуживают! Естественно, земные навны говорят подобное не самому Святогору, а тем, кто на него равняется, — своим мужьям, сыновьям, братьям. Да и не так обобщённо высказываются, а напоминают о всяческих частностях. Сначала о мелких — вроде того, что пора крышу у дома починить, потом порой уже и о крупных — что засеки, сделанные на случай нападения хазар, прохудились, а с соседними чудскими племенами мира нет. Да мало ли о чём ещё — на Ильмене навалом всяческого неустроя именно из-за вечного пренебрежения словенской дружины к своему тылу; дружина дома не столько работает, сколько отдыхает от предыдущей войны и готовится к войне следующей. Но такие привычные непорядки выглядят нетерпимыми с точки зрения земных навн, которые смеют требовать небывалого — права растить своих детей в благополучии и безопасности. А самое главное — уверены, что все должны помогать всем своим. Вот это уже явная ересь. Святогор знает: как только все начнут думать не о Поле, а друг о друге, как только каждого начнут оценивать по пользе, которую он приносит своим ближним, так сразу возникнет вопрос: а для чего нужна эта дружина, которая не только не заботится об ильменском гнезде, но и ставит его под удар? И зачем, следовательно, сам Святогор?

    Мало-помалу земные навны осознают, что они, оказывается, идеалистки, а на деле стратегия Святогора и нормальная человеческая жизнь попросту несовместимы. И приходит страх — а он заставляет объединяться. Как ни занята каждая ученица Навны своим теремком, но страх за теремки объединяет их всех. Боятся полного прирастания словен к северным лесам, забвения Поля — тогда такие теремки станут ненужными, богатыри — смешными. И боятся Святогора — он может довести до того, что все теремки в одночасье развеются пеплом; ему такое не впервой.
    Теремки сближаются — и земная Русь в их лице становится мало-мальски различимой.
    По мере того как земные навны сознают свою значимость, в виде их общего мнения — всё более определённого и всё смелее выражаемого — истина Навны прорывается в земной мир уже без недомолвок, и всё очевиднее её глубинная враждебность Святогору.
    И рядом с ним всё отчётливее прорисовывается другой идеал — вроде схожий, но добрый, который никогда не принесёт теремки в жертву чему бы то ни было. Правда, такой вроде невозможен, потому что его никогда не было, — и пока земные навны не могут его ясно разглядеть и заменить им в своих теремках привычного Святогора. Они же очень чтят традиции (ведь те не от кого-то, а от родителей) и самостоятельно вводить новшества не помышляют. Но хотя бы подсознательно уже готовы пойти за тем, кто сумеет ясно обозначить новый идеал.