Земной рай
Теперь есть для кого строить новый, вечный теремок — а значит, пора окончательно разобраться с тем, каким ему быть. Над чем Навна и размышляет.
Иногда она взмывает высоко-высоко; где-то там сама богиня Земля — и надо посоветоваться с ней. Навна знает, что живительную колыбельную для Дингры может подсказать только сама Земля. Не выжить Дингре, если планета её не примет.
Однажды, когда Навна витала там в раздумьях и сомнениях, богиня Земля подошла к ней и сказала:
— Ничего не бойся, ни на что не озирайся, строй такой теремок, какой сама хочешь.
— Так я хочу, чтобы он был идеальный… такой, что князьком достаёт до Земного рая.
— Это не совсем идеальный получается. Не скромничай, говори, чего хочешь на самом деле.
Ободренная такой поддержкой Навна наконец призналась самой себе, чего она по-настоящему хочет, и выпалила:
— Теремок должен быть в Земном раю целиком!
— Вот такой и строй.
Земной рай — состояние, которого в идеале желает достичь Земля.
Главнейшая его черта — единство каждого человека с планетой, сопричастность планетарной соборности. Каждый ощущает Землю как единое живое существо, желает о ней заботиться — причём собственным умом определяет, чем может помочь родной планете, поскольку видит взаимосвязь всего в мире, а значит, в состоянии без чужой указки найти самое подходящее для себя дело. И потому по-настоящему свободен.
Конечно, в чистом виде Земной рай недостижим. Зато он — ориентир, его сияние указывает общее направление естественного развития планеты — которое Навне очень важно видеть. Она же хочет создать Русь не только для неё самой, но и для Земли — а потому надо знать, каков Земной рай.
А ведь в какой-то мере он был ведом Навне даже в раннем детстве.
Ещё тогда, когда она вроде ничего о жизни не знала и когда у неё — страшно подумать — даже и теремок ещё не родился, ей уже казалось самоочевидным, что главное — жить дружно, а потому лучшие люди те, кто умеет всех понять и всех примирить. Именно они достойны быть самыми уважаемыми, именно к ним все должны прислушиваться, добровольно признавать их право разрешать такие споры, в которых обычным людям не разобраться.
Вроде такой взгляд на мир — просто запредельная наивность. Ведь на самом деле успех обычно сопутствует сильным людям, сплотившимся вокруг могучего вождя. Именно они оказываются наверху, именно их уважают больше всех. И словене не могли победить обров как раз потому, что уступали тем в организованности, не желали ввести единовластие, обрести большую силу за счёт свободы. Такова жизнь — но Навна же имела о ней лишь самое отрывочное представление. Она обитала в своём мире, который сама же и создала, став магнитом для боготворящих её детей. И потому по собственному опыту знала, что такое вообще возможно. Ну как ей не верить, что умеющий всех понять и всех примирить человек может быть самым уважаемым, коли она сама и была таким человеком — хотя бы в своём маленьком, но вполне реальном мире, населённом вполне живыми людьми, пусть даже карапузами, знающими жизнь ещё меньше, чем она? Такой свой опыт Навна без лишних сомнений переносила на весь мир: раз у меня так, то и везде должно быть так; а почему — не задумывалась.
Но за такой наивностью — прозрение Земного рая: ведь он в главнейших своих чертах соответствует как раз тогдашним представлениям Навны, а не вроде бы глубоко знающих жизнь взрослых. Да, они более-менее знают то, что есть, — но это грузное, диктуемое тяжёлой реальностью знание погребает под собой способность различить то, что должно быть, иначе говоря — погребает Земной рай.
Потом Навна делается взрослее, усваивает житейскую мудрость старших — без неё попросту не выжить. Но усваивает в меру. И потому Земной рай в её душе не погибает, а с боями отступает куда поглубже — и прочно закрепляется хотя бы в надсознании, ждёт своего часа. И час тот пробил лишь через столетие, когда Навна очутилась вдали от страшного Поля.
Здесь атмосфера совсем не та, что на юге. Воздух над Полем, насквозь пропахший опасностью, как бы прижимал Навну к реальности, заставлял размышлять о злобе дня, а не о том, чего душа просит. А над Ильменем дышится куда свободнее, и тут нянька часто и надолго воспаряет высоко над явью, мечтает о том, как бы ей наконец начать учить людей не воевать с кем-то, а просто жить дружно.
И раз уж сама Земля сказала, что теремку Соборной Души место в Земном раю, то он и сам должен быть идеален. Тем более что такой теремок знаком Навне с раннего детства…
Да, вот он всплывает из дальних закоулков её души — тот, что переливающимся всеми цветами радуги маревом порой маячил за её богатырскими теремками. Хватит ему прятаться, он должен открыться всем, стать пятым — и вечным — теремком Навны. А потому она подолгу внимательно его разглядывает снаружи и изнутри, во всех ракурсах.
А когда достаточно изучила, взяла его в руки, скатилась в раннее детство и поплыла оттуда к современности, придирчиво исследуя свои теремки, отмечая их недостатки. Такие походы по своей биографии она и раньше предпринимала многократно — но словно в сумраке, многого не различая. А на сей раз идёт со светильником, роль которого выполняет образ идеального теремка. Иначе говоря, поскольку Навна уже неплохо знает, что представляет собой идеальный теремок, то может сравнивать с ним все свои былые сооружения, выявлять их отклонения от высшего образца.
Сейчас она иначе воспринимает то появление первого теремка на отцовском щите. Нынешняя Навна, насквозь видя Навну тогдашнюю, знает: та подсознательно ожидала узреть на щите не какой-то иной, а непременно идеальный теремок. Потому что именно его и строила, хоть и не сознавая того. Главная мысль, которую малолетняя учительница всячески — словами и личным примером — внушала младшим, состояла в том, что надо всегда во всём друг другу помогать и более всего уважать тех, кто наиболее полезен другим. А это ключевая идея именно идеального теремка. К нему Навна шла. А вместо него обнаружила на щите другой, богатырский. Почему?
«Надо же просто помогать своим — и всё будет хорошо…» — «Да, этого достаточно, если никто со стороны не мешает. А нам обры мешают. Покончим с ними — тогда и заживём как хочется».
Ну какой идеальный теремок после осознания того, что путь к мирной счастливой жизни — только через поле брани?
Да и то сказать — а какой ещё теремок, кроме богатырского, мог нарисоваться на щите? Будь явь такова, что в неё впишется идеальный теремок, отец наверняка показывал бы устройство мира на чём-то, к войне отношения не имеющем. Но у словен кругом оружие, без него никуда, так что и о круге земном естественно рассказывать, используя щит как наглядное пособие.
Вот так в десять лет Навна поселилась в богатырском теремке, а тот идеальный схоронился за пределами её сознания. И высовывался редко и робко — не до него было Навне. Ну а потом запрятался ещё глубже — второй теремок плотно его замуровал до конца земной жизни Навны.
И в загробном мире не легче. Первый её небесный чертог предназначался для воскрешения брата и сестёр — тут уж не до умствований о высшем совершенстве, лишь бы своих на небо втащить. Правда, идеальный теремок выглянул было из надсознания Навны, когда после воскрешения брата она узнала, как на самом деле будет обеспечиваться послушность Жругра. Однако ненадолго: сверкнул мечтой о восхитительном, но страшно далёком будущем — и опять в своё укрытие.
И когда воздвигла четвёртый теремок, призванный влиять уже и на земной мир, — какую главнейшую идею он туда излучал? Объединиться вокруг общеславянской власти, чтобы отвоевать Поле. Мало того, что он тоже богатырский, так вдобавок единовластие проповедует, то есть стал ещё ближе к суровой реальности и ещё дальше от высшего совершенства.
Сколь бы ни разнились прежние теремки, одно оставалось неизменным: их облик в огромной мере навязывался близостью захваченного врагом Поля. Тяготение грозного Поля искажало образ теремка, отрывало его от идеала; вечно находящийся под угрозой дом Навны поневоле делался ориентированным на войну.
Конечно, решение известно: взять Поле в свои руки, обеспечить мир — после чего Навна и сможет безмятежно строить самые расчудесные хоромы. Но не получается же. Зато ныне получилось нечто отчасти схожее: относительная безопасность достигнута — не потому, что мы стали всех сильнее, а потому, что надолго отгородились от врагов чащами и топями. Крайне однобокое сходство — и всё-таки оно есть.
Навна долго гуляла по такому будущему теремку и вокруг него, а когда первый восторг прошёл, обратилась к Земле с вопросом:
— Сам теремок идеален, а как насчёт живущих в нём народных идеалов? Они ведь не могут быть совершенны, они должны подстраиваться под тех людей, какие сейчас есть.
— И пусть подстраиваются. И люди будут на них равняться. Но в меру — не забывая, что над любым идеалом — Соборная Душа, облик теремка ею задаётся, а не живущими в нём идеалами, а у тебя же самое главное желание всегда одно, не так ли?
— Конечно, — подтвердила Навна мечтательно. — Чтобы все мы жили дружно, и чтобы самыми уважаемыми были те, кто могут всех понять и примирить.
— Вот эту истину и будет всегда излучать твой теремок — вообще в любых обстоятельствах, хоть бы даже никак с той истиной не стыкующихся. Он же не просто очередной, он — вечный, как бы там ни менялись идеалы внутри него.
Тут Навна воодушевилась ещё больше — и возвела над Ильменем новый теремок — пятый, на сей раз — вечный, прямо в Земном раю пребывающий.
Он во многом непохож на прежние. Те предназначались для весьма узкого круга своих, причём живших в том же мире, что и сама Навна. А её новый дом, сам находясь на небесах, будет объединять вокруг себя весь русский народ — земной и небесный.