# Полёт на Жругре (повесть о Навне)

Иван Владимирович Корнилов

### Введение


В моей книге «Полёт на Жругре» (повесть о Навне) под своеобразным углом зрения рассматриваются отношения между русским народом и русским государством. Жанр — метаисторическая реконструкция. Ниже даются пояснения. Прежде всего — о некоторых используемых в книге терминах, во избежание их неверного толкования. Затем следуют комментарии к тем частям «Полёта на Жругре», в которых речь идёт о страницах истории, крайне скудно освещённых первоисточниками. Далее справка о метафизических существах — главных героях книги. И наконец — пояснение к прологу.


О терминологии

О славянах и словенах.

Название славяне в раннем средневековье произносилось как словене, а главное — имело иное значение, нежели сейчас. Оно отнюдь не охватывало всех говорящих на славянском языке (который тогда был ещё более-менее един). Что, к примеру, хорошо видно в описаниях словен (склавинов) и антов у византийских авторов: анты говорят на том же языке, что и словене, но словенами себя не считают. То же позднее на Руси: когда в «Повести временных лет» читаем нечто вроде «словене, кривичи, поляне», то под словенами подразумеваются те, кого ныне в исторической литературе принято называть ильменскими словенами, — и только они. Кривичи, поляне и прочие говорят на том же языке, но словенами не зовутся. В моей книге, во избежание путаницы, название славяне используется только в современном смысле этого слова, а словене — только в тогдашнем. Славяне — все, говорящие по-славянски, как бы они сами ни именовались. Словене — те, кто действительно называли себя словенами.


О названии русского народа в средние века.

Кто читал летописи и прочие средневековые русские источники в оригинале, тот знает, что очень долго (даже ещё в московскую эпоху) название Русь означало как страну, так и народ. Я здесь, следуя современному правописанию, начинаю это слово с заглавной буквы, если подразумевается страна, и со строчной, если народ. Раньше в русском языке было много этнонимов в собирательной форме — русь, корсь, чудь, меря, мордва, литва… К нашему времени их почти не осталось. Как-то уже не очень вписываются в современный русский язык, что наводит на мысль использовать в этой книге какую-то иную форму этнонима русь — но какую? Русы? Но никто так себя не называл, такого слова нет в первоисточниках. Русичи? Но это поэтический оборот, из всех первоисточников встречающийся только в «Слове о полку Игореве». Русские? Но такой вид наш этноним приобрёл гораздо позже. Русские люди? Допустимо, но несколько громоздко. А потому, на мой взгляд, правильнее всё-таки именовать наших предков так, как они сами себя называли, то есть русью.


Также в книге часто упоминается Поле, которое славяне стремятся отобрать у кочевников. Имеется в виду всё Европейское Черноземье. Для славян главная часть его — лесостепь, ведь она удобна для земледелия. Именно её они подразумевали, говоря о возвращении в Поле. Но нельзя спокойно жить в лесостепи, если чисто степная, засушливая часть Поля в руках враждебных кочевников, — надо либо поддерживать с ними мир, либо выгнать их оттуда.


Отдельно следует сказать об использовании в книге слова народ — ведь оно в русском языке многозначно. Народом может называться большинство, противопоставленное некому меньшинству (обычно — той или иной элите). Например, именно это имеется в виду, когда говорят «народ и начальство», «народ и интеллигенция» и т.п. Также есть народ-социум, принадлежность к которому определяется наличием у человека такого-то гражданства (подданства). Скажем, граждане России (россияне) — социум, и советский народ был социумом, и подданные Российской империи - тоже. Так вот, в «Полёте на Жругре» слово народ в вышеупомянутых значениях используется очень редко. Почти всегда подразумевается народ-этнос. Что в повести о Навне естественно: она — Соборная Душа русского народа, а это именно народ-этнос. Принадлежность к нему определяется не паспортом и не социальным положением, а русской соборностью.


Комментарий к части «Мечта»

Действие первой части «Полёта на Жругре» происходит на рубеже VI — VII веков. В последние десятилетия уходящего века нагрянувшие из Азии кочевники-авары создали мощную державу с центром на среднем течении Дуная — Аварский каганат. Его натиск на Византийскую империю поставил ту на грань катастрофы. Исход борьбы между ними сильно зависел от славянских племён, которые к тому времени расселились от Балтийского моря до Чёрного и потенциально представляли собой громадную силу. Однако совместно отстаивать свои интересы они не могут — мешает привычка мыслить масштабом лишь своего рода или племени. Лишь немногие поднимаются до осознания общего блага всех славян. В числе этих немногих — отец главной героини моей книги. Он — пусть в самых общих чертах — уже видит то, что станет реальностью через несколько веков: в Восточной Европе великая славянская держава — Русь, живущая в ладу с Византией, обуздавшая европейских кочевников, а азиатских в Европу не допускающая. Получается, отец Навны заглядывает в далёкое будущее. Каким образом? Он прекрасно разбирается в обстановке, а потому понимает, что путь к мирной счастливой жизни один — создать собственное государство, которое объединит значительную часть славян, дабы совместно покончить с угрозой со стороны степняков. При таком подходе к делу Византия для славян — естественный союзник. Тут интересы империи и славян вполне согласуются между собой: по эту сторону Дуная земля наша, по ту — ваша, а всякие азиатские пришельцы в Европе ни к чему. Словом, отец Навны, мысля широко, глубоко и логично, видит естественный ход истории.

Но поскольку объединиться вокруг общей цели славянские племена не могут, то большинство из них оказалось — в разной степени — подчинено каганату. А ему славяне нужны прежде всего как военная сила для сокрушения империи. Они и раньше нередко на неё нападали, а теперь занимаются этим гораздо активнее. С одной стороны, их принуждает к тому каган, с другой — они сами зачастую не прочь пограбить, к тому же возникает ещё и перспектива вовсе отобрать у империи часть её земель и поселиться там. Большинство славян не понимает, что, получая от альянса с аварами такие частные выгоды, они теряют гораздо большее — отдают своим заклятым врагам само Поле. А те, кто твёрдо намерен взять Поле в свои руки, объединились в сообщество свободных словен; отец Навны — один из их вождей.

Тут уместно следующее пояснение. Первоисточники по тогдашней истории славян очень скудны. Известно, что многие славяне не покорились кагану, но сведений об их жизни мало. Так что вся история свободных словен, изложенная в части «Мечта», — полностью моя реконструкция, не более того, в источниках об этих событиях ничего не говорится.

Свободные словене, не находя пока должной поддержки, решили подождать, когда обстановка станет благоприятной для всеобщего восстания против авар. Они обосновались где-то к северу от центра Аварского каганата — это юг современной Польши или где-то в тех краях. Свободные словене ушли достаточно далеко, чтобы аварам было не так просто их достать, но и не слишком далеко — дабы не терять связь с прочими славянами. Однако благоприятная обстановка никак не складывается, отчего ожидание растянулось надолго, у свободных словен даже дети успели родиться и вырасти. В том числе и Навна. Годы её земной жизни — 587—604.

В первых двух главах книги жизнь там ещё течёт довольно спокойно — не видя пока возможности осуществить свою мечту, свободные словене поневоле избегают слишком задевать авар. Но между тем империя наносит аварам ощутимые удары — и свободные словене решают, что их час настал, переходят к решительным действиям — и, начиная с главы «Сомнения», события начинают развиваться быстро и непредсказуемо. Это 599 год. Впрочем, из объединительной деятельности у свободных словен вновь ничего не вышло, а самих их мало, так что всерьёз влиять на ход войны они и теперь не могли — всё решалось в противостоянии империи с каганатом. И вот осенью 602 года переворот в Византии (прямо спровоцированный этой тяжёлой войной) вверг её в глубокий кризис. Империя бросила большую часть своих европейских владений на произвол судьбы. С этого момента свободные словене обречены — они остались наедине с аварами, которых уже успели основательно разозлить. 604 год — конец и свободных словен, и земной жизни Навны, и части «Мечта».


Комментарий к частям «Ильменская богиня» и «Жругр»

Часть «Ильменская богиня» — сплошь моя вольная реконструкция, поскольку с первоисточниками о событиях VIII века в северных славянских землях дело обстоит очень плохо. Известно, что вокруг Ильменя тогда жили люди, которых в науке принято называть ильменскими словенами — но в летописях они обычно зовутся просто словенами (то есть, в современном произношении, славянами — без всяких уточнений). Причём так их именуют и составленные в Киеве летописи; выходит, словене — не только самоназвание ильменцев, их и другие славянские племена так величали. Каждый волен разгадывать эту загадку по-своему — вот и я разгадываю как могу.

Связную картину истории ильменских словен в VIII веке выстроить попросту не на чем. За недостатком достоверных фактов тут поневоле приходится пускаться в домыслы. Так благодаря чему именно здесь зародилась русская государственность, а затем сложилась уникальная Новгородская республика, сыгравшая в русской истории громадную роль? К уже существующим версиям на этот счёт я добавляю ещё одну — а о её правдоподобности судить читателю.

Теперь о части «Жругр». Если говорить лишь об основном сюжете — первых шагах русской государственности, то и тут источники весьма ненадёжные — из-за чего опять приходится давать волю воображению. И лишь когда к концу IX века доходим до эпохи, уже более-менее освещённой «Повестью временных лет», появляется возможность опираться на факты, которые, в целом, являются твёрдо установленными. Благодаря чему, начиная с двух последних глав части «Жругр», я перехожу к тому, что был бы рад делать с самого начала книги, — просто излагаю известную по достоверным источникам историю, накладывая на неё метаисторию.


Метафизическая справка

Теперь о метафизических существах, постоянно упоминаемых в моей книге, — Соборных Душах, демиургах, уицраорах и кароссах. Их первым описал Даниил Андреев. Кто знаком с его творчеством — тому, конечно, гораздо легче понять и «Полёт на Жругре». Но поскольку я никоим образом не являюсь сторонником созданной Д.Андреевым концепции Розы Мира, то и представление о вышеупомянутых существах у меня не совсем такое, как у него. Ниже они обрисованы именно такими, какими предстают в «Полёте на Жругре».

Главная героиня книги — русская Соборная Душа, которой Д.Андреев дал условное (и весьма загадочное) имя Навна. Он писал о ней так: «Соборность же её заключается в том, что нечто от каждой русской души поднимается к Навне, входит в неё, оберегается в ней и сливается с её собственным Я». Иначе говоря, в ней личное я наиболее полно сливается с русским мы и потому она — на вершине русского народа как единого соборного существа.

Теперь о русском демиурге Яросвете. Демиург — человек, в небесной жизни достигший способности руководить развитием целой цивилизации. Но с народом он связан гораздо слабее, чем Соборная Душа. Яросвет направляет ход русской истории, Навна обеспечивает прочную связь с народом.

О русском уицраоре Жругре (вернее, там череда сменяющих друг друга Жругров, что сути не меняет). Уицраор — существо, воплощающее в себе государственность. Он вызывает в душах людей государственные чувства, насаждает готовность выполнять приказы, исходящие от своей власти. Нет уицраора — и власть воспринимается всеми как чужая, и тогда жизнеспособное государство существовать не сможет. Полёт Навны на Жругре — это полёт в историческом смысле, — энергия государства задействуется для выхода страны на более высокий уровень развития, потом — на ещё более высокий, и так далее. Но уицраор — существо очень грубое и своевольное, отчего тысячелетний полёт Навны на Жругре, в целом успешный, сопровождается падениями и прочими эксцессами.

И о русской кароссе Дингре. Каросса связана с той или иной кровнородственной общностью, с народом в биологическом смысле. Важнейшее из её проявлений — сила родственных чувств у людей. Нет кароссы (или же она слаба) — нет народа в данном смысле, есть толпа не ценящих родства одиночек — за них Соборной Душе не зацепиться. Ведь она влияет на свой народ, прежде всего, посредством воспитания, а значит — через семью. Если нет сильной кароссы, то и семья расшатана — родители не заботятся о детях, дети не слушаются родителей, а значит — и воспитания как такового нет, Соборной Душе не на что влиять. Дингр было несколько, сначала это — сменявшие друг друга кароссы словен, последнюю из них Навна и сделала русской кароссой. О других метафизических существах, упоминаемых в книге, — см. Глоссарий.

Ещё добавлю следующее. В «Полёте на Жругре» предполагается, что мы живём в земном мире, демиурги и Соборные Души — в небесном, уицраоры и кароссы — ещё где-то (без уточнений). Это всё условности. Я просто использую традиционную терминологию: мир, доступный обычным органам чувств, именуется земным; тот, где живут высшие светлые существа (человеческого происхождения или иного) — небесным; создания вроде уицраоров или каросс обитают в каких-то соответствующих их природе мирах. Не судите строго, я не стал вдаваться в такого рода детали, они в моей книге только отвлекали бы от сути. Кому это интересно — читайте хотя бы ту же «Розу Мира», — в ней миры самых разных материальностей расписаны в их сложнейшей взаимосвязи и в подробностях (насколько достоверно — судить не берусь). А здесь отмечу другое, имеющее в моей книге гораздо большее значение: когда речь заходит о схождении Навны в земной мир, то это означает, что Навна, сама оставаясь на небесах, обретает способность через души людей влиять на дела в земном мире (особенно на воспитание детей — это для неё важнее всего).


О прологе

Действие пролога «Полёта на Жругре» происходит в начале VIII века у озера Ильмень (вернее, над ним, на небесах — в вышеупомянутом метафизическом смысле этого слова). О предшествующих событиях (земная жизнь Навны и начало небесной) говорится в первых пяти частях книги. А в прологе речь о том, как Навна уже собралась, говоря словами Даниила Андреева, «коснуться земного впервые», сойти в наш мир. Но что значит впервые? Этот вопрос исключительно важен.

Согласно Андрееву, Соборная Душа — существо нечеловеческого происхождения. Но разве она делает что-то, чему человек в принципе научиться не может — ни в земной жизни, ни в небесной? Нет. Так почему бы не считать её человеком? Да, Навна снизошла к нам с небес — но не из нашего ли мира она прежде попала на небеса? Тогда её сошествие к людям — возвращение. Получается, впервые она коснулась земного лишь в качестве Соборной Души, а вообще земной мир — родной для неё. В моей книге Навна — человек. Жила-была девочка, горящая желанием помогать старшим воспитывать младших и удивительно быстро обучающаяся такому искусству — словом, проявляющая явные задатки Учительницы. Но времена были страшные и её земная жизнь оказалась совсем короткой. А будучи безвременно выброшенной на небеса, Навна жаждала вернуться в земной мир — то есть научиться с небес влиять на него, прежде всего — помогать людям воспитывать детей. И постепенно стала русской Соборной Душой.

Итак, в прологе изображён момент, когда витающая в небесах Навна обретает долгожданную возможность вернуться в наш мир. К тому времени она уже готова к превращению в Соборную Душу — но не хватает кароссы, чтобы с её помощью наладить связи со словенами в земном мире. Встречей Навны с новорожденной Дингрой и начинается книга.


### Пролог

Если бы

даже кудесник премудрый

Тогда погрузил,

размышляя про явь или небыль,

Пронзительный взор

в синекудрое небо -

Он бы Её не заметил.

Прозрачен и светел

Был синий простор Её глаз

И с синью сливался небесной.


Это — в высотах, доныне безвестных

Для нас,

Она, наклонясь, озирала

Пространства земные

И думала: где бы

Коснуться земного впервые.


Даниил Андреев «Навна»


И два взгляда встретились. Из занесённого снегом леса вблизи Ильменя на Навну смотрела каросса. Маленькая, даже на ногах не держащаяся и жалобно скулящая. Белоснежная от лап до кончиков ушей и тоже синеглазая. Это Дингра, каросса словен. Навна видела её впервые, но узнала сразу — прежние словенские кароссы выглядели точно так же.

О словенах, расселившихся по рекам и речкам вокруг Ильменя, Навна знала, но раньше ожидала, что Дингра появится у других словен — живущих на юге, рядом с Полем. Ожидала с нетерпением — поскольку без помощи кароссы не сможет сойти в земной мир. А Навна должна туда вернуться. Конечно, возвращение в буквальном смысле невозможно — нельзя же вновь воплотиться, обернуться обычной земной словенкой, какою была сотню лет назад. Зато теперь Навна будет из небесного мира влиять на земной — вот в каком смысле вернётся. Она станет Соборной Душой, которая создаст в земном мире Русь. И произойдёт это, получается, на Ильмене — раз уж Дингра здесь. Но почему та родилась в северных лесах и как разглядела в небесах Навну, которую никто не замечает?

— Она тебя видит потому, что больше ей надеяться не на кого, — пояснил Яросвет.

Озадаченная Навна просматривала соборным зрением души здешних словен. Они считают этот край временным убежищем, мечтая потом, набравшись сил, вернуться на юг, разгромить хазар и вернуть себе Поле. Но у многих мечта тает, вытесняясь желанием просто осесть тут навсегда, забыв о Поле. Спасти эту мечту — значит спасти и Дингру.

— Мы же убедились, — продолжал Яросвет, — что на краю Поля словенской кароссе не выжить, Хазаор её всё равно съест. А сюда ему трудно добраться, здесь ты сможешь её вырастить.

— Ты ведь всегда говорил, что сначала непременно нужен Жругр, — растерянно промолвила Навна, — поскольку Дингра только под его защитой и может вырасти.

— Говорил, пока ты меня не убедила, что тебе с ним не управиться. Значит, пока обойдёмся без него. Прикроем Дингру от Хазаора не Жругром, а лесом в тысячу вёрст. Вот вырастишь её, сама станешь настоящей Соборной Душой, — тогда пора и Жругру появиться на свет. Тут он окажется совсем в других условиях: вы с Дингрой уже сильные и не слишком в нём нуждаетесь — ведь Хазаор далеко. Так что Жругр не сможет особо вольничать, с рождения привыкнет тебя слушаться. А когда вырастет, ты поедешь на нём в Поле и он разделается с Хазаором.

— Получается, словене очень долго будут жить вдалеке от Поля… они про него тут не забудут вовсе?

— Ты постараешься, чтобы не забыли.

Ещё как постарается, но хватит ли сил? Да и не помешает ли выполнению замысла что-нибудь иное? Этого Навне никак не рассчитать. Можно лишь верить или не верить. Она поверила. Под умоляющим взглядом Дингры ей иного не оставалось.

И она понеслась вниз к Ильменю, к своей кароссе и своему народу, уже ощущая себя летящей на Жругре… снова, как в детстве.


### Часть первая. МЕЧТА


#### Теремок


Да, впервые Навна летала на Жругре ещё в своей земной, обычной человеческой жизни, в двенадцать лет. Правда, тоже не наяву. Но если хотя бы во сне летала — значит, уже тогда Жругр был ей нужен. Понадобился он для спасения её теремка.

Теремок появился двумя годами раньше. А зачем?

Сколько Навна себя помнила — всегда жаждала воспитывать детей. Пусть своих пока нет, но она — старшая из четверых, так что воспринимала брата и сестёр как вроде бы собственных чад. И на всех, кто её младше, была склонна смотреть подобным образом. С ними она возилась постоянно, как по приказанию старших, которые ценили её как заботливую — и даже талантливую — няньку, так и по собственному почину. Да дети уже и сами за ней оравой бегали. Но ей мало быть просто нянькой. Она желает ещё объяснять младшим, как устроена жизнь и какими хорошими они вырастут. Для чего надо самой всё знать.

А она знала, что главное для каждого — помогать всем своим, — тогда и тебя в беде не бросят. Для неё свои — родители, брат и сёстры, потом — остальные родственники, потом — прочие словене. Все словене живут поблизости, в укреплённых посёлках — градах. Это и есть свой мир — вдоль и поперёк скреплённый взаимовыручкой.

Конечно, в действительности отнюдь не всё ладно. Дети ссорятся — и Навне приходится их утихомиривать самыми разными способами. И о распрях (доходящих порой до убийств) между взрослыми она знала немало, в особенности потому, что улаживать их часто приходилось её отцу. Он — один из вождей словен, особенно известный именно своим умением приводить всяческие раздоры к мирному разрешению. Никто не догадывался, сколь внимательно Навна прислушивается к разговорам на подобные темы. А она уже считает себя обязанной помочь своему брату Радиму (тремя годами её младше) вырасти таким же, каков отец, усвоить то, что в её глазах является самым высшим искусством на свете, — умение всех понять и примирить. Навна давно усвоила от взрослых: чем меньше между собой ссоримся, тем мы сильнее и тем скорее сможем покинуть наше нынешнее лесное прибежище и вернуться в Поле.

Поля она никогда не видала. Старшие говорят, что оно на юг и восток отсюда, прекрасное и огромное, в сотню дней пути, там степи, леса и реки, и там хорошо растут все дары земные. Поле — наше. Словене жили в нём испокон веков, но теперь оно захвачено обрами (так словене называли своих злейших врагов — авар). Навна не сомневалась, что мы их скоро победим; а подробности надо выяснить у отца.


Отец положил на стол свой щит:

— Вот Земля. Смотри: Поле — посредине её, там обры, а мы сейчас — где-то тут, с краю, а это неправильно…

Он рассказывает о Поле, затем о том, как мы победим обров. Навна слушает сначала очень внимательно, иногда задавая вопросы, — а потом всё более растерянно. Оказывается, для возвращения Поля нам мало быть дружными. Мы ещё должны сознавать победу над обрами как свою общую цель, достижение которой важнее всего. И лучшие люди — не те, кто больше всех помогает своим, а те, кто больше всех делает для достижения цели.

Но мир Навны — мир, построенный на взаимопомощи; она не может вообразить что-то иное. Ей чужд и страшен человек, заботящийся не о помощи ближнему, а о чём-то другом, хоть бы и о самой великой цели. Взаимопомощь — превыше всего; это непреложная истина, очевидная Навне, как ей кажется, прямо с рождения… ладно, может и не с рождения, но всё равно без той истины небо немедля рухнет на землю. А сейчас оно, похоже, действительно собралось падать — очень уж весь мир перекосился. Отчаявшаяся Навна ищет спасения в этой высшей истине:

— Надо же просто помогать своим — и всё будет хорошо…

— Да, этого достаточно, если никто со стороны не мешает. А нам обры мешают. Покончим с ними — тогда и заживём как хочется.

Вот оно как. До сих пор Навна была убеждена, что уже живёт в мире, где главное — поддерживать друг друга. А оказалось, что это — лишь будущее, к которому ещё предстоит пробиться. Навна словно перед огненной рекой. Этот берег — её нынешняя жизнь, тот — будущий рай в Поле, а между ними — огонь. Лезть в него — и помыслить страшно… что же делать? Как относиться к тому, что сейчас узнала? С одной стороны, она по-прежнему считает, что мир может держаться только на взаимопомощи, а с другой — отец всегда прав. В том и другом она уверена непоколебимо, но одно другому противоречит. Сознание Навны раздвоилось.

— Я не могу учить младших тому, чего сама не понимаю… — произнесла она подавленно. — Я могу лишь учить их всегда помогать своим…

— И правильно, для начала пусть это усваивают, — ответил отец. — А потом понемногу поймут, как помогать нам всем сразу.

И в ответ на недоуменный взгляд дочери добавил:

— Сражаться за то, чтобы мы смогли свободно жить в Поле, — значит помогать сразу всем словенам.

Тут нечто невообразимое, никак не стыкующееся с личным опытом Навны. В чём бы ни требовалось подсобить — еду приготовить, воды принести, за младшими присмотреть, что бы то ни было ещё, — всегда предполагалось, что это на пользу одному человеку или немногим. Причём помощь всегда очевидна и осязаема: делаешь — и видишь, что кому-то стало лучше. А то, о чём говорит отец, — помощь какая-то отвлечённая и потому вроде невзаправдашняя; сложно помогать вслепую, не видя плода трудов своих, — вдохновение теряется. Словом, запуталась Навна основательно. Но она привыкла доводить любое дело до конца, а тут дело столь важное, что отступить её ничто не заставит. Она спросила:

— А Радим как это поймёт?

— Сначала он помогает, к примеру, сёстрам в каких-то мелочах, — отец сложил ладони почти впритык, затем начал их разводить: — потом помогает и другим людям, уже в чём-то более важном, потом многим, и постепенно поймёт, что значит помогать сразу всем, — тут отец широко расставил руки, словно охватывая весь мир словен целиком.

Не то чтобы Навна уяснила суть дела, но поскольку объясняет не кто-нибудь, а человек, который не может ошибаться, то хотя бы поверила в возможность чего-то подобного. Небо перестало качаться, передумало падать, Навна почувствовала себя более уверенно.

Отец поглядел на неё задумчиво — и вдруг вынес решение:

— Ты объяснишь Радиму, что значит помогать всем словенам сразу. У тебя это получится лучше, чем у меня.

Навна давно привыкла, что перед нею порой ставят педагогические задачи, вроде бы её возрасту никак не сообразные, однако новое поручение поначалу повергло её в шок. Объяснить брату то, чего сама не понимает? Но отец знает, что говорит, а значит — нечего сомневаться. Она представила, что уже учит брата — да и всех младших заодно — помогать всем одновременно; это воодушевляет — и сильно возвышает Навну в её собственных глазах. И тут где-то высоко в надсознании сверкнуло подобие мысли: а ведь я тогда, пусть косвенно, и сама стану помогать всем сразу! Конечно, такое не могло обернуться настоящей мыслью, снизойти в сознание, — уже потому, что выглядело запредельно нескромным — а посему неправильным… во всяком случае, требуется время, чтобы такая мысль оформилась. Но даже из надсознания это нечто озарило открывшийся сейчас перед Навной мир, превратило его из чужого в свой, из отталкивающего в манящий. Огненная река перестала страшить, уже не выглядела непреодолимой.

Отец ещё что-то объясняет, однако Навна уже почти не слышит, вперилась взглядом в щит — и видит чудесный теремок, выросший посредине Поля, посредине Земли, а в нём она сама со множеством детей, внуков и правнуков. Они взрослеют — и из теремка выходят богатырь за богатырём. Вот как Навна по-своему помогает сразу всем. Вот её будущее, её судьба. И вокруг такие же словенские теремки. Они у всего мира на виду — но в полной безопасности, под защитой выросших в них богатырей.

Теремок Навны такой же, как прочие, — но и совсем особенный — просто потому, что свой. Она жаждет попасть в него немедленно — дабы прямо сейчас помогать сразу всем своим. И теремок перелетел из будущего в настоящее, из Поля — сюда. Свежесрубленный, просторный и красивый. Ну, допустим, пока не совсем настоящий, вроде как лишь воображаемый, но зато в нём Навна уже в роли матери, а брат и сёстры — как бы её дети.

Лишь вволю налюбовавшись теремком, заметила, что отец уже молчит и удивлённо смотрит на неё.


#### На своём месте


Только в теремке Навна с тех пор и жила по-настоящему, смотрела на всё из его окон. Он делался то почти осязаемым, то призрачным, — смотря чем она занята. Когда объясняла детям, как мы вернёмся в Поле и будем там жить, то ощущала теремок воистину как явь. Впрочем, так порой получалось и тогда, когда наставляла подопечных насчёт чего-то иного, но тоже важного. Настолько увлекало её просвещение младших, что, рассказывая и отвечая на вопросы, сама оказывалась как бы в будущем, где теремок этот — всамделишный, а в нём — и впрямь её дети, иногда даже внуки и правнуки. Чем больше детей вокруг неё собралось и чем внимательнее слушают — тем меньше Навна отличает их от собственных детей и тем больше теремок похож на настоящий. Разумеется, большей частью её заботы о младших заключались не в просвещении, а в делах куда более приземлённых, и тут улететь в будущее намного сложнее, но в той или иной мере она ощущала себя в теремке всегда. Где она — там и теремок.

У неё настоящее дело — воспитывать богатырей, которые уничтожат обров и вернут словенам Поле. Это к мальчикам относится, естественно. А девочки пусть учатся у Навны, строят себе такие же теремки. Она не задавалась вопросом, насколько помогут возвращению Поля богатыри, именно ею воспитанные. Вполне возможно, они ещё и вырасти не успеют, как Поле уже будет наше; но что гадать, надо делать своё дело.

Так она нашла своё место в жизни. А взявшись растить богатырей, сама начала отчасти смотреть на жизнь их глазами. И принялась приглядываться к противнику — через рассказы старших, естественно. Вот когда впервые смутно различила уицраора. Не Жругра, конечно, — его тогда ей при всём желании было бы не разглядеть, а уицраора обров. Чудище это выглядывало из всех повестей о войнах между словенами и обрами… если рассказывал отец. Другие изображали обров существами столь мерзкими, что и смотреть-то противно; причина их могущества оставалась неведомой. А отец ненавидел их как-то иначе. Он считал, что для уничтожения обров следует видеть источник их силы. От него дочь и узнала истинную причину слепой покорности обров их кагану. Казалось бы, тут всё и так ясно, все знают, что это от тупости обров — своих голов нет, вот каган за них и думает… хотя сам без головы. А отец объяснил, что такая послушность позволяет обрам действовать как один — вот в чём их главная сила. И когда Навна в это по-настоящему поверила — тогда и почувствовала где-то вдали на юге нечто немыслимо чёрное. Настолько чёрное, что и сажа рядом с ним бела как снег. Разглядеть это нечто наяву Навна не могла. Зато вскоре во сне оно приобрело облик Кощея. Тот маячил за полчищами безголовых (в буквальном смысле) обров и управлял ими.

Странно, что отец, который всё на свете знает, про него не упоминал. А ведь вплотную к Кощею подходил, когда объяснял различие между аварским каганом и словенским воеводой. Последний должен делом доказать свою способность руководить — только тогда будут слушаться. И всё время оставаться понятным. Если тебя не понимают — не бывать тебе воеводой, будь ты хоть во всём прав. А каган получает власть по наследству, и ему беспрекословно подчиняются, независимо от того, понятны его указания или нет. Каждый делает не что хочет, а что указано каганом. Получается, человека как такового, как существа со своей головой, нет, есть орудие… в руках кагана? Но он ведь тоже безголовый обрин. У словен власть от людей, а у обров от кого? Наверное, отец просто не хочет ей говорить про Кощея; значит, надо самой полюбопытствовать.


— А кто над каганом? — спросила она отца.

Тот посмотрел озадаченно — ничего себе вопросы у ребёнка.

— Там же Кощей, — сказала Навна. — Я его видела.

И рассказала про сон.

Отец помолчал какое-то время, размышляя. Он же знал, какая странная у него дочь. Вполне послушная и страшно упрямая одновременно. Скажи он, что никакого Кощея там нет, — и она раздвоится: Кощей есть, поскольку она его видит, но его нет, поскольку отец так сказал. Он спросил:

— Ты его сильно боишься?

— Нисколько. Ведь мы всех сильнее.

Ну не боится — и ладно. Нечего тогда спорить. Он подтвердил:

— Да, там Кощей.

— А смерть его где спрятана?

Отец от неожиданности не сразу нашёлся что ответить, а потом решил, что и не надо выдумывать. На такой серьёзный вопрос следует ответить серьёзно. Он сказал:

— Она в нас спрятана. Хорошо в себе пороемся — найдём.

И ушёл по своим делам, оставив дочку в полном недоумении. Такого ей было ещё не понять. Как, впрочем, и почти всем взрослым.


С тех пор Кощей часто являлся Навне во сне. Сначала — в разных обличьях, потом окончательно принял вид чёрного тысячепучеглазого чудища с огромным числом щупалец, на кончиках которых — обры, на людей лишь отдалённо похожие (тем более что вживую ни одного обрина Навне видеть не случалось); без голов, естественно. Они сами ничего не соображают, поэтому в их души влезает Кощей и указывает: вот ты — каган, вы — подданные, и вы обязаны ему во всём подчиняться. А словене сами знают, как жить и что делать, поэтому никого вроде Кощея в свои души не впустят — за ненадобностью. Всё просто, ясно и красиво — а потому правильно.

Так знакомый с пелёнок Кощей из сказок перебрался через сны в её рассказы младшим про обров. В сущности, слился в них с каганом.

Она действительно не боялась Кощея. Потому что знала: мы его сильнее — и вообще всех сильнее. Её маленькое я надёжно укрывалось во всемогущем мы, как ласточка в своём выбитом в скале гнезде, и из него без страха глядело на мир. То, что ей самой и меча не поднять — неважно. Богатырские подвиги Навну не манили. Её дело иное — воспитывать богатырей, которые сильнее Кощея. Она чувствовала, что находится на своём месте.

Да, вроде на своём — но не совсем. Ведь, если уж совсем честно, Навна не хотела стать женой богатыря и матерью богатырей. Она всего лишь согласилась, что жизнь нынче принуждает признавать самыми достойными тех, кто наиболее полезен для победы над обрами, — то есть, условно говоря, богатырей. Навна вовсе не отреклась от того, что в действительности самый лучший человек — не богатырь, а тот, кто всегда готов помочь ближнему и умеет всех понять и примирить. Её прежняя вера в такой идеал отнюдь не исчезла, всего лишь укрылась в глубине души. И сквозь богатырский теремок просвечивал другой, ещё более прекрасный, в котором Навна учит своих потомков просто жить дружно. Ни в какую дружину они не объединяются, поскольку нет опасного врага, так что избавлены от необходимости приказывать и подчиняться, живут вольно, каждый занят тем, что ему больше нравится и что у него лучше получается, и всегда во всём друг другу помогают. Вот какие люди в идеале должны бы выходить из теремка Навны… но таким сейчас не выжить, а потому не вписывается в суровую действительность этот идеальный теремок. Даже сама Навна видит его редко и неясно, он способен существовать только в малодоступных для её же сознания тайниках души. Выбираться оттуда тот райский теремок начнёт лишь тогда, когда Навна станет уже Соборной Душой. А в её земной жизни он всегда был заслонён богатырским, разве что во сне иногда являлся — как напоминание… о чём? О судьбе Навны — чего та, конечно, знать не могла.

Так прошло два года.


#### Сомнения


Из большого мира стали приходить обнадёживающие вести. Ромеи сильно теснили обров, под влиянием чего начали меняться настроения и среди дунайских словен.

Дунайские словене — для Навны загадка. Раньше она вообще думала, что словене — только живущие тут, недалеко. Потом уже узнала, что дело обстоит сложнее: мы — свободные словене, а те, кого здесь обычно называют просто дунайцами — тоже словене, обитающие далеко на юге, на Дунае — есть такая неведомая огромная река на западном краю Поля. Они зависят от кагана… от Кощея, значит. Словене под обрской властью — парадокс, заставлявший мысли Навны бегать по кругу. Кощей повелевает обрами, потому что те без голов, — тут всё ясно, но как с дунайскими словенами? Если они тоже безголовые, то какие же это словене, а если с головами, то почему вместо них думает Кощей? Навна спрашивала об этом отца, но что-то мешало ей понять его объяснения.

Теперь многие из дунайских словен настраивались скинуть власть кагана. А значит, стали поглядывать на север, в сторону земли свободных словен, ведь те — самые смертельные враги обров, кому же возглавить восстание, как не им? Действительно, свободные словене, решив, что их час наконец настал, очень воодушевились. И Навна тоже. Уже видя себя в Поле — разумеется, со всеми своими и с теремком, и желая вообразить ту будущую счастливую жизнь более предметно, она просила отца объяснить подробнее. Но он отмалчивался. Удивлённая и даже обиженная Навна решилась и рассказала ему про свой теремок. И вдруг почувствовала: повторяется то, что было, когда она впервые увидела свой теремок; только теперь они с отцом поменялись местами — она живописует будущую счастливую жизнь в Поле, а он не слышит — и тоже потому (это от неё не утаится), что слышит нечто совсем иное — но что?

— Да, будет у тебя там теремок, — рассеянно проговорил отец и сразу ушёл, хотя перед тем вроде никуда не спешил. Навна озадаченно смотрела ему вслед. Ей ещё не было страшно — но нежелание отца обсуждать столь восхитительную тему слишком необъяснимо. Что же такое он сейчас увидел или услышал? Но с какой стати он должен делиться с ней тем, что наверняка не для её ума? Сочтёт нужным — сам скажет. Навна была приучена не выпытывать у старших их тайны.


С Дуная явилось посольство. Дунайцы звали свободных словен возглавить восстание, но с одним условием — чтобы те избрали своего нынешнего воеводу князем. Князю дунайцы согласны подчиняться, воеводе — нет. А разница в чём? Если свободные словене недовольны воеводой, то соберутся на вече и передадут власть другому. А князь получает власть пожизненно.

Требование это свободным словенам пришлось сильно не по душе. Навне, естественно, тоже. У неё ведь твёрдое мнение на этот счёт, основанное не на чём попало, а на серьёзном источнике — сказании о Святогоре и князе.

Святогор — самый знаменитый из словенских богатырей, живший в далёком прошлом. Было сказание о том, как словене выбрали князя. Зачем — понять сложно, ведь ни до того, ни после у словен князей не бывало. Князь прославился всяческими несправедливостями по отношению к богатырям, особенно же к Святогору. Тот долго терпел, а потом сам ушёл от князя и других богатырей увёл. Князь остался без богатырей, и обры его убили. Так ему и надо. Навна твёрдо усвоила: князь — это вроде кагана, от него один вред.

Она страшно удивилась, узнав, что отец за избрание воеводы князем.

— Но все говорят, что мы и без князя с кем угодно справимся, — осмелилась напомнить она.

— Не справимся.

Что-то в её голове тогда сверкнуло, словно молния. Что-то, не смеющее стать мыслью. Потом уже, в небесной жизни, вспоминая об этом, Навна догадалась, что так Жругр себя проявил — несуществующий ещё, лишь в виде мечты Яросвета витающий, постучался в её сознание. Но оно было наглухо заперто для него.

Больше ни о чём не спрашивала: чтобы толком задать вопрос, тоже надо что-то понимать, а тут полная путаница. Если отец сказал, что не справимся, — значит, не справимся, это ясно. Но мы же всех сильнее — значит, кого угодно победим, это тоже ясно. Одно другому противоречит. «Ничто там ничему не противоречит, — привычно рассудила Навна, — просто у меня ума мало, вот и не понимаю». И старалась более об этом не думать. Но не получалось — тут вопрос, слишком важный для существования теремка. Нужно, чтобы были старшие, которые могут всё ей объяснить, и младшие, которым она всё может объяснить, — только тогда её теремок прочен. А теперь она впервые испытывала неуверенность. То ли справимся и без князя, то ли не справимся; это сбивало с толку. Стены теремка стали как бы дырявыми, Навна чувствовала необычный сквозняк, пронизывающий саму душу. Что говорить младшим, коли мудрость старших раздваивается?

Так что поневоле задумывалась над этим. И не могла вообразить, к чему словенам князь. Думать за всех? Но зачем?

Все настоящие, служащие примером для подражания, герои сказаний всегда думали каждый своей головой. Да, бывало, что один подчинялся другому — но лишь когда признаёт другого более знающим или чем-то вынужден; словом, для отказа действовать по собственному разумению непременно должны быть какие-то очевидные причины. И сам отказ — только временный: выпутался герой из передряги — и опять живёт своим умом. Такая линия поведения настойчиво противопоставлялась обрской покорности кагану, считалась неотъемлемой чертой словен.

Словене ведь очень гордились тем, что они не какие-то там обры, а люди вольные, повинующиеся лишь выборной власти, да и то в меру. И Навна этой гордостью давно уже насквозь пропиталась. Лично она, понятно, никакой власти выбирать не могла. И ей, разумеется, часто приказывали то одно, то другое, и она эти указания выполняла, независимо от понятности. Но очень хорошо чувствовала, что значит мы. И не по себе судила, а по отцу. Ведь не она, а он должен быть таким, как богатыри в сказаниях, — да такой и есть. А богатырь не может слепо подчиняться чьему бы то ни было приказу. Так зачем князь?


Отец ушёл на вече. Навне тоже страшно хотелось с кем-то об этом поговорить; поиграть в вече, так сказать. Но с кем? С детьми — не хочется, поскольку сама запуталась. Разве что с мамой. А мама огорошила:

— Не надо вообще воевать — ни под началом князя, ни без него. А ещё лучше уйти куда-нибудь подальше в леса, чтобы с обрами не встречаться вовек.

— А как же Поле? — у Навны от маминой несознательности глаза на лоб.

— Лучше бы мы о нём забыли. Но нет, я наших знаю, непременно нападут на обров, и те придут сюда, всё и всех истребят… сходи за вениками для коровы… словом, ступай куда-нибудь, нет сил про такое говорить!

И пошла Навна за вениками, ни жива ни мертва. Ничего себе поиграли в вече. Прямо-таки весь мир перевернулся, чуть ли не деревья вверх корнями. Вече — стержень всего мира свободных словен. Оно внушало Навне величайшее почтение как средоточие мудрости и защита от всех бед. Вече никогда не ошибается. А тут получается, что оно может само накликать несчастье. Так не бывает… но мама же так сказала… но так не бывает…


Вече постановило, что ничего менять не надо, пусть воевода остаётся воеводой. Дунайцы повторили, что подчиняться готовы лишь князю, и ушли. И вече решило начать войну с обрами независимо от того, что будут делать дунайские словене.

Навна уже в полной растерянности. Отец говорит одно, мама другое, вече решает что-то третье. Ничего не понять. Всё расшаталось в одночасье, потому что на поверку оказалось отнюдь не таким прочным, как считалось.

Пока мечта о Поле оставалась просто мечтой, её никто особо не ставил под сомнение: святыню лучше не задевать, если она прямо сейчас не требует больших жертв. Вот в такой атмосфере мнимого единодушия Навна и росла; единодушие видела, а его мнимость выяснилась, лишь когда дело дошло до воплощения мечты в жизнь. А в день веча нервы взвинтились уже до предела. Вот тогда мать в сердцах обрушила на лезущую с неуместным вопросом дочку другую, теневую словенскую правду. Это была правда глубоко несчастной кароссы свободных словен, приносимой в жертву несбыточной мечте.


Той же ночью Навна увидела эту кароссу — Дингру. Во сне или нет — сама толком не знала: попробуй усни по-настоящему после таких потрясений. Каросса была совсем как та, с которой Навна потом встретится у Ильменя, тоже белоснежная и синеглазая. Причём хоть и покрепче той, но тоже весьма хилая. Она каким-то непостижимым образом связана с каждым из свободных словен; погибнет она — исчезнут и они. Естественно, Навна вмиг прониклась сильнейшим беспокойством за судьбу этого удивительного существа.

— Он толкает меня в пасть Кощея, и недолго мне осталось жить, — плакалась Дингра.

— Кто?

Дингра с опаской покосилась куда-то в сторону. Навна увидела там Святогора, который с высокой горы озирал мир, что-то обдумывая, в их сторону ни разу не глянул — похоже, не заслуживают они его внимания. Кощей слонялся невдалеке, порой хищно зыркая на Дингру, но пока не приближаясь. И Навна впервые ощутила страх перед ним. Почувствовала, что мы не всемогущи и Кощей на самом деле может нагрянуть сюда. Вряд ли, но всё-таки может. Жуткое открытие. Теремок зашатался. Никогда раньше Навна не опасалась, что он может быть кем-то разрушен, ведь мы его надёжно защищаем. Теперь боялась.


#### Жарогор


Вскоре свободные словене совершили набег на обров, но потерпели поражение. Теперь следовало ожидать ответного удара. Навна спросила об этом у отца. Тот не стал скрывать:

— Да, обры вполне могут напасть.

— Мы отобьёмся?

— Не знаю. Нечего было трогать обров, не подготовившись. Не надо брать пример со Святогора.

Тут теремок затрясся и затрещал, как от страшного вихря. Это немыслимо. Навна глядела на отца, не в силах что-либо произнести. А тот помедлил, размышляя, следует ли вообще говорить дочке о подобном, но рассудил, что лучше он скажет, чем сама жизнь ей то же самым грубым образом станет вколачивать. И задал вопрос:

— Разве для Святогора защита своей страны когда-либо была важнее всего?

— Нет…

— А вот придут обры, перебьют будущих святогоров ещё в колыбелях, и будет он в небесах один витать, никому не нужный, некому станет на него равняться. Не думал он об этом. А должен. Надо страну надёжно защитить, а всё прочее потом.

«Не думал — а должен», — но разве можно так говорить об идеале? Идеал всегда прав — потому что идеал. Навна умела вдохновенно рассказывать детям о героях прошлого потому, что те были для неё идеальны, и Святогор — прежде всего. Признание его несовершенства подрубало вдохновение под корень. Ужас.

Навна вдруг поняла, что в теремке главное, на чём он держится. Раньше не задумывалась, а сейчас стало ясно — он держится на Святогоре. И на других идеалах, конечно, но прежде всего — на Святогоре. Без него детям не с кого будет брать пример, а какое уж тогда воспитание? Рухнет тогда теремок, утратив смысл существования.

После этого разговора Навна никогда не ощущала теремок по-прежнему прочным и надёжным. Каким-то зыбким он стал, того и гляди упадёт.


Через месяц обры действительно напали и отбить их не удалось. Навну вторжение застигло на пастбище. В град бежать не было возможности, спряталась в лесу.

Выискивая разбежавшихся словен, там и сям бродили небольшие отряды обров. Навне они представлялись щупальцами Кощея, которые шарили вокруг неё, и она еле уворачивалась, забиваясь всё глубже в чащобу. Лес она знала хорошо и нашла относительно безопасное убежище в буреломе, а тем временем наступили сумерки и обры угомонились. Опасность на время миновала.

Но для юной словенки это означало начало ещё худшего кошмара. До того голова была занята тем, как понадёжнее спрятаться, что защищало от всех иных мыслей. А теперь они набросились отовсюду. И во главе их ломилась, как таран, самая страшная: может, уже и родителей в живых нет, и брата, и сестёр, и вообще она одна из всех словен осталась. От такой мысли Навна вовсе куда-то в землю впечаталась, расплющилась по ней подобно тени, однако скоро ожила: нет, это слишком страшное предположение, чтобы оно могло быть правдой, и думать об этом нельзя. Правда, ветер и сюда доносит дым пожаров, но это наверняка не наш град горит, он не в той стороне, а будь даже и в той — всё равно не он. Словом, мои все живы.

Едва она загнала поглубже страх за своих, как в неё вонзила когти другая забота: а детей я как буду воспитывать? Навна же всегда на все лады им внушала, что мы — самые сильные. И вот теперь мудрая наставница прячется голодная, продрогшая и перепуганная в буреломе, как волчица какая-нибудь. И что после этого она скажет детям? Сильные разве прячутся?

Под напором таких размышлений теремок шатался и разваливался, оставляя Навну в зловещей чёрной пустоте без опоры под ногами и без воздуха. И тот иномирный сквозняк становился уже невыносимым — душа промерзала аж до её сердца.

Не будь тех недавних разговоров с родителями, она не знала бы, что вообще думать, получалось просто превращение мира в полный хаос, недоступный разуму. Но сейчас их слова вспомнились и обрели несравненно больший вес, разве что на них и можно опереться, чтобы хоть что-то осмыслить.

Вот теперь она поняла маму. Чудесная мечта о Поле действительно вовлекала словен в войну с, как оказалось, очень опасным врагом и грозила им гибелью. Но, под давлением очевидности признав это, Навна не могла сделать вслед за мамой второй шаг — отречься от мечты. Она была слишком словенкой, чтобы помыслить о бегстве подальше от Поля. Но что же тогда делать?

Тогда отца не поняла, так, может, теперь поймёт? «Без князя не справимся» — слова эти не доходили до сознания Навны, пока она была уверена, что мы и так всех сильнее, без всяких оговорок и условий, — и не боялась Кощея по-настоящему. А теперь как его не бояться, если его щупальцы к ней тянутся… что там во тьме шевельнулось, не обры ли, случаем? Навна впервые ощущала необходимость в защите. Не для себя — ей самой защита и раньше всегда требовалась, а для всех словен — убедилась, что мы не так уж всемогущи. Непобедимые словенские богатыри не смогли нас защитить. Значит, они в самом деле нуждаются в том, чтобы кто-то ими руководил? Неужели победить Кощея может лишь кто-то, тоже умеющий превращать людей в единую силу, — только добрый? Но его же нет… однако если без него не обойтись… тогда он, пожалуй, есть… даже непременно есть. Для кого-то такая логика выглядит странной, но только не для Навны, которая от рождения оптимистка.

— Послушай, Святогор, я же всех учу быть такими, как ты, без тебя мой теремок — ничто, так где твои богатыри, почему меня не защитили, почему я тут прячусь?

А Святогор молчит. Тьма в голове Навны сгущается в чёрную тучу. И вдруг опять та же молния, только гораздо ярче. Она ударила в теремок, и тот вспыхнул, а Навна провалилась в забытьё.

И сразу вновь увидела Дингру — на сей раз в когтях Кощея. Навну сковал непередаваемый ужас: с Дингрой погибнут все её родные и она сама, со всеми своими нерождёнными детьми, внуками и правнуками. А здесь, в этом то ли сне, то ли видении, они отнюдь не предполагаемые, а вполне живые, и теремок тоже цел и не горит. Собрала их в охапку в теремке, трясётся вместе с ними от страха и озирается в поисках спасения.

И видит белоснежного крылатого коня, свирепого и грозного, но — это поняла сразу — явившегося её выручить.

Таким она впервые увидела Жругра. Вернее, не совсем его (но об этих тонкостях потом), и имя его (которое она почему-то уже знала — что, впрочем, для сна неудивительно) несколько иное — Жарогор.

— Кто в теремочке живёт? — спросил он.

— Богатыри, — ответила она.

— Богатыри мне и нужны.

Дети начали расти на глазах и действительно превратились в богатырей, и даже оружие у них откуда-то появилось. Однако толпятся вокруг теремка, спорят и не могут решить, что делать. И тогда кто-то с небес поднял Навну и посадил на Жарогора — и они взлетели над теремком. Жарогор внимательно оглядел Кощея и окружающие его обрские полчища, примеряясь, как лучше наступать, потом повернул голову к богатырям и указал на одного из них — он будет князем. Богатыри вмиг перестали препираться, и князь повёл их на Кощея. Тот щупальцами неуклюже таскал бестолковых обров туда-сюда, пытаясь отразить нападение. А богатыри напирали дружно, рубили обров и щупальцы Кощея, тот выпустил Дингру и отбивался всё слабее. Наконец Жарогор подошёл к Кощею вплотную и разорвал его на куски. И с победным кличем взлетел под облака вместе с Навной. Она огляделась — как непривычно велик окоём, нигде не обрубленный лесом! Наяву такого простора ей видеть не случалось. И поняла, что это Поле. И долго кружилась над ним на страшном послушном Жарогоре.


#### Тайный глаз


Очнувшись от видения и обнаружив себя по-прежнему в непролазной чаще, отнюдь не верхом на Жарогоре, а в опасной близости от когтей Кощея, Навна пыталась понять, что же ей привиделось.

«И кто летал на Жарогоре — я или не я? Вроде я, но кто я такая, чтобы победить Кощея?»

А впрочем, подобные нестыковки в голове были Навне привычны, так что она вскоре задвинула и эту в дальний угол сознания. Да и не до того прямо сейчас. Скоро начнёт светать, надо поразмыслить, как отсюда побыстрее добраться до града, не наткнувшись на обров. Да и замёрзла до крайности, надо шевелиться.

Ещё затемно покинула своё убежище и начала осторожно, не тропами, а прямо лесом, от приметы к примете, пробираться в сторону града. Попала туда к полудню. Лишь увидев град целым и невредимым, призналась себе, что до сих пор боялась увидеть на его месте гарь и трупы. Оказывается, обры вчера подходили, но атаковать приготовившийся к обороне град не решились и ушли. Свои приключения Навна изложила родным кратко, оставив при себе всё, что творилось ночью: сложно, да и страшно, рассказывать о том, чего сама толком не понимала.

Набег был относительно небольшим и недолгим. Видимо, занятые войной с ромеями обры сочли достаточным просто припугнуть свободных словен, чтобы те их не тревожили.

Но если родной град Навны уцелел, то теремка уже нет. Это в видении (или сне, не разберёшь) он был цел, а на самом деле сгорел, в её душе на его месте — пепелище.

Его спалил ворвавшийся в жизнь Навны страх перед Кощеем. Сама перестав понимать, как устроен мир и как в нём следует жить, разъяснять это младшим она отныне не могла и подавно. Она уже попросту боялась детей, их вопросов, которые сейчас, понятно, как раз вокруг обров и вертелись. Для неё это катастрофа. Всё, нет больше наставницы, способной помочь любому из младших разобраться в чём угодно; осталась разве что просто нянька. А значит — нет и теремка. Навна горестно перебирала головёшки на пожарище, пыталась осознать жизнь заново.

Потеряв своё место в жизни, Навна, насколько возможно, переселилась в тот чудесный сон, всё старалась его осмыслить. Какой теремок она там видела? Конечно, свой будущий. Нимало не сомневалась, что отстроит теремок заново, — просто потому, что без него жизнь не в жизнь. Но теперь налицо сложность, которой прежде не было и в помине: оказывается, теремок надо охранять. Раньше, выходя из теремка, она просто на него любовалась, а теперь получается, что должна наблюдать, не появились ли угрозы ему, — и устранять их. А как? Тут мыслей никаких. В теремке она дома, знает, что там к чему, а вне теремка — неизвестность, и откуда ей знать, какие именно опасности оттуда могут выскочить и что с ними делать?

Зато Жарогор знает — он же существо из того большого мира. На нём Навна и будет ездить вокруг будущего теремка, охраняя его от бед. А в мечтах уже ездит. Но что-то тут не сходится. Коню положено делать то, что велит всадник, — а что Навна может велеть Жарогору там, где ничего не понимает? Вот в тот раз зачем она на нём летала, если он сам всё делал по своему разумению, ни о чём её не спрашивая? Просто каталась, что ли? так не до развлечений было.

Впрочем, один вопрос он всё-таки задал, ещё до полёта, — ему богатыри были нужны. Вот где, похоже, кроется разгадка — у него богатырей нет, а у Навны есть. Припомнилось, что и потом богатыри порой вверх поглядывали, — удостовериться, что Жарогор там не сам по себе — на нём Навна, она главнее его… а значит — князь, им назначенный, в конечном счёте — от неё. Ну конечно, для богатырей своя — Навна, а не Жарогор, и с чего они будут его слушаться, если он без неё?

Это ей вдруг стало совершенно ясно — однако стыковать видение с явью всё равно не получалось. Главная странность в том, что князь управляет словенами, у которых и так есть свои головы. Во сне это выглядело естественно, но у сна своя логика, а вот понять то же наяву не удавалось. Почему её богатыри бестолково ошивались вокруг теремка, пока Жарогор не назначил князя? Они и в действительности будут так себя вести? Она их неверно воспитывает, получается? Страшная мысль, подрубающая под корень сам смысл жизни. И ведь Навна их воспитывает не как-то по-своему, а так, как вообще у словен принято. Выходит, они вообще все неправильно воспитываются и получаются не богатыри вовсе, а нечто негодное? Не может быть, — решительно отметает такую ересь Навна, — наши богатыри настоящие. Но тут же откуда-то в голову змеёй вползает злая мысль: а чего ж ты только что от обров по лесам бегала, не потому ли, что эти богатыри тебя не защитили, точно ли они настоящие?


И тогда она увидела ещё сон. Опять отец положил щит на стол и объясняет устройство мира — но щит вдруг действительно превращается в весь мир, а они озирают его целиком, поскольку смотрят чуть не от самого солнца. Впрочем, Навне хорошо виден лишь её будущий теремок, а вокруг него — хаос, наполненный всяческими страшилищами. Зато отец отлично видит всё, а потому предугадывает любые угрозы — и способы защиты от них ему тоже ведомы. Он простёр ладонь над теремком — и вокруг того выросла прозрачная стена, непреодолимая для врагов.

— Как ты всё видишь? — спросила Навна.

— У меня третий глаз, тайный. Он в голове, так что невидим — зато от него ничто не утаится.

И ей кажется, что это уже и не отец, но глянуть в его сторону не смеет. И тут проснулась.

Если так, то бояться нечего, — а на самом деле? Навна повисла между волшебным сном и жуткой явью, а долго так болтаться невыносимо. Надо как-то привести в порядок свои мысли, чувства и видения. Сама точно не сможет, а помочь способен только один человек.


#### Уговор


Промучившись дней десять, набралась решимости, наедине попросила отца объяснить, зачем нужен князь.

Тот ответил:

— Чтобы нам стать сильнее обров.

— А сейчас разве не сильнее?

— Ну да, считается, что мы самые сильные. Побили обры нас один раз, другой, третий, — в этом винят воеводу, ещё кого-то, объясняют поражение волей богов, изменой, случайностями и чем угодно, но только не тем, что мы попросту слабее обров. А ведь так оно и есть. Но говорить об этом, даже думать об этом считается неприличным.

И с грустной улыбкой добавил:

— Глянула бы ты сейчас на себя со стороны.

Да уж лучше не глядеть. Наверное, вся злющая, красная и надувшаяся, ни дать ни взять начинающая баба яга. Ещё бы. Мы всех сильнее — это же для Навны чуть не с пелёнок очевидность. Потому что жить в Поле, посреди Земли, ни от кого не прячась, могут только самые сильные. Ну да, сейчас мы там уже не живём… но это просто так пока ненароком вышло, на какое-то время, а вообще мы всё равно всех сильнее. А тут отец утверждает прямо противоположное… словно самую любимую игрушку ломает.

Но нет, самая-самая любимая её игрушка — теремок. А он сгорел, и кто, кроме отца, поможет его восстановить? Испугавшись, что разговор оборвётся, толком не начавшись, Навна из бабы яги превратилась обратно в саму себя и выдавила:

— Разве то, что мы самые сильные… выдумка?

— Нет. Раньше, даже ещё тогда, когда я родился, это было довольно близко к правде. Самые сильные или нет — судить не берусь, но действительно могли никого не бояться. Потом пришли в Поле обры — и жизнь стала другой, а мы остались прежними. Но так нельзя. Жизнь надо видеть такой, какова она на самом деле сейчас. Не какой её привыкли считать, а какова на самом деле, — разница ясна?

Нет, разницы Навна не видит совершенно; ей непонятна сама постановка вопроса. Отец попробовал объяснить:

— Многие ли желают знать, к примеру, каковы на самом деле те же ромеи, немцы или обры, или как жили, скажем, наши деды?

— Да вроде о таких вещах часто говорят…

— Говорят то, что привычно и приятно. А не пытаются понять, что там на самом деле. Не желают знать ни других народов, ни своего прошлого, ни даже себя самих, а ничего не зная, действуют наобум. И чем это кончается? Да вот только что убедились. И это нам ещё мало попало, просто обрам не до нас сейчас.

Навна ошарашенно молчала. То, что картина мира, складывавшаяся в её голове по рассказам старших, хоть в чём-то неверна, — такого она не допускала. Даже встречавшиеся в тех рассказах явные неувязки игнорировала, воспринимая их как кажущиеся: это у меня в голове что-то не сходится, потому что жизни не знаю и ума нет, а взрослые всё говорят правильно. Для неё мнение старших и истина — одно. Иначе теремок рухнет. Она может всё растолковать младшим, лишь если сначала ей самой старшие всё объяснят. Без этого она словно в пропасть проваливалась, держаться не за кого. А ей непременно надо за кого-то держаться. И как быть теперь, когда авторитет старших ставит под сомнение как раз тот человек, который для неё самый-самый большой авторитет и есть?

— И что нам теперь делать? — спросила она наконец.

Отец поглядел на неё как-то странно. Ей казалось, он хочет сказать: «Спрашивать об этом должен тот, кто может что-то делать, а ты что можешь, ты вообще кто?» На деле он подумал несколько иначе: «Почему об этом спрашиваешь ты, а не Радим?»

— Мне обязательно надо знать, что нам делать, — заговорила Навна горячо, пытаясь найти какой-то весомый для отца довод, — потому что… потому что иначе я не знаю, что говорить Радиму!

Отец глянул ещё более странно. Да, с дочкой у него определённо какое-то удивительное взаимопонимание — а почему с сыном такого нет? Он сказал:

— Мы должны выбрать князя, он объединит много племён, у нас будет большое войско, и тогда мы надёжно защитимся от обров, они не смогут больше на нас нападать. И только после этого начнём с ними большую войну и их уничтожим. Понимаешь? Сначала защитим свою страну, остальное потом.

Вот это доходчиво. Теремок должен быть в безопасности. Трепещущая в ожидании скорой гибели каросса Дингра чуть ли не вживую стояла перед глазами Навны, когда она это слушала. Теперь мамины слова в день веча стали куда яснее. Мама была заранее уверена в самоубийственном решении веча. Навна спросила отца, и тот подтвердил:

— Она уверена, что мы катимся к гибели, и спасение видит только в бегстве… а ты?

— Мы никуда не побежим, мы вернём себе Поле, — ответила Навна без тени сомнения.

— Вернём. По крайней мере, мы знаем, как это сделать.

— Что мы знаем?

— Знаем, каковы силы у нас и у обров, как можно объединить словенские племена, где ещё найти союзников…

Видя обескураженное лицо дочери, добавил:

— В таком мало кто смыслит, это же очень сложно.

— Ещё бы, — понуро согласилась Навна, покраснела даже, почувствовав, сколь смешно прозвучало её «мы знаем»: ведь обо всём перечисленном она имела самое смутное представление, ну кто же будет девочек такому учить. Впрочем, и взрослые бородатые мужчины большей частью ничего этого не знают и знать не хотят.

Отец догадался, в какую ловушку она попала с этим растяжимым мы, и поспешил его расширить:

— А самое главное — мы знаем, что Поле наше и мы его себе вернём.

На сей раз «мы» звучит уже куда приветливее, принимает Навну в свои объятья, а не отталкивает пренебрежительно. Всё-таки она там тоже не совсем пустое место, раз уж хотя бы самое главное усвоила и младшим внушает.

Но всё равно она чувствовала себя блуждающей ночью в незнакомом дремучем лесу. Действительно ли князь будет править как надо — да кто его знает! Пытаться самостоятельно судить о таких вещах, с её познаниями и жизненным опытом, было бы смешно. В сущности, она просто металась между авторитетом взрослых вообще и авторитетом отца. Перевесит первый — значит, князь приведёт словен к гибели, перевесит второй — значит, во главе с князем вернёмся в Поле. И по прочим подобным вопросам то же. Вот и вся логика, а своей головой тут и подумать не о чем, не видно же ни зги. Пытаясь отыскать какой-то просвет в дебрях, вывести разговор на что-то относительно понятное, спросила:

— Но детей нам чему надо учить?

Вроде опять не то ляпнула. «Детей» — а сама кто? Совсем уж голова кругом. Но отец эту несуразность как бы и не заметил. Подумал и ответил:

— Когда рассказываешь детям про богатырей, старайся побольше говорить о том, как они защищают свою страну, а не о подвигах где-то на стороне. Поразмысли над этим хорошенько.

В этот миг Навне вспомнилось, как днём после полёта на Жарогоре добралась до поляны, на которой стоит их град, осмотрелась с опушки, убедилась, что обров тут нет, и сиганула к воротам. Впрочем, сейчас ощущение даже острее. Потому что тогда хотя бы шла лесом уверенно, заблудиться не могла, лишь бы на обров не напороться. А сейчас такое чувство, словно вышла к родному граду внезапно из неких непролазных потусторонних дебрей, где и солнца нет, так что не ведаешь, в какую сторону тебя несёт. Из разговора о малопонятных материях выбралась к привычному, более того — любимому.

Однако, вдумавшись в отцовский совет, усомнилась:

— Но богатыри большей частью совершают подвиги где-то на стороне, а свой дом почти не защищают. Непонятно, о чём именно детям рассказывать.

Отец и сам видит, что следовать его совету, мягко говоря, непросто; но что ещё тут можно предложить? Вся эта беседа для него неожиданна и течёт непредсказуемо. Он признался:

— Да, это нелегко объяснить, особенно когда слушать не хотят. Ты спросила, чему надо учить детей, — я ответил. Но, пожалуй, в самом деле — чтобы они этому стали учиться, сначала надо взрослых в том же убедить… а это очень трудно.

Навна почувствовала, как вываливается в чернющую ледяную пустоту из принявшего было её мы. Ведь для неё-то, получается, никакого посильного дела там нет, ничем она там помогать не может, а раз так, то для неё это не мы, а какие-то чужие они.

— Ты будешь взрослым это объяснять, а мне делать? — спросила она, чуть не плача. — Не могу я в сторонке без дела сидеть.

Он поглядел на неё пристально и спросил:

— Что тогда ещё случилось?

Пришлось рассказывать о своих лесных блужданиях повторно, на сей раз со всеми переживаниями и размышлениями. Отец очень заинтересовался. И чем внимательнее он слушал, тем охотнее Навна выкладывала и прочее, вплоть до полёта на Жарогоре. А чем дольше рассказывала, тем яснее сама понимала, что там к чему. Наконец, ободренная той серьёзностью, с которой отец внимает её довольно разрозненным вначале мыслям, сумела обозначить самую их суть:

— Словене с головами, обры — без голов! Это потому, что Кощей умеет управлять только безголовыми, а Жарогор — умными… ты же знаешь?


Разумеется, он знал. Знал, что вся эта картина безнадёжно противоречит действительности. Нет, он вовсе не считал видение дочери заведомым бредом. Вполне допускал, что она в самом деле по-своему разглядела нечто реально существующее. И суть Жарогора и Кощея ему ясна: оба олицетворяли власть. Так что отец условно признавал их реальность — и уж подавно не собирался это опровергать. Смущало его совсем иное. Не могут подобные существа быть различными по своей природе — потому что словенская власть не может в корне отличаться от обрской. Это он знал точно — тут уже не что-то потустороннее, а дела, хорошо ему знакомые. Головы у обров есть, и вовсе не пустые, и в частной жизни обры самостоятельны. Просто, стремясь к единству ради выживания, давно уже решили, что делами, касающимися их всех, должен единолично руководить каган, и иного не мыслят. Будет у словен свой князь — откроются те же возможности, — и возникнут те же опасности. Да, власть бывает очень разной, она способна как спасти народ, так и погубить, — но это же от самих людей зависит — тех, кто правит, и тех, кем правят. Люди могут сделать власть как благотворной, так и разрушительной, а природа её остаётся той же — власть сама по себе не добра и не зла, она просто власть, будь она хоть у словен, хоть у обров, хоть у ромеев, хоть в каком-нибудь тридесятом царстве. Так что, слушая о Кощее и чудесном Жарогоре, отец видел вместо них двух одинаковых по природе своей существ. Для него Жарогор отличался от Кощея тем же, чем меч в своей руке отличается от такого же меча в руке врага.

В каком-то смысле, именно отец сейчас и разглядел, хоть и смутно, уицраоров как таковых. Тогда как для Навны сходство Жарогора с Кощеем ограничивалось громадной силой обоих, способностью объединять людей, а в остальном они противоположны. Причём Кощей — единственное в своём роде существо, Жарогор — тоже.

И вот отец размышляет, как бы попробовать ей разъяснить действительное положение дел, а она глядит на него явно с уверенностью, что он подтвердит её фантазии.

— Чтобы в этом разобраться, — сказал он наконец, — надо понимать, что творится во всём мире.

— Так расскажи мне обо всём мире.

Трудно сказать, кто был более изумлён такой её просьбой — отец или она сама.

— Там всё очень сложно, ты едва ли поймёшь, — ответил он после недолгого молчания.

— Пойму… а иначе куда мне деваться? Я же сейчас вообще не знаю, как жить. Я должна говорить детям, что всё хорошо, что мы сильные… и чувствую себя обманщицей и просто дурой… и они меня, видимо, такой же считают… ну, мне так всё время кажется. Надо сделать как было раньше. Ведь всё хорошо было.

Да, для неё раньше всё было хорошо. А вот отец и до того знал, что свободные словене на краю пропасти, и аварский набег ничего особенно не изменил в его мыслях — поскольку и в реальности мало повлиял на расклад сил. Конечно, свободные словене понесли заметный урон, но не разгромлены, ну а то, что вполне могут быть в ближайшем будущем вовсе уничтожены, — так эта угроза висела над ними и раньше. То есть обстановка, в целом, осталась прежней. Но раньше Навна её не знала — а теперь знает; и из счастливой стала несчастной. Сделать как раньше? Однако назад, к безмятежному неведению, уже не вернуться, можно лишь идти вперёд до конца, до нахождения настоящего выхода из положения. Но как идти, когда пути не видно?

Видя его сомнения, Навна рассказала и последний сон. И добавила:

— Когда-то я боялась леса, а ты научил меня ходить по солнцу, по звёздам, по приметам… я и от обров спаслась только благодаря этому. А теперь расскажи мне обо всём мире, чтобы я знала, что говорить младшим… Радиму, хотя бы. Научи меня видеть весь мир, как тогда лес. Вот этот тайный глаз… он ведь и мне страшно нужен!

Отец и не подтверждает её сон, и не опровергает, ему сейчас явно не до рассуждений о том, насколько можно доверять снам, он обдумывает нечто гораздо более важное. Наконец говорит:

— А ты понимаешь, что даёт тот глаз? Он собирает воедино всё, что видишь обычными глазами, слышишь ушами и тому подобное. Этим глазом видишь весь мир целиком, каков есть, без ошибок и прикрас.

— Так мне то и нужно!

— Да ты с ума сойдёшь, если попробуешь увидеть всё как есть. Появись у тебя каким-то образом тайный глаз, ты его в тот же миг в ужасе зажмуришь намертво и вовек более не откроешь. Мне самому, если начистоту, от него бывает очень больно — он иной раз такое покажет, что и знать не хочется. Вот прикинь, что значит видеть мир таким, каков он есть? Тут надо всё решать своим умом. Видишь нечто неправильное — исправляй, даже если все кругом уверяют, что всё и так в порядке. Мало ли что все говорят — если прав, делаешь по-своему, из года в год идёшь своим путём, хоть бы и никого в своей правоте убедить не в состоянии. Ты так не сможешь. Тайный глаз — вообще не для женщин.

Навна сникла — конечно, не сможет. Никогда. Её мнение слишком переплетено, даже слито, с мнениями других, с общим мнением. Мыслить в одиночку, да ещё вопреки всем, не нуждаясь в их поддержке, — для неё нечто невозможное, хуже того — неправильное, она не только так не может, но и не хочет, скорее будет ошибаться со всеми своими, чем оторвётся от них. Будущей Соборной Душе тайный глаз ни к чему — несовместим с соборностью. Разумеется, последняя мысль Навну в земной жизни посетить никак не могла, но в надсознании вновь что-то такое блеснуло, подсказало: тайный глаз — не твой. Но ведь так было на него понадеялась — а теперь что?

Отец вернул её к жизни:

— Я дам тайный глаз Радиму — но сначала он должен того захотеть. Я очень хочу, чтобы он спросил меня, как ты сейчас спросила: что нам делать? Чтобы спросил — и тоже жаждал получить самый полный ответ. И тогда я постепенно передам ему всё, что знаю, главное — научу обо всём судить своим умом; так у него вырастет тайный глаз. Но Радим не спрашивает. Может, ему ещё рано об этом думать — но опасаюсь, что он никогда не спросит. Ведь и почти все взрослые таким вопросом не задаются, полагают, что и так всё знают. С детства привыкли думать как все — и иного не мыслят. А почему? Не знаю. Я не понимаю детей, не знаю, почему одни растут такими, другие другими. А ты их уже сейчас видишь насквозь — иной многодетной матери до тебя очень далеко. Сделаем так. Я расскажу тебе обо всём мире — насколько у тебя получится его понять, — а ты придумаешь, как расшевелить Радима, чтобы он задался тем вопросом.

У Навны глаза расширились, она глядит на отца, а видит, как на пепелище уже растёт её новый теремок. Каким тот будет — не очень ясно, но — будет.

— Радим спросит тебя, что нам делать, — поспешно заверила она. — Спросит, я обещаю! Расскажи мне обо всём мире, а уж я не подведу.


#### Тьма большого мира


С тех пор она принялась возводить новый теремок. Его отличие от прежнего представляла смутно, но понимала, что он будет стоять на гораздо более прочной основе: «Раньше я ничего не знала, теперь буду знать всё, так что построю теремок, которому ничто не страшно».

Однако познавать мир нелегко.

Раньше он был простым. Центр Вселенной — Поле, за которое борются две главные силы в мире — словене и обры, и словене скоро победят. Причём под словенами подразумевались именно свободные словене, а дунайские и прочие — как бы их не очень значимые придатки.

Теперь мир стал куда сложнее. Правда, Поле так и осталось его сердцем и высшей ценностью, а освобождение его от авар — главной задачей. Но выяснилось, что свободные словене гораздо слабее обров, да и могущество тех держится на умении благодаря единовластию собирать всю свою (и даже чужую) силу в кулак, а не на том, что силы у них так уж много. Вот у кого её немерено, так это у ромеев и у словен. Но ни ромеи, ни словене не могут по-настоящему использовать свою силу. Ромеи вроде как едины, поскольку послушны императору, но заботятся большей частью о загробной жизни, подзабросив земные дела, так что не могут защитить свои огромные владения. А вот словенам единства определённо не хватает. Сплотить их стремятся лишь свободные словене — а они, оказывается, составляют очень небольшую часть всех словен, тогда как подавляющее большинство — дунайские словене и те, которые вообще словенами не зовутся, но говорят по-словенски. Обрам нечего бояться, пока не преодолён раскол между свободными словенами и дунайскими. Как он возник — Навна уже знала.

За 9 лет до её рождения авары нанесли словенам тяжелейшее поражение. После чего некоторые словене намеревались, выбрав общего воеводу, объединить всех словен и в союзе с империей разгромить обров. Но большинство — по разным причинам — такого не желало. Противостояние было столь острым, что самые непримиримые враги авар не смогли оставаться на Дунае и ушли на север. Они и называли себя свободными словенами. Из них сложилась словенская дружина. Можно сказать, дружина Святогора — этот подзабытый герой прошлого для неё стал главным, потеснив прочих. Когда именно он жил и насколько достоверны рассказы о нём — никто уже не знает. Но он на первом плане именно в тех преданиях, где словене совместно выступают против каких-то своих общих врагов. Тогда как в реальной жизни ко времени аварского нашествия словене — просто общее название для множества племён, никаким общим делом не связанных. Соответственно, в их сказаниях богатыри совершали подвиги для себя, для родных, для племени, а вот чтобы что-то делать для всех словен — как бы не очень надо, поскольку общность словен сознавалась слабо. Аварское нашествие напомнило о единстве; как воплощение единства, возродилась словенская дружина (говорят, в прошлом такая была), а Святогор стал её знаменем.

Дружина намеревалась выждать, когда обстановка станет более благоприятной и удастся поднять всех словен против обров. Однако ожидание растянулось на много лет, а за это время большие изменения произошли у самих свободных словен.

Многие из них, естественно, имели семьи. Сначала те только через дружину и были между собой связаны. Но постепенно переплелись родством и знакомством — и стали превращаться в нечто вроде племени. И чем сплочённее оно становится, тем настойчивее пытается спасти себя, предотвратить большую войну с обрами. Иначе говоря — мешает словенской дружине делать то, для чего она и создана. По логике Святогора, это разногласие разрешается просто: лучше всего, если у воина семьи нет вовсе, а если есть, то он обязан в случае чего её бросить — застигнутая превосходящими силами противника дружина должна уйти, чтобы продолжать свою миссию, а не погибнуть, защищая своих жён и детей. По крайней мере, верхушка дружины непременно должна состоять из людей, рассуждающих именно так. А так оно, в общем, и есть. Хотя отец не рассказывал Навне об отношениях между вождями, а она привыкла не спрашивать его о том, о чём он явно не желает говорить, но и так догадывалась, что из всех вождей он единственный, кто определённо не хочет прямо сейчас ввязываться в большую войну с аварами.


После полёта на Жарогоре прошло больше полугода. Более-менее просветившись, Навна решилась прояснить-таки давно мучивший её вопрос: а в чём заключалась цель посольства дунайцев? Если бы им не нравился наш воевода и они вместо него предлагали кого-то из своих — тогда понятно. Но нет, они готовы подчиняться нашему воеводе, которого почти не знают, и даже требуют, чтобы он получил гораздо большую власть, чем имеет сейчас. В чём смысл? Отец пояснил:

— Должно было получиться вот что. Наша дружина возвращается на Дунай и там объединяет вокруг себя всех — и тех, кто этого хочет (от них и приходили те послы), и тех, кто колеблется, ну а кто против — пусть убегают куда-нибудь, если успеют. Мы там будем тогда главными — ведь у нас готовая дружина, именно против обров и созданная. И дунайцы сильно боятся, что мы, получив такую власть, будем слишком безобразить — грабить, старые счёты сводить и тому подобное. Чтобы такого не было, над нами должен стоять такой вождь, которые будет твёрдо держать нас в руках, а такое возможно, лишь если мы не сможем его в случае чего его свергнуть. То есть князь. Он будет и к нам и к дунайцам относиться одинаково, по правде.

— Воевода не будет справедлив, а если его же выбрать князем — то будет?

— Да. Воевода не может одинаково относиться к нам и к дунайцам. Потому, что мы, свободные словене, всегда вольны его заменить, если он нам не угодит. И потому он вынужден будет всегда принимать нашу сторону при любой нашей распре с кем бы то ни было.

— Значит, мы не должны требовать от воеводы, чтобы он во всём вставал на нашу сторону. Он должен разрешать все споры по правде.

Отец не смог сдержать улыбки:

— Какими же умными, добрыми и справедливыми мы все должны стать, чтобы нас устроил такой строгий и справедливый воевода! Да любой человек заботится, прежде всего, о себе и своих близких… подрастёшь, по-настоящему поймёшь, сколь трудно ставить правду выше этого. На словах все за правду, но толкуют её всяк по-своему. Каждая семья думает, прежде всего, о себе, и каждый род, и каждое племя. И свободные словене тоже. Пока власть у воеводы, которого мы имеем право сменить, мы будем на него всячески давить, чтобы делал то, что нам угодно. Если мы собрались, к примеру, ограбить какое-то союзное племя, то воеводе придётся возглавить это ограбление, чтобы не лишиться власти.

Навна сильно обиделась за свободных словен — её впервые заставили глянуть на них под таким углом зрения. Вроде очевидно, что смысл их существования — объединить всех словен для возвращения Поля, а тут выходит, что мы можем променять эту высшую цель на грабёж и прочее бесчинство. От кого другого такое и слушать бы не стала. Правда, будь это кто-то из старших, не возразила бы — хорошие девочки со старшими не спорят. Но, вежливо впустив такие слова в одно ухо, тотчас выпустила бы в другое. Однако слова самого умного в мире человека в другое ухо вытолкать нельзя. Можно лишь надуться и молчать. Тяжело, однако, просвещаться. Раньше Навна была довольна собой и своими, а теперь чем больше узнаёт, тем темнее мир. Все кругом какие-то не такие, и сама она вся неправильная.

Наконец она обозначает то, что страшит её более всего:

— Так что же, князь ни перед кем не отвечает?

— Отвечает перед Русью.


#### Русь


Что такое Русь, Навна представляла весьма смутно. Это слово, мелькавшее изредка в разговорах старших, означало, пожалуй, нечто райское — столь же прекрасное, сколь и несбыточное. Какой-либо связи между Русью и явью не просматривалось. Но едва такое слово произнёс отец, как оно сразу обрело вес в глазах Навны. Она вся ушла во слух.

Отец сказал:

— Русь — это мы, свободные словене, какими мы будем, и наша страна, которая будет.

Звучит притягательно, но очень уж загадочно. Но затем Навна услышала нечто такое, отчего та потусторонняя райская страна сразу сделалась очень близкой и осязаемой:

— Русь — прежде всего твой теремок.

Теремок Навны, доселе терявшийся среди других таких же, вдруг стал самым большим и красивым из них, а прочие выстроились вокруг него. Ясно, почему именно его Жарогор оберегает более всего и почему на Жарогоре летает именно Навна.

На самом деле отец выразился так просто для пущей наглядности — едва ли он мог предугадать, что её теремок в будущем действительно станет сердцем Руси. И сразу уточнил:

— Твой теремок и прочие здешние теремки.

Навна почувствовала сильное разочарование, но тут же напомнила себе, что мнить свой личный теремок каким-то особенным, да ещё и средоточием всей Руси, — нескромно, а потому неправильно. И вроде признала только что мелькнувшее перед нею видение ошибочным. Однако оно исчезать и не думало, лишь отступило в глубину её души и загадочно оттуда улыбалось: мол, я — не ошибка, я — будущее, я тебя жду. Впрочем, какое бы место среди других теремков ни занимал её собственный, а главное то, что они признаются самым ценным на Руси. Конечно, Навну вдохновляет такое чудесное будущее. Она слушает дальше:

— Сейчас у нас вече может решать что угодно. Но разве оно вправе принимать решения, которые приведут теремки к гибели?

Навна приготовилась к очередному потрясению в душе и голове. Да, теремки должны быть в безопасности — и вече имеет право на любые решения. Эти две аксиомы до сих пор благополучно обитали в разных углах сознания Навны, при случайной встрече злобно таращились друг на друга — и опять по углам. Теперь отец их оттуда вытащил и столкнул лбами, явно намереваясь уничтожить лишнюю:

— Мы обязаны сохранить наше потомство — это самое главное. Если вече неразумием своим губит теремки — значит, вече ни к чему.

Возразить Навна не в силах — очень уж жалко детей. Но куда без веча? Пустота на его месте страшна, словно бездонный омут. Отец пояснил:

— Все должны понять наконец, что теремки важнее всего, важнее даже права действовать всегда по своему разумению. Не знаешь, как победить обров, сохранив теремки, — так слушайся тех, кто знает. А почти никто не знает. Зато мы знаем.

Опять это другое мы — таинственное, грозное… и чужое. Но отец — там, внутри него. Держась за отца, Навна в какой-то мере оказывается связана с тем миром, который строится вокруг этого мы. В том мире знают, что надо делать, поскольку охватывают весь свет тайным зрением. Знают что-то страшно важное для Навны и в то же время страшно недоступное её пониманию. Тот мир чужой, потому что непонятный, — но свой, потому что отец там. И она уверена: Жарогор тоже где-то там; правда, отец о нём не говорит — но он вообще много о чём умалчивает. И надо ей как-то в то мы вписаться, хотя бы с краешку где-то в нём устроиться, найти там себе дело. И вот тот загадочный мир начинает понемногу проясняться.

— Потому и нужен князь, который сможет править без оглядки на вече, — заключил отец.

А вот это расхолаживает. У Навны, как у всех словен, подозрительность к любой власти в крови:

— А если князь будет править неправильно?

Отца такая перспектива и самого сильно тревожила. Опасно давать одному человеку неограниченную власть, всякое может получиться. Но если оставить всё как есть — точно пропадём. А лучше уж на опасный путь свернуть, чем дальше катиться по заведомо гибельному. Он не стал делиться с дочерью грузом таких сомнений — зачем? Просто сказал:

— Князь будет править как надо. Он ведь будет мыслить как и мы. Ты судишь по сказанию о Святогоре и князе. Но это же старое предание; кто знает, что там происходило на деле? К примеру, обров к этому приплели потом, их тогда и быть не могло, были какие-то другие степняки — скорее всего, гунны. И прочему нельзя бездумно верить.

— Так что там на самом деле было?

— Думаю, что тоже Русь — как и у нас сейчас, недозрелая. Представь, посередине Руси — ты в теремке с детьми. Князь указывает богатырям, кому что делать, как вас получше защитить. И тут Святогор начинает мутить воду — то не так да другое не эдак…

— Но князь его совсем не ценил, унижал!

— Но мы знаем это со слов людей, для которых Святогор всегда прав.

Навна лишь руками развела. Опять она между двух огромных авторитетов. А отец продолжает:

— Святогор просто хотел большего, чем заслуживал, но не понимал этого. У него же нет тайного глаза, он не мог поглядеть на себя так же, как на других, и понять, что ему причитается по справедливости. И решил сам себя вознаградить, напасть на другую страну, грабежа ради, и прочих богатырей за собой увлёк. Враги узнали, что Русь без защиты, и кинулись сюда — как свой теремок спасать будешь?

Навна обмерла. Под таким углом зрения она то сказание никогда не рассматривала — оно же вроде не о том вовсе. В нём упор всегда делался на несправедливость князя и свободолюбие Святогора. Убили самого князя — туда и дорога, и кто там с ним оставался — так тоже сами виноваты, нечего было за него цепляться; словом, Навна особо не задумывалась над этим; много кого в сказаниях убивают. Обнаружив там рядом с князем себя саму, с теремком и всей Русью вместе, она поневоле прочувствовала ту историю совсем иначе.

— И что же должен был делать Святогор? — спросила она после долгого молчания.

— Защищать Русь.

«Но князь же его совсем не ценил», — опять хотела сказать Навна. И не смогла. На неё в упор жалобно смотрела Дингра — ведь, получается, Святогор и её отдал Кощею (или кто там вместо него) на съедение, покинув князя.


— Но почему же тогда люди идут за Святогором?

— Он указывает путь к победе просто и доходчиво. Но неправильно — и потому с ним мы вовек не победим. Он внушил нам затею, которая не продумана и потому не может быть выполнена. Он не умеет работать.

Последние слова прозвучали для Навны особенно весомо. Работать она любила и давно усвоила, что всякое дело следует продумать загодя — хотя бы насколько сумеешь. И не понимала тех, кто хватается за дело наобум. Правда, не привыкла критически оценивать старших — а тут в качестве обвиняемого аж сам Святогор. Ну и ладно, она же не сама его разоблачает, а всего лишь из-за отцовской спины выглядывает, слушает и соглашается.

— Святогор взялся за дело, для которого нужно войско, — продолжал отец, — а вот где брать воинов — не знает, в сущности. Полагает, что всегда получит пополнение со стороны, из племён. Но там же дети совсем иначе воспитываются — приучаются думать только о местных делах, а вовсе не о том, как всем словенским племенам объединиться и отвоевать Поле. Ну да, приходят в нашу дружину люди из племён — но обычно потому, что жизнь так или иначе заставила, а в душе они ведь не наши, по большей части. Действительно наши — те, кого мы сами растим, они из наших теремков выходят — больше неоткуда. Так что гибель теремков страшнее даже гибели дружины. А Святогору это невдомёк.

Навна испытывала противоречивые чувства. Замечательно, что её теремок — такая ценность отнюдь не для неё одной; и в то же время — она ведь, в огромной мере, Святогором воспитана, а теперь тот предстаёт в таком неприглядном виде. Впрочем, отец за него заступился:

— Святогор во многом прав. Конечно, словене должны помогать друг другу. Но мало быть просто словенами. Нам ещё нужна своя страна с теремками, которые под надёжной защитой. Не надеяться, что сила придёт к нам со стороны, из племён, а самим растить свою силу — в теремках.


И вскоре Навна уже летала в мечтах по светлому будущему, главнейшее отличие которого от настоящего стало ясным. Нынешний мир свободных словен строится вокруг дружины, способной пожертвовать теремками, Русь — вокруг теремков, а дружина их не бросит ни при каких обстоятельствах, поскольку состоит из богатырей, с детства знающих, что не имеют права жить, если не уберегут теремки. И притом дружина прочно держит Поле в своих руках. А почему не возникает выбора между Полем и теремками? Да потому, что выбор этот — удел слабых, а в том будущем мы действительно самые сильные. Силу даёт нам сама Земля — мы едины с ней, ибо знаем, чего она хочет, и живём в ладу с ней. Вот для чего князю тайное око — для поддержания единства с Землёй, а уж из этого вытекает способность видеть любые угрозы и устранять их. Правда, насчёт отношений князя с народом Навну по-прежнему грызут сомнения, но не очень сильно. Душой уже переселилась на Русь, признала тот будущий мир своим.

— А вот Радиму о Руси толковать бесполезно, — посетовал отец. — Зачем она ему, коли он уверен, что мы и так живём правильно? Не знаю, за что зацепиться. Но ты найдёшь за что.

— Найду, — подтвердила Навна. Дело представлялось ей не слишком трудным, более того — сама Русь казалась близким будущим.


#### Единство несоединимого


Война между свободными словенами и аварами продолжалась, но довольно вяло: первые ещё не оправились от поражения, у вторых других забот хватало. Так что Навна возвела новый теремок в относительно спокойной обстановке.

А вот что с ним делать дальше? Ведь отличие от прежнего разительно. В первом теремке не было вопроса, как именно воспитывать детей, — ответ казался очевидным. Второй теремок буквально распирало от этого вопроса, аж стены и крыша трещали. Навна убеждалась, что вопрос тот несравненно сложнее, чем ей казалось вначале.

Загвоздка в следующем. Хотя отец и считает тайное зрение вообще-то полезным для всех, но утверждает, что на деле обрести его подавляющее большинство не может или не хочет — и тут ничего не поделаешь. Достаточно, чтобы все уяснили, что теремки превыше всего и править должны те, кто знает, как их сберечь. Пусть князь правит как знает, надо ему подчиняться, даже если его действия не понятны. Сколь бы это ни противоречило тому, что Навна сызмальства усвоила, но раз отец настаивает, что иного пути нет, то согласилась бы… будь она одна. Но она же никогда не одна, она днём и ночью ощущает себя в теремке в окружении своих подопечных. Ей мало самой уразуметь то, чему учит отец, — по-настоящему поверит и поймёт тогда лишь, когда сможет передать это детям. Если поняли — значит, точно правда. Вот такое мы её сковывает: мы — это я с детьми, и если они не понимают, то и мы не понимаем, а значит — и я тоже. А она видит, что детям мысль о том, что нужен князь, глубоко чужда — просто потому, что она чужда и взрослым. И к Радиму это относится.

Отец видит жизнь такой, какова она есть, и потому опирается на саму Землю, Радим мыслит как все и потому опирается на общее мнение. Оба прочно стоят на ногах. А Навна висит в пустоте, сама не знает, кто она такая. Её я выпало из мы, что для неё кошмар. В соборном мире мы — это всё. Мы, мы и ещё раз мы. Вот я нечто вижу, но мы не видим… ну, раз уж так, то и я, пожалуй, тоже не вижу, буду считать, что почудилось; потому что я могу ошибиться, а мы не можем. В относительно мелких вопросах это правило не особо соблюдается, там достаточно простора для самостоятельности. Но уж никак не там, где затрагиваются основы мировоззрения; если всякий начнёт о них судить по-своему, то рухнет же всё. А сейчас что получается? Навна видит, что словене живут неправильно, но другие-то этого не замечают. А раз мы не видим, то и я не вижу? Навна не могла ни пойти против общего мнения, ни согласиться с ним. Непробиваемая стена до самого неба, и она Навну расколола пополам. Одна Навна вместе с отцом и Русью по одну сторону стены, другая — по другую, вместе с народом. Как бы две Навны. Вот так она и была то одной, то другой, — в зависимости от того, с кем в данный момент общается. И ведь как ни раздваивайся, как ни приспосабливайся, а настоящего взаимопонимания нет ни с народом, ни с отцом. А наедине с собой прикидываться незачем, тут она была уже откровенно раздвоенной, разрываемой между двумя мирами. И всё старалась собрать себя воедино.

И вдруг вроде получилось. Повторился сон, который видела тогда в лесу — но теперь момент назначения Жарогором князя выглядел иначе. Яркий луч от глаз Жарогора к избранному им, а затем от того такие же лучи к каждому богатырю. Вот в чём дело — князь передал им полученное от Жарогора знание, так что они вовсе не слепо шли за князем, а сами понимали, что к чему. А может, и в том первом сне эти лучи были, только не разглядела, поскольку куда больше смотрела на гибнущую Дингру? Может… а вернее, так оно и было.

Этот сон разрубил узел на путах, связывавших мечту Навны. Получается, главное дело князя — не повелевать, а всем всё объяснить. Князь — всезнающий советчик. А другого и не надо, потому что только советы и требуются богатырям, чтобы надёжно защитить Русь. Скажем, богатырь чего-то не понимает; князь ему подсказал, богатырь всё уяснил и сделал. И вот так князь всем подсказывает, а потому все действуют согласованно и побеждают. Словом, князь правит благодаря своей способности объяснить любому что угодно. Навна не могла вообразить власть какой-то иной. Ей не представить такого, что богатырь не понял княжеского совета, но всё равно ему последовал, или что вообще не желает выполнять волю князя, но принуждается к этому. Потому что тогда, по её понятиям, это уже не богатырь получается, а невесть что.


Отец не знает, как к этому относиться. С одной стороны, замечательно, что запутавшаяся и раздвоенная дочь вдруг вдохновенно устремилась к вроде бы ясно различаемой цели. Но он видит, что там не настоящая цель, а мираж. Сон Навны соединил несоединимое — власть, обладающую тайным глазом, и народовластие. Вернее, они вообще-то могут соединиться — но разве что тогда, когда люди станут гораздо лучше и научатся понимать жизнь во всей её полноте. Но на деле такое уточнение, естественно, ничего не значило — отец думал о том, что делать прямо сейчас, как объединить тех людей, какие есть. Никакой, даже самый наимудрейший, князь не сможет поделиться своим тайным зрением со всеми, научить каждого смотреть на себя самого, свою семью, своё племя так же беспристрастно, как на прочих людей. Если хотя бы сам князь сможет удерживаться на такой высоте, и если у него будет хотя бы немного помощников, способных мыслить так же, — это уже будет прекрасно.

Открыто встать поперёк пути летящей к своей мечте Навне отец не решился, но старался постепенно подправить её полёт, сдвинуть к настоящей цели. Но не получается.

В сущности, они оба толком не понимали, что творится. Яросвет понимал, но объяснить им сквозь стену между мирами не мог. А происходило вот что. Будущая Соборная Душа шла тем единственным путём, который был ей тогда по силам, — а это именно путь к тому миражу, — и училась тому, что потом пригодится Соборной Душе. Цель должна быть вдохновляющей — и в этом смысле ясно, почему Навну привлекала Русь именно с князем-советчиком. Ведь за ним она видит своего чудесного Жарогора, тогда как из-за князя, каким его рисует отец, выглядывает подобие Кощея.

Так что на деле всё шло, по большому счёту, как надо. Но они не сознавали этого. Навна ведь не думала становиться Соборной Душой (уже потому, что понятия не имела, что это означает), все её помыслы были направлены на то, как увлечь брата чудесной Русью, — а не получается. Отец, в свою очередь, хотел уже сейчас заменить её феерическое представление о Руси более реалистичным — и тоже не получается.


Уставший от упрямства Навны отец сердится:

— Я сколько уже тебе на все лады толкую, что князь не может быть просто советчиком, всем всего не разъяснишь, он должен приказывать и наказывать, без этого править невозможно. Я же хорошо знаю, что такое дружина, а ты не знаешь — и всё равно упираешься… непослушное дитя.

— Я послушная, — обиделась Навна. — Я стараюсь воспитывать Радима по твоим указаниям, только о том и думаю, — но не выходит же ничего. Как я ему объясню, что будет князь-повелитель, когда он даже и в князя-советчика не верит, вообще не понимает, к чему князь? Я же не спорю, что ты всё верно указываешь, но мне ума не хватает понять, как это выполнять. Едва такое начинаю воображать, как сразу теремок рушится прямо мне на голову… это очень больно. А ум послушностью не заменишь. Стану умная — сделаю всё как ты велишь. Вот увидишь.

Тут уже отец не в состоянии что-либо возразить. Сколько у неё ума, а сколько послушности, и как они между собой стыкуются, — поди разберись. Ясно лишь то, что она от своего всё равно не отступится и приведёт теремок в порядок, чего бы то ни стоило.

Вот только времени на это требовалось гораздо больше, чем они полагали, а земной жизни оставалось гораздо меньше, чем они надеялись.

#### Сила Кощея


Прошло три зимы после того полёта на Жарогоре. А на четвёртую зиму прилетела, как вражеская стрела прямо в окно, весть о перевороте в империи. Уставшая от войны с аварами и их союзниками ромейская армия возвела на престол центуриона Фоку, а тот оставил большую часть европейских владений империи без всякой защиты. Теперь их можно было грабить и вовсе захватывать уже почти беспрепятственно. Разумеется, желающих этим заниматься среди дунайских словен заметно прибавилось. Но, покидая своё гнездо к северу от Дуная и рассыпаясь по имперским землям, они неизбежно должны были подстраиваться под того, кто там теперь сильнее всех — аварского кагана. Зависимость дунайских словен от него росла, а лишившиеся поддержки империи противники авар теряли почву под ногами.

Навна к тому времени уже достаточно представляла себе обстановку, чтобы понимать, что это означает. Доселе свободные словене жили относительно безопасно благодаря труднодоступности их земли, связанности авар войной с империей и слабости их власти над дунайскими словенами. Второе и третье теперь исчезло, а на одном первом долго не протянуть. Вот избавятся обры от более срочных дел, смогут выделить достаточно сил для расправы со свободными словенами — и всё.


— И что сейчас делать? — спросила Навна отца.

— Выход всё тот же: князя выбрать. Только сейчас это уже столь настоятельно, что иначе погибнем в самое ближайшее время.

В ту же ночь она увидела во сне Святогора. Он по-прежнему с высокой горы озирал весь мир и строил грандиозные планы:

— Сейчас всей силой навалимся на обров и зададим им жару! Начнём с того, что…

— А обры уничтожат свободных словен, — напомнила Навна.

— Так что поделаешь? Дружину подчистую уничтожить они не смогут, а это главное.

— А теремки погибнут. Откуда новых богатырей возьмёшь?

— Племён много, и всегда в них найдутся люди, желающие идти моим путём. Так что воевать мы можем хоть тысячу лет.

— А зачем тысячу лет воевать, когда можно прямо сейчас победить, если взяться за дело как следует?

— Это как же?

— Выбрать князя…

— И ты о том же? Всем известно, что богатыри под началом князя обратятся в рабов, ни на что не годных.

— Не обратятся.

— Ты ещё учить меня будешь? Иди играй в куклы, а меня не отвлекай, я великое дело обдумываю.

— У меня не куклы! — закричала Навна, обливаясь слезами. — У меня живые дети! Из-за твоего великого дела все они погибнут!

— Война есть война, — произнёс Святогор хладнокровно. — Потери неизбежны. А все не погибнут, словен много, от северного моря до южного, воинов всегда будет из кого набрать.

«А как же мой теремок, в котором я когда-то всех учила быть похожими на тебя?» — хотела спросить она, но промолчала, ощутив полную безнадёжность — какое дело Святогору до таких мелочей, как её теремок и она сама? Для него гнездо свободных словен — просто очередная жертва, приносимая в жертву ради его великих замыслов.

— Ладно, мы найдём на тебя управу, — выдавила Навна, с ненавистью сверля глазами своего бывшего кумира.

Святогор только покосился на неё, как на писклявого комара:

— На себя посмотри. Тоже мне противница.

И вернулся к своим размышлениям, забыв об этом разговоре. А зря — придётся ещё вспомнить, причём так, что больше уж вовек не забудет. Но до этого целых полтора века. А Навна уже сейчас в самом деле знает, что мы найдём на Святогора управу, хоть и не знает как и когда.


— Он лишь в своём самомнении так велик, — зло заметил отец, услышав про этот сон. — Великое дело у нас, а не у него. Нам ясно, как на самом деле победить обров, а он просто мыслит по старинке.

— И ведь ничего с ним не поделаешь — люди на его стороне. Что же теперь будет?

— Готовимся к самому худшему. Быстро переселиться отсюда слишком сложно — по разным причинам, а особенно потому, что перессоримся все из-за этого. Авось отобьёмся от обров. Больше не на что надеяться.

Навна, помолчав, заметила:

— А отобьёмся, так будет потом на чём объяснять детям, что значит защищать свою страну.

Нашла всё-таки и тут что-то хорошее.


Между тем становилось окончательно ясно, что раздираемая смутой и вдобавок увязшая в новой персидской войне империя не скоро возобновит борьбу с аварами. Тогда в настроениях основной части дунайских словен наступил уже необратимый перелом. Самые упорные из тамошних врагов авар бежали к свободным словенам, а оставшиеся на Дунае словене шибче прежнего накинулись на имперские земли, при этом окончательно подпадая под власть кагана.

Теперь во снах Навны Кощей подбирался к Дингре вплотную (а Жарогора почему-то не видать) и ту трясло от ужаса — и Навну вместе с ней. И ещё бы такое не снилось, когда днём подавленная страхом мама перед глазами.

Через пять лет после первого полёта Навны на Жарогоре Кощей пришёл к свободным словенам вновь, на сей раз с большим войском, спалил грады и убил Дингру. И Навну, со всей семьёй, отправил в мир иной.


### Часть вторая. НЕБЕСНЫЕ ДЕБРИ


#### Сосланная на небо

Первым, кого Навна увидела в мире ином, был Жарогор.

— Ты почему нас не спас?

— Это было невозможно, — ответил он удручённо. — Но мы и отсюда будем бить Кощея, пока не победим. Садись на меня.

— А где все мои?

— Поднимемся повыше — увидишь.

Как ни обижена она была на Жарогора, но, не имея ни малейшего представления о том, что делать, куда идти в небесных дебрях, не нашла ничего лучшего, чем последовать его совету. И стала подниматься на Жарогоре на небо — можно так сказать, а вообще не очень понимала, что происходит.

Оказалось, что её родные (точнее, их вылетевшие из тел души) чувствуют себя очень по-разному. Отец поднялся на небо даже без помощи Жарогора и быстро тут осваивался. А вот мать, брат и сёстры ощущали себя тут совершенно чужими и на живых были не похожи. Самим им на небеса никак не подняться, разве что их как-то туда, если можно так выразиться, затащить — то есть оживить окостеневшие души. Отец принялся поднимать на небо маму, а Навна — своих младших. Но пока ничего не получалось.

Тогда она и встретилась впервые с Яросветом. Думали они совсем о разном. Он намерен сделать из неё Соборную Душу, какой ещё на Земле не бывало, а она взбирается на небеса, изо всех сил пытаясь тянуть за собой троих детей, на этом для неё свет клином сошёлся. Пришлось Яросвету отложить пока свои грандиозные планы и помогать своей будущей главной помощнице. Для начала подсказал ей разумный порядок действий:

— Начни с того, что легче, — помоги взобраться сюда брату, он более живой. А уж потом вместе с ним и сестёр поднимете.

— Да, пожалуй что легче, — согласилась она. — Но как хотя бы его оживить?

— Надо объяснить ему, что вы попали к своим и мы отсюда поможем нашим в земном мире победить обров. Тогда твой брат увидит всё в ином свете и захочет жить.

— А как я объясню, если сама почти ничего не понимаю?

— Я тебе объясню, а ты — ему.

— Лучше прямо ему и объясни.

— Он не станет меня слушать. Для него что я, что Жарогор, — чудища какие-то, вроде Кощея. Он здесь никому пока не может верить — только тебе. Не успела достаточно воспитать брата в той жизни — так заверши это здесь.

Получается, тут не полная неизвестность, тут надо продолжать то, чем она ещё в том мире с таким увлечением занималась и в чём разбирается. Навна почувствовала под ногами небесную твердь. До сих пор пыталась тащить сюда брата и сестёр, сама то и дело куда-то проваливаясь. А теперь хотя бы может на что-то надёжно опираться. Она осмотрелась уже более уверенно. Всё равно многое непонятно. А главное…

Она внимательно поглядела на Яросвета:

— А ты кто?

— Это я тогда посадил тебя на Жарогора.

Теперь Навна действительно почувствовала себя своей на небесах.

И принялась строить здесь теремок. И положила в него брата и сестёр. Их надо воспитывать — как и раньше, только теперь воспитание равносильно воскрешению. Правда, Яросвет предупредил, что это займёт много лет. Что ж, куда деваться, хоть тысячу.


Но как именно вернуть к жизни брата?

— А что есть жизнь? — спросил Яросвет. — Вот ты почему живая?

— А была бы мёртвая, так кто их оживит? Нельзя мне умирать.

— А когда оживишь их, дальше что?

— Других сюда поднимать — родственников, подруг… вообще всех своих… — тут Навна замолкла, припоминая всех, кого предстоит втащить на небеса, и всё более ужасаясь размаху встающей перед нею задачи. И кого сначала, а кого потом?

— Сразу всех, — сказал Яросвет. — Это единственное решение.

— Как сразу всех?

— Ты станешь русской Соборной Душой. Будешь собственным примером и с помощью народного идеала показывать людям, как жить в гармонии с Русью, а значит — жить вечно и счастливо. Тогда тебе не надо будет затаскивать сюда каждого по отдельности, ты откроешь ворота на небо для всех. А чтобы каждый к такому готовился с рождения, ты построишь в земном мире терем, в котором будут воспитываться вообще все русские дети. Так вернёшься в земной мир — в том смысле, что научишься отсюда влиять на него. Свободные словене объединятся вокруг нас с тобой — и уничтожат обров, и Поле будет наше.

Навна слушает с замиранием сердца: «Ну ничего себе, неужели я могу такое сделать?! Невозможно… нет, возможно, потому что деваться всё равно некуда! И своих оживить должна, и теремок в земном мире построить должна, а раз должна — значит сделаю, нечего тут сомневаться».

Убедив себя такими умозаключениями, поглядела на земной мир, где уцелевшие свободные словене рассеялись по лесам и еле выживали. Теперь между Навной и тем миром — стена, непонятно какая, но в любом случае труднопреодолимая. Точнее, она выглядела вовсе неприступной — но мысль о расставании с земным миром Навна отметала как слишком страшную, а потому — по её логике — невозможную.

Навна ощущала себя сосланной на небо. Ссылка — это ей знакомо. Свободные словене, по сути, были сосланными из Поля в глушь; вернее, сами туда ушли, избегая гибели, что сути не меняет. И всегда стремились вернуться. А теперь Кощей сослал их вовсе на небо. И Навне надо вернуться в земной мир. Хоть она и не представляет, как будет выглядеть такое возвращение, но зато смысл его ясен.

Эта мечта придала ей столько энергии, что теперь уж она точно не опасалась раствориться в небытии-бездействии. Ясно, для чего жить.

— Я туда вернусь, — сказала она решительно. — И построю там тот терем. Не знаю как, но построю… потому что иначе жить незачем.

— Ты знаешь, что делать, — и потому жива. Объясни брату, что он должен делать, — и он оживёт. А должен он отсюда вместе с нами помогать возвращению Поля словенам.

— Но он же тут ничего не видит… да и я мало чего вижу. Я могу ему сколь-нибудь осмысленно говорить лишь о земных делах, нам знакомых.

— Для начала этого достаточно. Представь, что он вновь воплотился в земном мире…

— А такое возможно?

— Нет. Но пусть он пока считает, что возможно. Ты объяснишь ему, как мы должны там действовать правильно — чтобы победить обров и вернуть себе Поле. Когда он это уяснит, захочет в этом участвовать — тогда оживёт. А уж когда будет живой, тогда и объясним ему, что воплощение в том мире невозможно и ненужно. А пока твоё дело — нарисовать перед ним картину Руси, способной победить обров; так нарисовать, чтобы Радим увидел своё место в ней и воскрес.

Вооружившись таким планом оживления брата, Навна и сама ожила уже окончательно, ощутила жгучее желание сию же минуту схватиться за дело и не останавливаться, пока не достигнет цели. Но прежде чем объяснять брату, каким он должен стать, ей следует разобраться с тем, какой должна стать она сама. А значит, надо войти в роль Соборной Души.


#### Соборность

Что такое соборность — это Навна, в некотором смысле, знала с тех пор, как себя помнила, если не раньше. У неё чрезвычайно развитое соборное чувство, чувство мы. Правда, и её я тоже очень сильно, гораздо сильнее, чем у многих, которые ничего, кроме своего я, не знают. Но мы у Навны столь всемогуще, что даже её я рядом с ним теряется. Она привыкла к зыбкости границ между личными мнениями, к тому, что все на всех влияют, иногда даже без действий и слов, самими разными способами. И её теремок естественно вписывался в соборный мир: она влияет на всех детей, на каких только может, именно это и делало теремок чем-то реальным. А некоторые и на взрослых воздействуют больше, чем она на детей, и в несравненно большей степени определяют лицо общего мы. Бывают же люди, личное мнение которых зачастую на удивление легко становится общим. Вот у отца, при всей его мудрости, такое почему-то не получается. У Яросвета, видимо, тоже. А у некоторых получается. А Соборная Душа, значит, всех превосходит в искусстве влиять на общее мы… но её же нет — во-первых, Навна никогда не ощущала её присутствия, а во-вторых, если она уже есть, то надо было бы помогать ей, а не посягать на её место.

— Её нет, — подтвердил Яросвет. — Это очень плохо. Без неё соборный мир расплывчатый, его и миром трудно назвать. А из тебя получится замечательная Соборная Душа.

Навна какое-то время помолчала, осознавая собственную значимость — какую-то вроде подозрительно чрезмерную, наводящую трепет, и вдруг спросила:

— Судьба — это что?

— Земля — единый мир, в котором всё взаимосвязано. В какой его точке человек родится и когда, кто будут его родители и ещё очень многое, в том числе и такое, о чём даже не догадаешься, — он же этого не выбирает. Это и есть судьба, она предопределена Землёй. А прочее от самого человека зависит.

— То, что я буду русской Соборной Душой, — судьба?

— То, что ты родилась в это время, причём именно словенкой, да ещё и в такой семье, и что к тому времени ещё не было русской Соборной Души, — это от тебя, конечно, не зависит, так что это всё твоя судьба.

— А остальное — тоже судьба, или я могу что-то изменить?

— Но ты же всю жизнь, сама того не зная, идёшь к тому, чтобы стать Соборной Душой. Ты всегда стараешься всех понять и всем помочь — вот что главное. Ты прямо-таки немыслимо соборное существо, именно потому из тебя получится Соборная Душа.

— Но такой меня мама родила, — смущённо ответила Навна, поражённая тем, какая она, оказывается, чудесная. — Так что, получается, это тоже судьба.

— Тогда с другой стороны глянем. Ты ведь можешь сейчас всё бросить, пусть другая пробует стать русской Соборной Душой… ну тяжело ведь учиться. Да ты и раньше много раз могла бы свернуть с этого пути, начать жить как все.

— Нет, не могу свернуть и раньше не могла. Потому что я от рождения такая.

— Сможешь ли летать на Жарогоре наяву — это уж точно от тебя зависит.

— Смогу. Потому что это тоже судьба.

«Это вера у тебя такая, а не судьба», — подумал Яросвет, а вслух сказал:

— У тебя прекрасная судьба. А чтобы твёрдо ей следовать, тебе надо намного глубже понять соборность.


Соборность — то, что делает принадлежащих к народу людей более-менее похожими друг на друга, а сам народ — более-менее единым соборным существом. Ключевая идея любой соборности одна: будь человеком. Но у разных народов она раскрывается по-разному, так что соборный мир у каждого народа свой.

Пока Навна только ещё осознаёт, что значит быть Соборной Душой. Она должна, оказывается, возвести теремок, причём особенный — теремок Соборной Души,в котором будет новый народный идеал — русский, пока существующий лишь в воображении Яросвета. Навна исправит нынешний словенский идеал — и получится уже русский.

Яросвет наставляет:

— Чтобы исправить народный идеал, надо сначала разглядеть его как следует, а это возможно, лишь если увидеть его прямо сверху.

Увидеть прямо сверху и исправить — ничего себе! Давно ли лицезрела его лишь в недосягаемой вышине и не подозревала о том, что кто-то (а то, что она сама — и подумать смешно) способен его изменять. Сейчас, впрочем, идеал этот светит уже не прямо над головой и виден весьма неплохо. И со временем он ближе и яснее. Он — как маяк на пути превращения Навны в Соборную Душу. Она попробовала вообразить себя там, на самом верху. Что даже при её неудержимой фантазии нелегко. Чтобы взлететь в такую высь, надо как следует разбежаться. Навна отступила до упора, то есть до самого момента своего рождения, — и начала разбег оттуда, переживая своё прошлое заново, вспоминая, как менялось её восприятие народного идеала.

В раннем детстве она различала лишь одну его ипостась, а именно образ хорошей девочки — доброй, трудолюбивой, скромной, послушной… словом, идеальной. И тогда всё было просто: идеал — то, какой она лично должна быть. Но чем больше увлекалась воспитанием младших, тем яснее сознавала, что словенский идеал на самом деле многолик.

К примеру, идеал мужчины сильно отличается от идеала женщины. Также идеалы могут различаться и в зависимости от возраста человека, к которому идеал обращён, от положения в обществе и мало ли от чего ещё. Даже один и тот же человек может временами переключаться с одного идеала на другой и обратно — скажем, на войне полагается вести себя не так, как в мирной жизни, так что идеал воина отличен от обычного. Многоединый идеал выступает в разных ипостасях, и нагляднее всего представить его в виде многих идеалов, стоящих спина к спине в центре соборного пространства и превращающих его в единый мир, в котором все благодаря им знают, что такое хорошо и что такое плохо, как следует жить и как не следует. Полностью соответствовать им едва ли возможно, очень уж требовательны. Но и откровенно ими пренебрегать мало кто осмелится: все ведь это видят и делают насчёт тебя соответствующие выводы. Да и без присмотра человек, на этих идеалах выросший, обычно старается им следовать, они вросли в его душу.

Богатырский идеал — Святогор. На него Навна, естественно, равняться не может, но ей нужно очень хорошо его знать, чтобы растить богатырей. В этом смысле он стал для неё самой главной ипостасью словенского идеала.

Уже тогда у неё зародилось качество, для Соборной Души обязательное, — понимание всего многоединого народного идеала, а не только его повёрнутой лично к тебе ипостаси. Видеть не только свой идеал, но и прочие — и притом ощущать связь этих других идеалов со своим. Сознавать, что народный идеал столь же един, сколь и многолик. То есть — многоедин.

Тогда Святогор сиял над ней в недосягаемой выси и мнился, конечно, вечным и неизменным, как само Солнце. А потом, после полёта на Жарогоре, становился всё ближе и яснее, а преклонение перед ним всё уменьшалось. И теперь, на небесах, он продолжает приближаться и проясняться. И вот она видит его очень близко и вровень с ней… с чего бы, не было же такого? а, этого ещё и сейчас нет, просто её фантазия в будущее несёт; и пусть несёт, не надо ей мешать. И вот наконец Навна лицезреет идеал прямо сверху, находит в нём недостатки и делает его каким надо. Но какой недостаток главнейший, вреднейший? С этим вопросом свалилась в реальность к Яросвету. Тот ответил:

— А ты Святогору про это сама говорила… да, тогда, когда он тебя отправил в куклы играть. Он не ценит теремки, где растут люди, для которых он — идеал с рождения. Он не ведает, что такое своя страна, свой народ, не сознаёт, что их гибель — непоправимая катастрофа. У него нет Родины, он чужой для Руси. Но теперь попробуй глянуть на Святогора как Соборная Душа на подчинённый тебе народный идеал.

Навна вообразила тот разговор со Святогором иначе: вместо невнятных угроз сквозь слёзы она спокойно и уверенно изрекает указания, а Святогор слез со своей горы, стоит перед Навной с виноватым видом, послушно ей внимает и на глазах исправляется. От такой потрясающей картины Навна аж испугалась, как бы слишком не зазнаться, и перешла ближе к делу:

— А как именно перевоспитать Святогора?

— Его не переделать. Тут нужен другой идеал, русский Святогор. Я называю его Русомир. Он пока лишь в замысле.

Яросвет пояснил дело рисунком. Вот свободные словене — и над ними Святогор как их идеал, как образцовый свободный словенин. Он реален именно потому, что в земном мире существует устойчивый круг его сторонников. Русомир же признаётся только Яросветом и его небесными помощниками, ни для кого в земном мире примером не служит — и потому остаётся абстракцией. Чтобы выйти из небытия, он должен перетянуть к себе какую-то часть людей от Святогора, а это тем легче сделать, чем меньше от него отличается. Поэтому (но ещё более — потому, что во многом Святогор и так совершенен) нарисованный Яросветом Русомир — тот же Святогор, только признающий Русь высшей ценностью и сознающий, что для её защиты необходима княжеская власть. И люди усвоят эти истины, когда начнут равняться на такой идеал.

— Но ведь мой отец сумел понять всё это, ни на какой идеал не равняясь, — напомнила Навна.

— Сумел. Но так же, как и я, — самовольно, вопреки соборности. Мы — одиночки, вечно в разладе с народом. Это неправильно. А ты исправишь сам народный идеал и передашь его тем, кто лучше других тебя понимает. А они — остальным людям. И те станут воспитывать своих детей соответственно, и следующее поколение уже будет мыслить как надо. Разумеется, достичь такого возможно, лишь если родители заботятся о своих детях, а те слушаются родителей.

— Учить людей этому тоже должна Соборная Душа?

— Нет, тут дело кароссы. Но её же сейчас нет, так что нам придётся ещё вырастить русскую кароссу — новую Дингру. А сначала разберёмся, кто такие кароссы и что они делают.


#### Точка опоры

Чтобы понять, кто такая каросса, сначала надо сказать о Лилит — она олицетворяет человечество просто как биологический вид. Человек, полностью находящийся под её влиянием, обо всём мыслит в понятиях родства. Дети для их родителей самые лучшие просто потому, что свои, и родители для детей — точно так же. И если твой родной брат ссорится с двоюродным — прав именно родной, нечего и разбираться. А если двоюродный ссорится с кем-то чужим — тут, вне сомнения, прав уже двоюродный. И так далее. На деле, конечно, часто бывает сложнее, прочность родственных чувств от многого зависит, но сама суть логики Лилит сводится к одному: кто роднее, тот и лучше.

Каросса — локальное проявление Лилит. Где люди достаточно прочно объединены на основе родства, где налицо устойчивая кровнородственная общность, — там и каросса. У славян это тогда обычно означало, что каждое племя имеет свою кароссу.

Свободные словене за свою недолгую историю не успели прочно сродниться, у них сложилось лишь слабое подобие настоящего племени, потому их каросса Дингра была маленькой и хлипкой, потому и сгинула от первого же серьёзного удара. Взрослую сильную кароссу так просто не убьёшь.


— Мы вырастим новую Дингру, — заверил Навну Яросвет. — Примерно такую же, как прежняя, только здоровую и сильную. Представь, что она уже есть.

Представила. Вот она, новая Дингра, восседает рядом, огромная, покровительственно на Навну сверху смотрит. Яросвет, однако, поправил:

— Но ты должна сама вырастить свою Дингру. Сразу настраивайся, что будешь её нянчить с рождения.

Понятно. Дингра вдруг сдулась, стала на котёнка похожа и в глаза Навне просительно заглядывает. И от её взгляда Навна делается другой. Словно от тяжкой болезни исцеляется. От чувства своей неправоты.

А чувство это преследовало её неотвязно. Ей казалось очевидным, что Яросвету в тягость морока с воскрешением её родных — ему надо русскую Соборную Душу воспитывать, а не тратить уйму времени на спасение нескольких обычных людей — разве для демиурга такое занятие? Правда, он про это молчит — но, видимо, оттого что тут ничего не поделать. Ясно же, что Навна своих младших всё равно не бросит, будет держаться за них намертво — пусть даже в конце концов не она их затащит на небеса, а они её в небытие, — и придётся тогда Яросвету искать другую помощницу. Он так на неё надеется — а она его подведёт, поскольку мыслит и действует не как будущая Соборная Душа, обязанная заботиться обо всём народе, а просто как старшая сестра, для которой трое младших заслонили весь мир. Она рассуждает примерно так: я неправа, но всё равно стану так делать, поскольку иначе не могу, — и будь что будет. А теперь, глядя будущей новорожденной Дингре в глаза, Навна с великим облегчением сознаёт, что каяться не в чем, верно она поступает — будущая Соборная Душа в такой обстановке и должна действовать просто как старшая сестра.

«Я права, это ясно как белый день, но вот почему права? Тут есть над чем поразмыслить».


Несомненно, Навна столь легко уяснила свою правоту именно потому, что предполагаемая Дингра столь слаба. Будь та уже взрослой, всё выглядело бы отнюдь не столь очевидным. Потому что у взрослой кароссы — сплочённое племя, которое Соборная Душа должна лишь просветлить, из чисто биологической общности сделать также и соборной. Тут Навне не приходилось бы особо вникать в дела кароссы — та сама справляется. А у новорожденной кароссы нет племени, есть рыхлое сборище семей, связанных друг с другом только тем, что словенская дружина их всех таскает за собой. Тут прочная кровнородственная общность — не реальность, на которую Соборная Душа может опереться, а то, что ещё предстоит создать. Пестовать свою кароссу — значит утверждать в сознании людей её постулаты, начиная с главнейшей общей истины всех каросс: кто роднее — тот и лучше. Истина весьма приземлённая — но без неё провалимся в ад. Без неё и брат — не брат, и дети для своих родителей — чужие, и родители для детей — тоже, семья — одна видимость, и вместо народа — толпа не признающих никакого родства одиночек. И Соборная Душа тогда — никто; она не может влиять на воспитание, если того, в сущности, нет — родители не заботятся о детях, да те их и не слушают. Нет семьи — нет главного средства воздействия Соборной Души на народ, а в таком случае она и не Соборная Душа вовсе, раз свои обязанности выполнять не может.

Вот где точка опоры соборности — та самая главная кароссическая аксиома: кто роднее — тот и лучше, своих всегда надо выручать. А у свободных словен (хоть прежних, хоть тех, что будут потом) эта истина под большой угрозой, и Навна должна её всячески утверждать, и сможет делать это с чистой совестью — она ведь тоже не бросила в беде брата и сестёр.

А ведь тогда она каждому человеку будет помогать так, как сейчас им! Такая мысль вмиг вознесла Навну в будущее, где она, Соборная Душа, каждому с раннего детства помогает взойти на небо — то есть пройти земной путь так, чтобы заслужить небесную жизнь. И сама напрямую каждому помогает — и всех учит делать то же самое, поддерживать друг друга в трудном пути на небо. Разумеется, обычно тут старшие ведут за собой младших, прежде всего — своих родных. И как Навна могла бы всем этим руководить, покинув сейчас своих младших? Эти брошенные ею самые близкие вечно стояли бы у неё перед глазами — и не стать ей тогда Соборной Душой.

Когда Навна всё это хорошенько осознала, образы Соборной Души и старшей сестры перестали рвать её душу пополам. Всё встало на свои места — она настоящая старшая сестра, постепенно превращающаяся в Соборную Душу.

Теперь пора получше разглядеть точку опоры соборности — на хорошо знакомом примере. Навна проваливается в прошлое, в свою земную жизнь, видит там прежнюю Дингру — и семьи вокруг неё.

«А я тут где? А вон, сестру на руках таскаю, пытаюсь усыпить. Усыплю — другие заботы найдутся, — такого же рода. Вот чем занята по уши, никаких мыслей о великих делах у меня вроде и быть не может… но точно ли так? Нет, не так всё просто — мы к великому делу с рождения привязаны, оно нас не отпустит».

Так и есть. Дингра, подобно кароссе любого племени, учит детей брать пример со старших — но старшие здесь отнюдь не таковы, как в племенах. Ведь Дингра — не обычная каросса, а дочь Святогора, если так можно выразиться. Её племя складывается вокруг дружины Святогора, и логика нарождающейся кароссы переплетается с логикой Святогора так, что не распутаешь. Тут у всех детей отцы — в дружине, сам смысл существования которой — отнять у обров Поле, а потому отречься от Поля — значит отца родного не уважать. Вот как здесь понимают обычное требование брать пример со старших; в племенах ничего подобного нет, там люди просто живут, заботясь лишь о своих местных делах.

Сама Навна как пришла к мысли о теремке? Надо слушаться старших и помогать им — а они, кроме прочего, говорят, что надо выгнать обров из Поля — значит, и в этом им следует помогать, хотя бы тем, чтобы воспитывать младшего брата богатырём, — потому нужен теремок. Тут логика Дингры прямо ведёт Навну в дружину Святогора — пусть и всего лишь в качестве воспитательницы будущего богатыря, — но это тоже косвенное участие в войне с обрами. Навна и сама не заметила, как из обычного желания помогать родителям выросло нечто совсем иное — чувство причастности к великому делу. Она воспринимала свой теремок как крепость, из которой новоиспечённые богатыри идут в бой с обрами и — как знать — возможно, решат его исход. Разве не было таких мечтаний? Были, чего уж от себя-то таиться.

А потом отец поведал ей много такого, что другим и присниться не может; в сущности — подготовил её к встрече с Яросветом. Но почему она ему верила, даже когда верить совсем не хотелось? Не столько потому, что понимала его правоту, сколько просто потому, что отец. А это опять логика кароссы. Дингра указывает: это твой отец, верь ему во всём, — а отец говорит о таких вещах, которые кароссе абсолютно недоступны.

А главный результат земной жизни её родителей в чём? Теперь ответ очевиден: в том, что вырастили будущую Соборную Душу. Но они же не догадывались об этом. Они просто растили дочь — то есть действовали всё по той же логике кароссы.

Словом, не получается у Дингры жить как все кароссы — обычные кароссические истины в мире Святогора преображаются в нечто иное, направляют мысли людей совсем не туда, куда хочется самой кароссе.


«Но я же вернулась в прошлое, чтобы поглядеть на Дингру глазами соборицы. А значит…» — и тут та земная Навна превратилась в Соборную Душу, а сестра на руках — в Дингру.

Вообразив себя Соборной Душой, Навна сразу почувствовала, что стоит словно на топком болоте, на проваливающихся кочках. Оно и понятно: соборный мир строится на мире кароссы, а тот здесь крайне зыбкий. А рядом с Дингрой Навна видит её судьбу, — прямо-таки как отдельное существо, причём крайне требовательное, даже свирепое… и по-своему обаятельное, поскольку зовёт к чему-то великому, возвышенному, — но обаяние это лишь Навна чувствует, а никак не сама Дингра, которая своей судьбы попросту боится. Дингра по природе своей — обычная каросса, а судьбой прикована к Полю. Или будет жить в Поле, причём как главная тамошняя каросса, — или погибнет. Она не властна превратить свободных словен в обычное замкнутое на себя племя. Забыв о Поле, это племя рассыплется — и Дингра умрёт. Отсюда и безысходность её положения: держаться за Поле — значит быть убитой Кощеем, отказаться от Поля — значит умереть от развала племени. Вот Дингра и выкручивалась, на словах от Поля не отрекаясь, но под разными предлогами удерживая словен от настоящей борьбы за него. Но нельзя выкручиваться до бесконечности.


Навна воображает, будто Дингра выросла — и что она теперь может, а чего нет?

Каросса способна обеспечить лишь весьма относительное единство. Утверждая всевластие родства, она невольно сталкивает людей друг с другом и сама же страдает, видя, как они терзают друг друга, и поделать ничего не может. Она ставит в центр мира каждого отдельного представителя своего народа (да, именно каждого ставит в центр всего мира, а как такое возможно — спросите у неё самой). И потому всегда мыслит от каждого отдельного человека, от его чувств, его родственных связей, и вот так расплывается по всем своим людям, каждому из них желая добра и каждого наставляя помогать своим, в том числе — более родному против менее родного, и зачастую намертво запутывается в вытекающих из этого распрях. И сама, без чужой помощи, не способна прекратить эти доводящие её до истерики раздоры.

Однако народ кароссы един в том смысле, что достаточно чётко отделяет себя от вовсе посторонних. Соответственно, есть понятие общего блага всех своих. Это верный признак присутствия кароссы. Где её нет, а есть только Лилит, — там просто скопище семей (в лучшем случае — групп из нескольких семей), отгородившихся друг от друга. А тут налицо какое-то общее мнение насчёт общих дел, готовность действовать совместно.

Даже и при слабой Дингре такое было заметно. С таким общим мнением Навна познакомилась очень рано. Разве только о семейных делах говорила мама с другими женщинами? Часто поневоле переходили на политику — хоть и слова такого не слыхали. Она же свободных словен изначально со всех сторон окружала, заставляла о себе думать.

А что именно они говорили? В сущности, просто выражали мнение Дингры. А оно фрагментарно и противоречиво: хочу того, хочу этого, а совместимо ли то с этим — не знаю и знать не желаю. Дингра окружена тёмным непонятным миром, из которого в любой момент может выскочить её смерть, и не знает, что делать. Потому её мысли — просто хождение по унылому кругу и предчувствие гибели, без всяких дельных идей.

Но не будь таких разговоров, будь каждый замкнут на своей семье, — что тогда? В конце концов, у самой Навны мнение насчёт общих дел тоже вначале было самое что ни на есть путаное и с реальностью не стыкующееся, но хотя бы в таком виде оно существовало уже с раннего детства, а дальше развивалось — всё-таки есть чему развиваться. А если бы мама ей всегда внушала, что вот есть родители, брат, сёстры, а до всего прочего нам дела нет, все прочие — чужие? Да будь мышление Навны заперто в своей семье — Соборной Душой ей уж точно было бы не вырасти.

Тут тот случай, когда неправильное мнение несравненно лучше, чем никакого. Лучше так думать, чем никак. От бестолковых раздумий про общие дела можно — разными путями — перейти к толковым, а там и к верному решению. Обсуждают общие дела как умеют — и тем поддерживают интерес к ним, хотя бы неверными ответами сохраняют вопрос, чтобы он не заглох и дождался верного ответа. А замкнувшись каждая на себе, семьи сгинут поодиночке.


Навна, в каком-то смысле, видит в Дингре пародию на себя саму. Навна ведь тоже склонна не замечать противоречия между разными своими желаниями — но знает в этом какую-то меру, да и понимает, что так рассуждать — вообще-то неправильно, а потому сама себя оценивает весьма критически. Тогда как каросса мыслит откровенно хаотично — и уверена, что так и надо. Обычная каросса и при такой безалаберности может порой жить очень долго, но у Дингры условия жизни экстремальные, она без пригляду обречена на скорую смерть.

«Новая Дингра никогда не погибнет, — подумала Навна. — Ведь я буду её оберегать от любых бед. Ой, а это я не слишком о себе возомнила? Нет, не слишком. Раз стану соборицей, то и о кароссе сумею позаботиться, пора привыкать. Судьба у меня такая».

— Слышишь, Дингрочка? — спросила она. — Не бойся ничего, положись на меня. Веришь? А впрочем, ты же говорить не можешь, потому что новорожденная, да и вообще пока лишь воображаемая…

— Конечно, не могу, — ответила Дингра. — Но всё равно скажу: я тебе верю. И скоро я появлюсь на свет?

— Скоро.

Навна говорила правду, поскольку не сомневалась, что тут дело недолгое. В действительности до рождения новой Дингры оставалось около столетия.


Навна снова унеслась в то видение, в котором верхом на Жарогоре вырывает Дингру из когтей Кощея. Конечно, так оно и будет. Однако пора получше присмотреться к своему крылатому коню — чтобы научиться летать на нём не только во сне.


#### Метафизический медведь

— Яросвет, а Жарогор кто?

— Идеальный уицраор.

— А уицраор кто?

Яросвет объяснил. Уицраор — метафизическое существо, внушающее людям верность той или иной власти. Впрочем, бывает власть и без уицраора. У словен так оно и есть. Оказавшись в тяжёлой ситуации, они могут вручить кому-то даже вроде неограниченную власть — но и тогда оставляют за собой право сместить его, если начнёт делать нечто им не понятное. Такое право считается само собой разумеющимся, его не отменить, не переделав сознание людей, — вот почему души словен закрыты для уицраора. Тот может появиться только там, где люди признают за властью право действовать по её собственной логике, понятна та народу или нет.

Навна вспоминает сон, в котором впервые увидела Жарогора. Ведь он тогда одним взглядом сделал богатырей другими.

— В чём истина Жарогора? — спросила она. — Что становится ясно человеку, если он впустил Жарогора в свою душу?

— Что надо сначала как следует понять, в чём благо для Руси, а в чём зло, — и лишь тогда можно участвовать в управлении страной. То есть вече вправе управлять Русью, разве что когда все будут в этом хорошо разбираться, — чего в обозримом будущем не предвидится. Так что пока Жарогор внушает людям верность князю и желание самим мало-мальски разбираться в государственных делах. Правда, сам Жарогор мало до кого способен достучаться в земном мире.

— Но я вернусь в земной мир на Жарогоре?

— Не совсем так. При воплощении в земном мире он неизбежно огрубляется, искажается, даже само имя его сжимается. Жругр — это и будет земное воплощение Жарогора.

Навна словно сама врезалась в стену между небесным и земным мирами, пробив её и искорёжившись при этом до неузнаваемости, обернувшись какой-то кикиморой с другим именем, — так жалко ей стало своего белоснежного Жарогора.

— И сильно Жарогор при воплощении исковеркается? Крылья не отломятся, летать на Жругре будет можно? — спросила она жалобно.

— Можно, — ответил Яросвет. — Попозже объясню, как именно.

— Тогда всё-таки не совсем плохо… И Жругр победит Кощея?

— Да, для того он сейчас и нужен. Тот, кого ты привыкла называть Кощеем, — уицраор Аваор, и победить его может только другой уицраор.

Какое-то время Навна ошарашенно глядела на демиурга, а потом спросила нахмурясь:

— Это что же, земное воплощение моего милого Жарогора и Кощей — вроде как существа одной природы?

— Да. Уицраоры — самые сильные существа в мире, потому что лучше всех умеют объединять людей, а объединённые одной волей люди — сильнее всего. Поэтому против Аваора надо выставить своего уицраора — и никак иначе.

Яросвет подбирал слова, понимая, что просвещение Навны вышло к тому, что наиболее опасно для её мечты. Правда, убить эту мечту нельзя вообще ничем. Что слишком страшно, убийственно для мечты, — то Навна просто отбросит. Вот и сейчас она Яросвету не поверила и решила: в земном мире воплотится такой Жругр, отличие которого от Жарогора чуть ли не к одной разнице имён и сводится. Получается Жругр-Жарогор. Это возможно — просто потому, что иные варианты слишком страшны, а значит (по логике Навны) невозможны. Яросвет всегда прав — но сейчас ошибается. Так что мечта Навны выжила, хоть и оказалась в довольно угнетённом состоянии.

Осмысляя новые сведения, Навна вопросила:

— Так уицраор по природе своей добрый или злой?

— Это, можно сказать, метафизический медведь. Полезен или вреден — зависит от того, кто его использует — добрые силы или злые. А по природе он не добрый и не злой, зверь как зверь.

Вот это Навна понять не в состоянии:

— Кощей — воплощение зла, чернющий и гадкий.

— Просто он наш враг, вот и смотрим на него так. На деле — тот же медведь и есть.

— Быть такого не может. А Жарогор?

— Жарогор — идеальный уицраор, нам с тобой вполне послушный, а раз так, то добрый. А Жругр — реальный, так что будет ни добр ни зол. Пока этого не усвоишь, уицраорскую натуру не поймёшь и на Жругре не полетишь.

Но в то, что Кощей и Жругр — существа одной природы, Навне всё равно не поверить. И когда Яросвет сообщает про уицраоров что-то, ей нравящееся, она применяет это к Жругру, а если что-то противное — то к Кощею.

И старается понять, как это будет выглядеть на земле:

— Допустим, Жарогор воплотился в земном мире без всякого искажения… ну, хотя бы вообразить такое можно?

— Даже нужно.

— Вот он воплотился — и что получается? Мы выбираем князя… вернее, они выбирают…

— Лучше говори «мы». На самом деле мы с тобой по-своему тоже в этом будем участвовать.

— Мы выбираем князя, он знает, что делать, и объяснит это всем.

— Объяснит — насколько возможно.

— А если не очень поймут?

— Значит, поведёт куда надо, независимо от понимания, — пусть осознают уже по ходу дела, насколько сумеют и захотят.

Навна уже знала, что на исходе своей земной жизни Яросвет был избран князем словен. Она спросила:

— Ты же, будучи князем, старался более убеждать, чем заставлять?

— Конечно. Но опять же — насколько возможно, а возможно тут не так уж много. Люди, за небольшим исключением, погружены в частные дела, а как с таким мышлением здраво судить о делах всех славян? Разумеется, вообще-то надо всех просвещать, чтобы сами всё понимали, вот только просвещение — дело, мягко говоря, долгое, а действовать надо прямо сейчас. Отсюда вывод: пусть князь правит, не отчитываясь ни перед кем, — поскольку иначе править не сможет вовсе, — и Руси не бывать.

Вроде и всё правильно говорит Яросвет, но Навна не может передать его доводы Радиму — тот, едва заслышав подобное, ещё больше мертвеет, тяжелеет, сползает глубже в небытие и сестру туда тянет. Причём она чувствует: сама по себе мысль о том, что будет князь, для Радима мало-мальски приемлема, а поистине убийственно то, что князю надо повиноваться, даже если его не понимаешь. Так что князя-советчика Радим признать сможет, если постараться, — но Яросвет считает такой вариант бессмысленным. Ощущение, что впереди завал, а то и засека, никак не пробраться. Словом, на этапе изучения уицраоров просвещение Навны застопорилось, закрутилось водоворотом. Какая-то неприемлемая картина мира складывается — а значит, неправильная. Мысли Навны вертелись, сталкивались, разлетались в разные стороны, и наконец сфокусировались в одном вопросе:

— А чего хочет сама Земля?


#### Воля Земли

Они взлетели туда, где Навна уже бывала — в том старом своём сне, в котором впервые узнала о тайном глазе. Из этой немыслимой выси вся Земля, вместе с её небом, видна как на ладони, — и притом в мельчайших подробностях. Вернее, Яросвету видна, а Навна, как и в том сне, хорошо различает лишь свой теремок — а вокруг уже не пойми что. У неё же нет тайного глаза.

— Что такое тайный глаз? — спросила она.

— Просто образное выражение. На самом деле — понимание Земли, её воли. Способность охватить умом всю Землю, видеть её целиком и без перекосов, понять, чего она желает и чем мы ей можем помочь. Так в идеале; на деле, конечно, каждый видит планету с искажениями, но у кого они не очень велики — у того, можно сказать, есть тайный глаз. Тут способность смотреть на мир не от себя, а от Земли, беспристрастно. Следовательно — и на себя глядеть, как на других людей, на своих родных — как и на всех людей, на свой народ — как на другие народы.

— И на свой теремок — как на прочие, — заключила Навна. — Нет, этого я точно вовек не смогу. Лучше ты мне рассказывай про Землю… а я по ходу дела, может, и сама что-то разгляжу. Земля очень большая?

— Земля круглая… — Яросвет изобразил руками шар.

Навна изумлённо глянула на него. Он сообразил, что не с того начинает, и поспешно поправился:

— Круглая — ну как щит. И прямо посредине — Поле.

— Понятно, — Навна опять прониклась доверием к мудрому учителю.

Да Земля тогда, в каком-то смысле, действительно была плоской. Всё, что определяло историю человечества в целом, происходило в Евразии (с севером Африки в придачу). На западном краю Евразии один конец света, на восточном — другой, и никак они не сходятся, если рассуждать практически, никто же между ними не плавает. Осознание шарообразности Земли ничего не давало для понимания происходящего на планете, и можно было вполне адекватно о нём мыслить, считая Землю плоской. А для Навны центр Земли — в любом случае Поле.

— Вообще-то не так важно, круглая или ещё какая, — рассудила Навна. — Главное, что добрая.

Да, начинать следует именно с этого. Есть добрая Земля — и есть демиурги, служащие ей сознательнее, чем кто бы то ни было, — у каждого из них тайный глаз чрезвычайно проницательный. Яросвет — из их числа.

Демиург — человек, понимающий Землю настолько хорошо, что может указывать целой цивилизации путь развития, согласующийся с волей планеты. Земной жизни для достижения таких высот никому ещё не хватало, демиургами становятся на небесах. Главнее демиурга — только Бог и Земля. В идеале демиург просто преобразует волю Земли, никак её не подправляя, в конкретную стратегию, выполнением которой и руководит. Но полностью понять немыслимо многообразную жизнь планеты не под силу вообще никому, так что на деле каждый демиург выполняет волю Земли настолько, насколько способен её уяснить. И притом на каждого влияет ещё его происхождение; к примеру, Яросвет заботится более всего о славянах, а особенно — о словенах. Но при всех расхождениях (а порой и столкновениях) демиурги, в целом, действуют согласованно. Никто из них и помыслить не может о том, чтобы подавить остальных и стать глобальным демиургом. Такое в принципе невозможно: если кого-то свербят подобные амбиции — значит, он просто не является демиургом, не достиг соответствующего уровня сознания. Всё равно умнее всех сама Земля, а демиурги понимают, что каждый из них несовершенен, а потому их должно быть много.

Главнейший враг Земли — планетарный демон Гагтунгр. Он тоже мыслит глобально, вот только совсем иначе. Для демиурга воля Земли — закон, для Гагтунгра — ничто. Он не знает слова мы, для него есть только его я, под которое он стремится всё подогнать. Гагтунгр по природе своей — глобальный унификатор. Ему отвратительна живая, невообразимо сложная, ни в какие схемы не умещающаяся Земля, бесчисленные и неимоверно разнообразные дети которой непонятны, непредсказуемы и неуправляемы. Ему нужна планета, на которой он понимает и контролирует абсолютно всё. Для него первично его мнение о планете, а сама планета какова она есть — вторична, он её признает, лишь полностью подогнав под себя. Чего не понимает и покорить не может, то следует уничтожить. Главное — полностью подчинить себе человечество. Для чего нужно самым радикальным образом упростить человека, подогнать под гагтунгровское понимание. Чтобы из всех метафизических существ человек знал только Гагтунгра. Остальных — отсечь от человечества и затем уничтожить.

Сначала Гагтунгру надо разделаться с демиургами — лишь они способны объединять против него все здоровые силы планеты. После чего он сможет без помех стравливать уицраоров — до тех пор, пока не останется один глобальный суперуицраор (глобарх), объединивший под своей властью всё человечество. Он постепенно истребит собориц, уничтожив их главную опору — семью, а дети будут воспитываться одинаково в глобальном детдоме. Затем, по мере перемешивания уже утративших самосознание народов, сами собой вымрут и кароссы — останется одна Лилит. Далее пора избавляться и от последнего уицраора — его услуги окажутся излишними, когда глобальный детдом станет исправно штамповать одинаковых людей по гагтунгровскому шаблону, не склонных уже ни к каким вольностям. А на закуску желательно убрать и Лилит, заменив людей роботами или кем-то ещё. И вот тогда, избавившись от всех своих метафизических конкурентов и даже от людей, упростив Землю до предела, опустив её до уровня своего понимания, Гагтунгр будет одинок и тем счастлив. Впрочем, не совсем ещё. Его окончательный идеал — Земля абсолютно круглая (он даже её сжатие у полюсов хотел бы устранить) и абсолютно гладкая, без морей даже, вся заасфальтированная так, что расстояние от центра планеты до асфальта везде одинаково — аж до микрона. И чтоб на ней не было абсолютно никого, только сам Гагтунгр, тоже абсолютно круглый и гладкий, застывший точно в центре планеты.

Гагтунгр стремится вырастить глобарха. А поскольку тот — конечный продукт естественного отбора в грызне уицраоров, то Гагтунгр эту грызню всячески разжигает, воздействуя на сознание уицраоров. Обычный уицраор лезет в драку хоть и охотно, но всё же лишь при наличии какой-то причины, он не склонен рисковать жизнью, истребляя всех своих собратьев, каких только увидит. Гагтунгра такое относительное миролюбие не устраивает. Ему нужны глобаоры — уицраоры, одержимые мечтой о мировом господстве, а потому жаждущие уничтожить всех прочих уицраоров. Для глобального демона лучше всего, чтобы все уицраоры сделались глобаорами и исступлённо сцепились в один клубок, из которого и вырастет глобарх. Но влияние Сил Света и собственный здравый смысл мешают уицраорам поддаваться козням Гагтунгра, и на деле ему удаётся превратить в глобаоров лишь самых сильных или самых агрессивных уицраоров.

Навна спросила:

— Глобаоры — это же и часть Земли и её смертельные враги?

— Да.

— Земля как бы с самой собою воюет… с частью себя?

— Со своим планетарным хаосом. Можно это так представить: вот всяческий обитающий на планете и терзающий её хаос, а вот настоящая Земля, мир Земли, состоящий из всех, кто приносит планете пользу, — град Земли, Земоград. Посередине его — дворец, а в нём она — самая-самая Земля, можно сказать — Соборная Душа Земли.

Навне такое понять легче, чем Яросвету. Демиургу же надо, чтобы всё было логично, а логика заставляет отделить самую-самую Землю от планеты Земли и даже дать ей какое-то иное имя; если Яросвет этого не делает, то лишь потому, что не считает демиургическую логику всегда уместной. А Навну подобные соображения не тревожат, она сразу признала, что планета Земля и самая-самая Земля — двуединое существо. На чём такое двуединство держится — Навне всё равно; главное, что Земля добрая. А значит, надо поскорее занять своё место в рядах воинства Земограда. Для чего следует получше приглядеться к своему будущему коню — Жругру, — а значит, и к уицраорам вообще.

А ход войны между Землёй и Гагтунгром в огромной мере зависит именно от того, на чьей стороне уицраоры, особенно — сильнейшие. Демиурги стремятся подчинить всех уицраоров соборицам. Предоставленные себе уицраоры жить в согласии не могут — слишком брутальны, а вот если каждый из них будет послушен соборице, то на планете воцарится мир. Потому для демиургов важнейшее дело — научить собориц управлять уицраорами.


#### Доверие

Без Навны Яросвет со Жругром управиться не сможет — потому же, почему не сможет без неё руководить развитием русской цивилизации вообще. Дело в том, что демиург слишком далёк от обычных людей. Это неизбежная плата за способность мыслить свободно, без оглядки на устоявшиеся мнения. Вот сейчас Яросвет видит, что славяне вернут себе Поле не иначе, как объединившись вокруг князя (причём настоящего князя-повелителя, а не просто советчика), — и тем самым страшно отрывается от славян — они же убеждены в обратном. Как искать с ними взаимопонимание — Яросвет не представляет, тут требуется кто-то, обладающий совсем иным даром — ладить со всеми, устанавливать какие-то общие мнения — не обязательно даже верные, лишь бы всех объединяющие, — и превращать просто скопище людей в единый народ. Словом, нужна Соборная Душа, воплощающая в себе народное мы, чувствующая и мыслящая вместе с народом — хоть бы даже порой неправильно.

Но если у Соборной Души в дополнение к мы нет ещё и собственного сильного я, она попросту растворится в народе — вместо того, чтобы вести его за собой. В данном случае это означает, что свободные словене продолжат ходить кругами за Святогором, а Яросвет будет висеть в небесах со своей стратегией — верной, но людям чуждой. Нет, так не годится; личное я Навны должно возвышаться над мы, тянуть его ввысь, к совершенству. И Яросвет сознаёт свою неспособность помочь Навне подняться столь высоко. Он научит её очень многому, но есть одно искусство, которое демиург ей передать не сумеет, поскольку оно ему самому недоступно, — искусство смотреть на жизнь глазами самой Земли. А без него русская Соборная Душа как без рук. О чём Яросвет и сказал Навне.

— Но ты хорошо объясняешь, чего хочет Земля, — возразила та.

— Не так уж хорошо. Тебе она расскажет много такого, чего мне никогда не понять.

Навна глянула недоуменно, но так и не спросила ни о чём, сама догадалась. Земля — тоже существо женственное, так что общаться с нею лишь через Яросвета — значит многое терять. Навна ощутила жгучее желание поговорить с родной планетой без посредников. Но у кого этому научиться?

— А какие соборицы хорошо слышат Землю? — спросила она.

— Ни одна не умеет настолько хорошо, как ты должна уметь.

Навна беспомощно воззрилась на демиурга. Только осваиваясь ещё с ролью Соборной Души, она смотрела на настоящих собориц снизу вверх, брала с них пример; карабкалась всё выше, можно сказать, цепляясь то за одну из них, то за другую. И вовсе не помышляла в чём-то подняться над ними всеми — ведь в таком случае ухватиться не за кого. Но Яросвет выбора не оставил:

— В чём-то другом ты можешь уступать другим соборицам, это не беда. Но вот именно в этом обязана их превзойти. Моя помощница должна сама слышать Землю, причём хорошо.

Тут настрой Навны резко сменился. Как ни боялась она лезть выше всех собориц, но оказаться неспособной к тому, что помощница Яросвета обязана уметь, — несравненно страшнее.

— Я научусь слушать Землю, — заявила она отчаянно. И замолкла, поскольку вообще не представляла, что делать дальше.

Яросвет подсказал:

— Так, как я, ты Землю не поймёшь. Зато ты можешь то, что у меня никогда не получится, — представить себя на месте её самой, увидеть мир её глазами. У тебя теремок с будущими богатырями, а её терем — весь мир Земли, в котором — все мы, её дети.

Поражённая таким сравнением Навна глубоко задумалась… и вдруг увидела Землю как невыразимо прекрасную богиню… чем-то неуловимо похожую на маму. Богиня видит Навну и что-то ей пытается объяснить. Однако та не понимает ровным счётом ничего; похоже, на разных языках говорят. Навна скатилась обратно в реальность:

— Яросвет, ну как я могу её хоть немного понять? Что у нас с нею может быть общего, какие общие заботы? Она всемогущая и счастливая, а я маленькая и несчастная.

И даже показала щепоткой, насколько маленькая, а насколько несчастная — и так видно.

— Ты не настолько маленькая. И Земля не совсем всемогущая и счастливая. Далеко не всё идёт так, как ей по нраву, — что хотя бы на примере Поля видим.

И мы с тобой должны ей помочь, сделать Жругра её верным слугой. Так что тебе есть о чём с ней говорить. Научишься ещё; не всё сразу.

Навна и сама чувствует, что высказалась чересчур пессимистично. Слишком уж многого захотела от первой же встречи с богиней Землёй — так удивительно ли, что получила гораздо меньше? А получила пока столько, сколько заслужила; причём не так уж мало — увидела богиню воочию и убедилась, что та ей верит, — прочла доверие в её глазах. А доверие надо оправдывать.


#### Крылья Жругра

Место Жругра на планете Навне понятно — это уицраор, призванный обеспечить власть Сил Света над Полем, не пускать туда уицраоров, могущих служить орудиями Гагтунгра.

В войне между Землёй и Гагтунгром Поле значит очень много, поскольку представляет собой отличную основу для создания великой державы. Оно большое, плодородное — и притом открытое, тут слабому негде спрятаться. Или погибни, или покорись, или уходи подальше в леса, — или сам стань сильнее всех. Установить здесь единую власть гораздо легче, чем в землях, покрытых горами и лесами.

Гагтунгр намерен устроить в Поле логово глобаора, который либо сам когда-нибудь вырастет в глобарха, либо, терроризируя отсюда половину Евразии, тем самым невольно поможет другому уицраору стать глобархом. А Земля желает создать здесь миролюбивое государство, которое и само к мировому господству не стремится и другим в том препятствует. Исполнение этой воли Земли и стало смыслом жизни Яросвета, стержнем его демиургической стратегии. Так что готовится он добросовестно, старается предусмотреть всё.

Требуется прочное объединение славянских племён, живущих в Поле и вблизи него, — а это большая часть всех славян. Получается, нужна власть, в каком-то смысле, общеславянская. Тут необходим могучий уицраор — а такой крайне опасен. Если его не встроить накрепко в ряды Сил Света, то он после подчинения Поля всенепременно, следуя своей буйной уицраорской природе, организует славян уже для того, чтобы громить окрестные земли. А зачем Земле переход Поля от одной хищной орды к другой, да ещё гораздо более многочисленной? Следовательно, Яросвет обязан заранее продумать механизм обуздания славянского уицраора — в противном случае весь замысел превращается в опаснейшую авантюру, которая только навлечёт на планету новые беды.

— Надо сразу избавить Жругра от соблазна глобаорства, — сказал Навне Яросвет. — Конечно, изначально у него глобальных амбиций быть не может, сил маловато и кругозор узковат, но само по себе стремление загребать всё, что увидит, — уже неосознанное глобаорство; действуя всё шире и шире, такой уицраор в итоге неизбежно вырастет в глобаора, если только раньше не сгинет.

— Сделается как Кощей? Ведь Аваор — глобаор?

— Во всяком случае, явно к тому катится, особенно в последние годы, когда сильно потеснил Форсуфа, от чего ещё больше зазнался. Но Жругру мы самовольничать не дадим; ты будешь на нём летать.

— Но как? Летать на Жарогоре — это ясно… а вот на медведе?

Яросвет рисует:

— Это полёт в особом смысле. Не в пространстве, а во времени. Вернее, в Мире времени — там, где время выглядит пространством. Земля живая, она всё время меняется и в этом смысле постоянно летит вперёд. Смотри, вот Земля настоящая, какова она сейчас, а позади остаётся Земля прошлая, какой была чуть раньше, дальше сзади — ещё более старая, и так далее, получается бесконечная череда как бы прошлых Земель. Наше место — на настоящей Земле, а не на какой-то прошлой. Должны лететь вместе с планетой. Отстали — надо догнать. Тут главное — сохранять взаимопонимание с Землёй. Она ведь хочет становиться всё лучше и лучше — и все её дети обязаны ей в этом помогать. И Жругр тоже — но сумеет, лишь если ты им управляешь. Иначе говоря — если твой народ понимает Жругра, а это зависит от того, какой идеал ты предлагаешь народу и насколько успешно. Вот где ты действительно полетишь на Жругре рядом с Землёй.

— А Жарогор?

Яросвет рисует дальше:

— Жарогор всё время с настоящей Землёй, потому что таков, каким он ей и нужен. Можно сказать, в этом полёте Жарогор — маяк для Жругра. Чем меньше Жругр отличается от Жарогора, тем он ближе к настоящей, нынешней Земле. Если похож настолько, насколько уицраор вообще может быть похож на свой идеал, — значит, летит рядом с Землёй. И ты на нём, естественно. Всё понятно?


Ответом было долгое молчание: Навна уже летела на медведе Жругре, у которого теперь выросли крылья. Летела в каком-то доселе неведомом мире, где время смотрится как пространство. Далеко впереди несётся Земля, меняя как скорость, так и направление, оставляя за собой бесконечный хвост из своего прошлого, своих прошлых состояний — прошлых Земель. Вот через эти дебри Навна и продирается на Жругре к единственной настоящей Земле. А на той Жарогор — как маяк для Жругра. И Яросвет — как маяк уже для самой Навны. Земля петляет туда-сюда, словно хочет сбежать, порой отрывается настолько, что её саму и не видно, только маяки сияют, слившись, превратившись в одну звезду. Чудесное ощущение полёта отравляется постоянным страхом потерять из виду даже эту звезду и полным непониманием логики Жругра — он зачастую вовсе неуправляем, подчас так разгоняется, так резко тормозит, так круто поворачивает, что она еле на нём удерживается. Навну просто несёт — хоть и вроде как вслед за планетой, но вообще невесть куда.

Приземлившись наконец в реальности, которая после такого сама выглядела отчасти наваждением, и более-менее придя в себя, спросила:

— А откуда и куда я полечу?

— Из нынешней реальности — в будущее, где Русь — уже явь.


#### Вылазка в будущее

Навна унеслась в то будущее — не на Жругре, естественно, а на крыльях мечты, что не в пример легче. Там русская держава охватывает Поле и прилегающие к нему леса, включая в себя большую часть славянских племён. Власть — у народа русь, — а это те же свободные словене, но усвоившие стратегию Яросвета. Вся Русь надёжно защищена от врагов и притом сама ни на кого не нападает.

— А ты понимаешь, — донёсся из яви голос Яросвета, — благодаря чему мы, будучи столь сильны, избегаем соблазна агрессии против соседей?

— Понимаю, я же слышу Землю… нет, не слышу…

И выпала из светлого будущего в настоящее:

— Конечно, там, в будущем, слышу, но как я скажу, что именно слышу, если на самом деле я ещё в настоящем, где не слышу? Пока ты лучше сам объясни.

— Русью правят наследственные князья, а для них вся Русь — свой дом, им ясно: досюда — наше, дальше — не наше. Войско сосредоточено на защите Руси именно потому, что подчиняется князю. Войско, возглавляемое выборным воеводой, вело бы себя совсем иначе.

Почему — Навне известно, — отец про это не раз говорил, и Яросвет — тоже. Войско состоит из людей, каждый из которых исходит из каких-то своих частных соображений. Будь даже все искренними патриотами — из-за узости кругозора не смогут адекватно судить о нуждах Руси, ясно различать, что для неё своё, а что чужое. И направляемое их желаниями войско будет то зариться на чужое, то бросать без защиты своё. А скорее, просто распадётся на части — и Русь исчезнет. Действительно, разрыв между огромностью будущей Руси и кругозором обычного человека выглядит пугающе, и Навна не смеет помыслить о том, что вершить судьбу Русью в обозримом будущем сможет вече. Да, править будет князь — но почему непременно наследственный?

Яросвет ответил, не дожидаясь этого очевидного вопроса:

— Князю положено готовиться к правлению с рождения, что требует наследственности власти. Его тайный глаз следует растить заранее, чтобы хорошо видел, когда понадобится. Будущий князь должен с раннего детства воспринимать Русь как свой дом, заботиться о ней, как о своём доме.

Навна раз за разом повторяет про себя эти слова, и часть их теряется в тени, заменяясь чем-то, таящимся между слов, и какое-то подобие мысли из надсознания в сознание то с одной стороны заглянет, то с другой подмигнёт. Наконец это нечто обозначилось в виде полувопроса:

— Слушай, Яросвет, а по-моему, ты тоже князем родился.

— Так можно сказать про любого, для кого с детства указанная Святогором цель важнее всего; важнее даже самого Святогора — вот что надо уяснить. Гляди, вот я в детстве, вот будущая Русь, вот пространство между нами, его ближнюю ко мне часть рисую освещённой — она видима обычным зрением, дальнюю — тёмной, — там без тайного глаза провалишься в первую же яму. Через ближнюю часть Святогор уже протоптал целую дорогу, так что половину пути к Руси я по его стопам прохожу довольно легко. А дальше что? Святогор, за отсутствием тайного глаза, Русь видит искажённо — ни самого имени её не признаёт, ни того, что в центре её теремки, а не дружина, и необходимость княжеской власти отвергает. Разумеется, и пути к ней не видит. Он может только ходить кругами по освещённому пространству — и те, для кого он важнее Руси, мотаются за ним толпой.

— И тайным зрением он обзавестись никак не сможет?

— Никак. Оно несовместимо с самодовольством. Увидев себя тайным глазом со стороны, он обнаружил бы, что несовершенен, что Земля его уже не носит и требует, чтобы он стал другим, — а признать такое для него — нестерпимое унижение. Не забывай — он всего лишь идеал, возникший в определённых обстоятельствах и не способный приспособиться к новым условиям. А мы люди, мы можем глянуть на себя критически и стать другими.

Навна вспомнила свой разговор со Святогором — и всё стало ясно. То, что ему людей не жалко, и то, что Земля его не носит, — две стороны одного явления. Провозглашаемая Святогором цель может быть достигнута лишь при условии, что он даст своим последователям возможность растить детей в безопасности, поставит теремки выше дружины, — а на это он не согласится вовеки.

— А поскольку для меня Русь важнее Святогора, — добавил Яросвет, — то я должен уже самостоятельно пробираться через то тёмное пространство. А значит, нужен тайный глаз — как у князя. Более того, поскольку пока княжеского рода у нас нет, то любой, обрётший тайное зрение, может, в принципе, действительно стать князем. Сказанное относится и к твоему отцу, и к другим моим единомышленникам. Понятно, в каком смысле мы князьями родились?

— Понятно… так я тогда — княжна?

— Да — в том же смысле.

Навна и так уверена, что своей будущей великой судьбой в огромной степени обязана родителям; а теперь это стало ещё яснее. Помолчав, она сказала:

— Но ведь подобные люди и сейчас иногда рождаются? Так почему бы всякий раз не выбирать князя из их числа? Править должен лучший — верно? Это же правильнее, чем передача власти по наследству.

— Вообще-то правильнее, спору нет. Вот только мы должны сами стать гораздо лучше, чтобы научиться вручать власть действительно наилучшему. А сейчас если хотя бы первого князя сумеем выбрать без чрезмерных потрясений, то уже замечательно. Так что куда надёжнее, если князю наследует сын. Во-первых, тогда спорить не о чем — просто законная передача власти. А во-вторых, тогда сын князя будет с раннего детства готовиться принять власть. Русь должна быть для князя отчиной.


#### Отчина

Слово это Навне знакомо. Отчина — то, что унаследовано от отца и предков вообще: права, обязанности, родство, дом, имущество и прочее. Но каким образом чьей-то отчиной может оказаться вся Русь?

— Так для тебя самой вся Русь — отчина, — подсказал Яросвет. — Твоя отчина — не власть и не богатство, и не тайный глаз даже, а ответственность за всю Русь, от отца усвоенная.

Конечно, тут очень своеобразная отчина получилась — без власти и тайного ока, да ещё и передана не сыну, а дочери, и не вся Русь, а только, так сказать, Русь теремковая, — не говоря уж о том, что и сама Русь пока лишь в виде мечты витает. Навне и в голову не приходило, что такое возможно назвать отчиной. Но теперь она мгновенно ухватилась за эту мысль и не отпустит уже вовеки. Да, Русь — её отчина, без этого не жить. И вопрос о том, может ли Русь вообще быть чьей-то отчиной, улетучился: раз для Навны может, то и для других — тоже.

И на своё нынешнее главное дело она тут же взглянула с новой стороны:

— Получается, для Радима тайный глаз — отчина. И он воскреснет, когда её наконец примет?

— Даже раньше. Достаточно, чтобы ощутил потребность в тайном зрении.

— А в земной жизни почему не ощущал?

— Потому что тайный глаз сравнительно легко передать сыну только в связке с властью. Но откуда твоему отцу было знать такие тонкости, он же не был по опыту знаком с наследственностью власти.

— Получается, мы тогда затеяли безнадёжное дело?

— Вернее сказать — крайне трудное. Могло получиться, лишь будь Радим по натуре таков же, как отец. На деле ты оказалась перед непробиваемой стеной. Пыталась увлечь брата тем, что ему в жизни будет только мешать, — и он это чувствовал. К чему тайный глаз без власти? Видеть верный путь, не имея возможности вести всех по нему, — зачем? Только перессоришься со всеми.

— А сейчас как его убедить… оживить?

— Выясним по ходу дела. А пока разберёмся с княжеской отчиной. У Радима отчина очень уж усечённая, а у тебя она — и вовсе нечто бесподобное. А у князей так. Чтобы человек мыслил государственно, он должен с раннего детства видеть прямую связь своего счастья со счастьем всей Руси, что возможно, лишь если власть ему причитается уже по праву крови. Родился в княжеском роду, получил соответствующее воспитание, — значит, счастлив будет, только если достиг верховной власти, удержал и передал её сыну. Для чего должен править так, чтобы Русь была им довольна, — а то ведь найдётся кем его заменить, княжеский род не из него одного состоит. Если Русь несчастна — не видать ему власти, а значит, и княжеского счастья. А без тайного зрения ничего не достигнет.

Навна всё это осмысляет — и возникает новый вопрос. И отец, и Яросвет обзавелись тайным зрением самовольно, вопреки народному идеалу, — такие уж они люди особенные. Но в княжеском роду тайный глаз надо растить у каждого — а значит, нужен ориентир, чёткое представление о том, каким приличествует быть князю. Она спросила:

— Как тогда воспитывать князей, на какой идеал равняться? Ведь у Русомира нет тайного глаза.

— У князей будет собственный идеал — тот же Русомир, только подправленный — с тайным глазом. Княжеская ипостась народного идеала.

Однако у Навны, как и у всех словен, врождённое недоверие к возникновению какой бы то ни было обособленной элиты с собственным идеалом, каким-то необычным воспитанием, — кто знает, чего от неё ждать, допустимо ли доверить ей власть. Потому мысль об отделении от Русомира некого элитарного идеала Навну сильно тревожит. Яросвет подсказал:

— А ты представь, что в земной жизни твой отец — князь, — и многое поймёшь.

Навна схватила Властимира (так она назвала княжеский идеал), утащила в своё детство и водрузила в своём первом теремке рядом с Русомиром. И мир её детства вмиг преобразился. Тут Радим, имея перед глазами иной идеал, сам растёт иным. Легко усваивает то, что на самом деле казалось ему нелепым, а главное — свою личную ответственность за всех свободных словен… вернее — за Русь, потому что и это слово тут ему понятно. Вот в чём суть, в таком смысле Властимир — противоположность Святогору, а Русомир — где-то между ними. Святогор не внушает людям никакой ответственности за Русь, Русомир внушает, но — общую, а вот Властимир — личную. Следуя ему, Радим понимает: если не я, то никто. Сознаёт, что обязан действовать не просто так, чтобы окружающие одобряли, а согласно обстановке — для чего необходимо её знать, вообще иметь ясное понимание воли Земли. А поскольку рядом отец, у которого такое понимание уже есть, надо идти к нему и задать тот самый вопрос: что нам делать? Вот ведь как всё просто, никакой жуткой эпопеи с воспитанием и потом даже воскрешением брата, Навне даже особенно и заботиться не о чем, Властимир сам выполнил всю работу. Тут она окончательно примирилась с ним — очень уж полезный идеал. Пусть хотя бы в княжеском роду каждому человеку — каждому, а не лишь какому-то особенному, — сызмальства ведомо, что нет у него иного пути к счастью, кроме как научиться разумно управлять Русью. «А я уж позабочусь, чтобы князья не уклонялись с такого истинного пути», — думала Навна, возвращаясь из детства в реальность.


#### Между Жарогором и Кощеем

Чем лучше Навна понимает Яросвета, тем явственнее видит пропасть между ним и Радимом. Поговорит с демиургом — поверит в возможность летать на медведе Жругре, зайдёт в теремок — пропитается сознанием полнейшей неприемлемости такого Жругра для Радима и словен вообще, а значит — прочувствует необходимость Жругра-Жарогора, будь тот сто раз невозможен. Как примирить необходимость с невозможностью? Навна прилежно просвещается дальше, углубляется в отношения между словенами и уицраорами. И вот разглядывает тех словен, которым общения с уицраором никак не избежать. Спросила Яросвета:

— Дунайские словене — приверженцы Аваора, они кормят его шаввой?

— Большинство — нет. Они же подчиняются аварам лишь из страха, а значит — находятся в когтях Аваора, но внутренне не связаны с ним, он не проник в их души. Кто связан с уицраором — держится за него, страшится остаться без него, потому и источает шавву. А дунайцы большей частью как раз были бы рады, провались Аваор сквозь землю. Они — лишь подневольная дополнительная опора для уицраора, который уже есть, а само его существование обеспечивают авары. И те их союзники, которые служат аварам не из под палки, а потому, что видят в них опору для себя, стремятся сами вместе с ними возвыситься. И некоторые словене тоже таковы.

«Если они тоже безголовые, то какие же это словене, а если с головами, то почему вместо них думает Кощей?» — вспомнилось Навне. Похоже, этот вопрос близок к разрешению.

— Им нравится служить Кощею?

— Получается, так, они к нему хорошо приспособились. Но, служа ему, они учатся обращаться с уицраорами вообще, а от них и другие словене учатся, а это пригодится.

— Как же можно учиться у обров? — нахмурилась Навна.

— Но если мы с уицраорами обходиться не умеем, а они умеют, то надо у них учиться… — тут язык демиурга от взгляда Навны вдавился в горло. Таких глаз Яросвет у своей ученицы ещё не видал. Он почувствовал, как сквозь них проваливается в море крови, пролитой за века в войнах между славянами и степняками, прямо-таки в нём тонет.

— У обров не может быть ничего хорошего, — выдавила Навна изменившимся голосом. — Ровным счётом ничего. Обров надо истребить всех до единого, чтобы и следа не осталось, а не учиться у них чему бы то ни было.

Столько ненависти было в каждом её слове, что у демиурга начисто пропало желание объяснять ей, какую силу даёт обрам их умение управляться с уицраором и сколь необходимо научиться этому — как раз чтобы с ними же и покончить.

«Яросвет, ты слишком рассудителен, — укорил он себя. — Она по-своему совершенно права; она рассуждает, как почти все словене. Чтобы учиться у обров — сперва надо признать, что в них есть хоть что-то хорошее, а этого она не сможет. Не спорь с ней». А вслух сказал:

— Прости меня, пожалуйста. Мы не станем ничему у них учиться. Будем учиться у ромеев — тем более что Жругр будет гораздо больше похож на Форсуфа, чем на Аваора.

Ромейский уицраор Форсуф сам по себе у Навны особых эмоций не вызывал. Но запутывал её чёрно-белую картину мира уицраоров.

— Я не могу поверить, что Жругр, Форсуф, Аваор — это всё уицраоры, — заявила она, немного успокоившись. — Если Аваор — уицраор, то Жругр, в таком случае — нет; и наоборот. Разве у белоснежного крылатого коня и мерзкого чернющего паука может быть какое-то общее название? Они же ничем не сходны.

— Но они оба объединяют людей приказом.

— Аваор объединяет обров злым приказом, который никому не понятен и которому только тупые обры способны подчиняться. А Жругр будет объединять словен добрым приказом, который всем понятен и которому все будут следовать добровольно. Это вообще разные приказы, они даже называться должны по-разному.

Конечно, разные; второй — и не приказ вовсе, а нечто, способное существовать разве что в воображении Навны. Власть у неё работает по принципу соборности, а не власти, что не более реально, чем гуляющая посуху щука. Приказ именно там и нужен, где не все всё сами понимают и не все всё делают добровольно.

Навна добавила просительно, но, однако же, настойчиво:

— Это тебе надо, чтобы всё было правильно, а мне — чтобы всё было понятно. Ну да, я очень мало знаю и я хочу учиться, я очень люблю учиться… да всё боюсь душу поломать. Позволь мне понимать Землю так, как могу. Не запутывай меня, мне надо брата оживлять.


Яросвет снова со всей очевидностью ощутил, что перед ним — существо из иного мира. Навна живёт внутри соборного мира словен и мыслит его понятиями. В нём превыше всего отнюдь не истина, а сохранение старшими способности воспитывать младших. Пропадёт такая способность — и новое поколение окажется уже чужим, вывалится из соборного мира, и тогда тот, утратив будущее, начнёт рассыпаться, пока вовсе не уйдёт в небытие с последними стариками. Если младшие перестанут верить старшим — мир рухнет. Соборный мир, конечно; но для соборян его крах равнозначен гибели Вселенной, ведь вне его они не могут жить — во всяком случае, оставаясь самими собой. Многое в соборном мире держится на полезных заблуждениях, которые помогают людям хоть как-то, пусть искажённо, понимать жизнь. Тогда как непонятная истина может оказаться для соборности смертельно опасной: если люди всё равно не способны её усвоить, то она лишь сбивает с толку.

Так вот, представление о князе, которому надо подчиняться, даже если не понимаешь приказов, было для словен как раз такой непонятной истиной. Оно разрушало соборный мир, поскольку не стыковалось с соборностью. И Навна, видя такое опасное действие этой истины, воспринимала её как ложь: раз разрушительна для соборности — значит ложь, и всё тут. Возможен лишь добрый князь-советчик — далее этого в постижении природы власти Навна идти не могла, упиралась в границу соборности. А значит, возможен лишь Жругр-Жарогор, а не медведь Жругр.

Тем более что сейчас для неё всё очень конкретно: раз от такой истины Радим только мертвеет, то это не истина.


Яросвет озадаченно разглядывает эту стену между реальным и соборным мирами, размышляя, где и как её преодолеть. Наконец говорит:

— Жругр на самом деле по своей природе отличается от Аваора, но различие между ними не в том, что у них приказы разные.

— Так если приказы одинаковые, Жругр всё равно получается как Кощей. Но Земля ведь добрая и всемогущая, она поможет нам справиться с Кощеем так, что обойдёмся и без своего Кощея. Земля всё может!

— Всё, — подтвердил Яросвет. — Но только если мы ей разумно и добросовестно помогаем, каждый на своём месте, не ожидаем, что она выполнит за нас и нашу часть работы.

— Так я и выполняю свою часть работы… что могу, то и делаю, не требуй от меня невозможного. Ну как Жругр может быть вроде Кощея? Тогда он ни в каком смысле летать не может, даже в Мире времени. Но я же на нём летала! Совсем наяву или не совсем… но летала! Разве не так?

— Летала.

— Так вот об этом я и должна рассказать Радиму, о полёте, он только так и поймёт, что Жругр хороший. А ты что говоришь — Жругр вроде Кощея… я на Кощее, что ли, летать должна?! Это же вздор, мы этого никогда не поймём, а значит… значит, это неправда, а на самом деле Жругр добрый и летает! И… и…

И, совсем запутавшись в своих мыслях, в слезах унеслась в теремок.


А когда вернулась, спросила примирительно:

— Яросвет, а чем всё-таки Жругр на самом деле отличается от Аваора?

— Аваор принадлежит к старшей, примитивной расе уицраоров, Жругр — к младшей, гораздо более совершенной.

— В чём разница между этими расами?

— Если совсем кратко, то уицраор младшей расы намного лучше чувствует волю Земли. А потому управлять им способна лишь соборица, которая сама слышит Землю. Для тебя учиться слушать Землю и учиться управлять Жругром — две стороны одного дела.

— Но я совсем не знаю Землю и потому ничего не понимаю. И слышать её научусь не раньше, чем ты меня с ней получше познакомишь. Расскажи мне о Земле — какой она была раньше, какова сейчас и какой будет.

— Тогда надо основательно пройтись по далёкому прошлому, особенно по истории отношений собориц с уицраорами, а это очень долго.

— А мои тем временем не сгинут вовсе?

— Не сгинут.

— Тогда я готова бродить в прошлом столько, сколько потребуется. Пока не сумею сама расслышать Землю.

Немного помедлив, добавила упрямо:

— А она мне подскажет, как летать на моём добром белоснежном Жругре.


### Часть третья. УРОКИ ПРОШЛОГО


#### Уицраоры


Навна углубилась в историю. Изучала древность, стараясь вжиться в тогдашних собориц, посмотреть их глазами на тот мир. Видела, как появились первые уицраоры, как разбредались по планете, набираясь сил. И чувствовала всё сгущающийся страх перед ними — их могущество росло быстрее, чем умение собориц ими управлять.

Находить взаимопонимание соборице и уицраору очень трудно — они же страшно различны. Но и страшно зависимы друг от друга — так что договариваться всё равно приходится. Если он совсем перестанет с нею считаться, она может в отчаянии отказать ему в поддержке. Тогда люди, глядя на свою Соборную Душу, перестанут повиноваться уицраору, и он, лишившись шаввы (пищи уицраора, растущей на государственных чувствах людей), умрёт — или, ослабев, будет убит кем-то из сородичей. А если соборица станет слишком стреножить уицраора, то он не сможет исправно выполнять свою работу, а это развал государства, и народ погибнет или окажется в когтях уже чужого уицраора. Словом, жизнь заставляет соборицу и уицраора ладить друг с другом — но беда в том, что столь разные существа зачастую не могут понять друг друга даже при большом желании.

Ездит соборица на уицраоре или ходит пешком — может определить любой человек, не слишком оторванный от своего народа. Если власть у людей, действующих в целом согласно народным идеалам, — значит, уицраор управляется соборицей. Если власть у людей, соборностью пренебрегающих (инородцев или своих же отщепенцев), — значит, уицраор соборицу не слушается и бредёт сам по себе. Если же верные Соборной Душе люди считают, что им у власти вовсе нечего делать, — значит, соборица даже и не пытается подчинить уицраора, смирилась с тем, что её удел — учить людей жить по-человечески лишь в частной жизни и не соваться в политику.

Раньше Навна знала всё это скорее в теории, а теперь изучает на примерах государств древности — и суть дела становится куда яснее.


Чем сильнее делались уицраоры, тем теснее им становилось — во всяком случае, в самых благоприятных для них краях. Они бились между собой всё яростнее, и каждой соборице приходилось предоставлять всё больше воли своему уицраору, чтобы тому легче было выжить, — но и это отнюдь не всегда спасало. Некоторые уицраоры стремятся обладать многими народами сразу, и борьба всё обостряется. В ней более слабые гибнут, а от победителей потом нередко рождаются новые чудища, без промедления вступающие в смертельную схватку с родителем (и братьями, если есть), в ней тоже побеждает сильнейший, и так далее, — словом, естественный отбор. Основной ареной для него стал Ближний Восток. Именно тут издавна водились самые страшные уицраоры, и отсюда они постепенно расползались дальше по планете, делаясь всё менее управляемыми.

Последний из Унидров — уицраоров Ассирии — объединил под своей властью наиболее развитую часть тогдашней Ойкумены, став похож на глобарха настолько, насколько это тогда было возможно. Он достиг безусловной гегемонии на Ближнем Востоке — прочие уицраоры уничтожены или трепещут перед ним. И полагал, что ему ничто более не грозит. Но ошибался.

На примере падения Унидра Навна хорошо рассмотрела явление, с которым и раньше порой сталкивалась в этом плавании по истории, — трагедию успешных уицраоров. Достигнув цели и тем самым создав новую, вожделенную для него реальность, уицраор-победитель нередко оказывается бессилен к ней приспособиться — и скоро падает жертвой своей же победы. Сей парадокс объясняется просто: хоть в худшую сторону изменилась обстановка, хоть в лучшую, — уицраор из-за этого тоже должен меняться, приноравливаться к новому, — что ему не по нутру. Тем паче если после своих побед ещё больше уверовал в своё совершенство, не видит нужды учиться чему-либо. Так и последний Унидр.

— Созданная им новая реальность, — осведомилась Навна, — то, что ядро Ойкумены под единой властью?

— Само по себе это преходяще, — ответил Яросвет. — Единая власть может возникать, исчезать и вновь возникать. Но Унидр произвёл необратимый сдвиг в сознании людей, делом доказав саму возможность такой власти. Отчего человечество стало становиться другим — сначала, естественно, лишь в тех краях.


Начался бурный рост ранее не очень заметной силы — космополитического общечеловечества. Правда, настоящий космополитизм пока в зародыше. Принадлежавшие к упомянутой общности люди обычно держались каждый за обычаи своего народа и в этом смысле не представляли собой никакого единства, не сознавали себя одним целым. Роднило их сходное понятие о власти. Это люди, изверившиеся в том, что государство может добросовестно служить породившему его народу, и потому уже не видевшие большой разницы между своей родной властью и иноземной, не понимавшие, зачем каждому народу своё государство. Лучше уж тогда некая всемирная власть — она хотя бы покончит с войнами. Словом, будучи далеки от настоящего космополитизма, вопрос о власти такие люди решали всё же по-космополитически. Вернее называть их глобархистами — приверженцами идеи глобарха. В силу своей распылённости они пока поддерживали эту идею не столько активно, сколько пассивно — то есть просто своей готовностью подчиняться всякому, кто похож на глобарха, сколь бы чужим по происхождению тот ни был.

Казалось бы, для Унидра они — надёжная опора, поскольку им нужен уицраор, способный передавить всех прочих, а тут Унидр вне конкуренции. Они рады подчиняться ему — лишь бы не слишком их притеснял. Однако выполнять это условие Унидр не мог — потому что этнор.

Этноуицраоры (сокращённо — этноры) — старшая (в ту пору — единственная) раса уицраоров. Такое название отражает чрезмерную зависимость уицраора от породившего его народа (этноса), а значит — его соборности и Соборной Души.

— Чрезмерную? — озадачилась Навна. — Стало быть, Жругр должен зависеть от меня лишь в меру? Но он же мой конь, ему положено слушаться беспрекословно.

— А к чему тебе конь, беспрерывно спрашивающий, куда ему какой ногой сейчас ступить? — улыбнулся Яросвет. — Лишь уицраор, избавленный от мелочной опеки со стороны соборицы, сможет быть полноценным конём для неё. А этнор — как бы не вполне уицраор, потому что немалую часть его работы выполняет за него соборица. Выполняет, прямо скажем, кое-как, поскольку лезет не в своё дело.

Да, конь, часть работы которого выполняет всадник, — нечто комичное. Навне вообразился её Жарогор, без крыльев и такой низкорослый, что она пятками достаёт до земли, и такой слабый, что ей приходится одновременно ехать на нём и идти своими ногами. Какое-то шестиногое неуклюжее чудище получается. Смешно… если смотреть со стороны, но самой так ехать — тут уж не до смеха.

Этнор опутан соборностью. Когда люди под влиянием этнора, то считают, что дело власти — организовывать их для защиты своего привычного образа жизни. Такая власть может быть и мягкой и очень деспотичной — смотря к какой народ привык. Но она не может вводить какие-то крупные новшества, сильно менять образ жизни народа. Этнор не станет требовать такого, просто не додумается, поскольку сам смотрит на жизнь из соборного мира, не может увидеть его со стороны, разглядеть его опаснейшие недостатки и потребовать их устранения. Главное, он не в силах объективно оценивать конфликты своего народа с чужими.

Вообще-то этнор может быть вполне дееспособен, если обстановка не слишком принуждает его находить общий язык с чужими народами. А раньше редко принуждала. Как правило, уицраор появлялся на свет для того, чтобы сплотить свой народ, причём обычно — именно против других народов. Восприятие их всех как заведомых врагов, то есть — как угрозы или добычи, было нормой. Если уицраор очень уж активно стремился найти общий язык с чужими народами, то это выглядело попросту подозрительно — вроде как снюхивается с чужаками против своих. Любой этнор привык, что заботиться о чужих народах (хоть бы и о тех, которые ему покорились и просят только обходиться с ними помягче) — дело опасное, так можно потерять доверие у собственного народа — а вот это воистину страшно. А между тем Унидр, достигнув громадной власти, оказался в условиях, когда такая забота о чужих стала необходимым условием благополучия — и даже выживания — его самого и ассирийского народа. Дело именно в глобархистах. Эта доселе разобщённая масса, очутившись под одной властью, начала постепенно уяснять свой общий интерес, заключающийся в том, чтобы власть делала поменьше различия между ассирийцами и прочими подданными. Глобархисты, сами того (за малым исключением) не сознавая, превращаются в единую силу, что в корне меняет обстановку. Они вроде Унидру никоим образом не враги, наоборот — буквально молятся на него, но производимая ими шавва какая-то странная, для него неудобоваримая, она предназначена некому существующему в мечтах глобархистов Унидру, а не тому, который есть. Это шавва для геора.

Геоуицраоры (сокращённо — георы) — младшая раса уицраоров. Название — от того, что они ближе к Земле, чем к своему народу. Демиург вкладывает в геора основанную на воле Земли программу, и геор ей действительно следует, без оглядки на мнение народа, — и потому может поддерживать мир между ним и другими народами.

— Жругр — геор, — отметил Яросвет.

Мир прошлого сразу окрасился в глазах Навны в иные цвета, намного более яркие и контрастные. До сих пор, поскольку здесь нет вызывающих у неё столь бурные эмоции Жарогора и Кощея, она разглядывала древних уицраоров несколько отстранённо. А в свете связи с современностью они смотрелись иначе.

— Аваор — этнор? — спросила она.

— Да. Каган волен над жизнью и смертью каждого обрина, но он не может пресечь разбой обров по отношению к подчинённым племенам и народам — разве что сдерживает его в какой-то мере. Как и царь Ассирии.

— И отличие Жругра от Аваора в том, что первый — геор, а второй — этнор?

— Да.

"Главное отличие между ними, — подумала Навна, — всё равно в том, что Жругр — белоснежный добрый Жарогор, а Аваор — чернющий паук, сославший нас всех на небо". Но и указанное Яросветом отличие тоже признала — пусть как гораздо менее важное. А поскольку оно новое, не прояснённое ещё, то сосредоточилась на нём:

— На этноре, следующем моим неразумным указаниям, я заехала бы в трясину. А геор будет руководствоваться твоей стратегией и повезёт меня куда надо. Этнору я только мешаю, геор меня везёт по своему усмотрению. Да разве на коне так ездят? Конём управляют… я же в земной жизни ездила не только на Жарогоре, но и на настоящем коне, он меня слушался!

— И Жругр будет слушаться. Скоро дойдём до первого геора, на его примере и разберёмся.


Унидр пытался как-то поладить с глобархистами. Ведь любой вменяемый уицраор сам по себе угнетает даже чужие народы упорядоченно, в меру, опасаясь срубить сук, на котором сидит. Мера зависит от обстановки, а её требования в данном случае жёсткие. А вот бездумная каросса никакой меры не знает, подстрекает ассирийцев вдоволь наслаждаться доставшейся им огромной властью, тиранить покорённые народы сколько вздумается. И Унидр, по причине своей этнорской природы, идёт у кароссы на поводу. Всеобщая ненависть к ассирийцам растёт, нависая над ними дамокловым мечом, год от году тяжелеющим. Глобархисты, теряя иллюзии насчёт Унидра, отворачиваются от него. В итоге он, вместе с кароссой, был растерзан другими уицраорами, а ассирийская соборица осталась без народа. И что получается? Когда-то Унидр стал намного сильнее всех уицраоров, что вроде должно было обеспечить благополучие ему и его народу, а вместо того принесло им смерть. Привычная логика нарушилась, указывая на то, что эра господства этноров в ядре Ойкумены на излёте. Теперь самый жизнеспособный уицраор — тот, который умеет ладить не только со своим народом, но и с чужими.

После гибели Унидра самыми сильными оказались четыре уицраора — мидийский, вавилонский, лидийский и египетский. Они чувствовали себя уверенно, не чуя, что скоро сгинут все до единого. Разве может появиться кто-то, способный уничтожить сразу всех сильнейших уицраоров планеты? Но призрак первого геора уже бродил вокруг и хищно на них поглядывал: сейчас вы есть, а меня нет, а скоро будет наоборот, скоро мир узреет настоящего уицраора. Так будет, потому что глобархисты, не найдя геора ни в Унидре, ни в поделивших его наследство уицраорах, вовсе не перестали его ждать, копили для него шавву.


#### Первый геор


Первым геором стал персидский уицраор Ахеменор. Менее чем за 30 лет он растерзал всех четверых сильнейших уицраоров, не считая более мелких, и создал огромную державу от Египта до Инда.

Яросвет сделал пару рисунков:

— На первом — мир глазами Унидра. Тут три уровня. На верхнем — сам Унидр, на втором — ассирийцы, на третьем — покорённые народы. Они не только Унидру подчинены, но и ассирийцам. Потому право ассирийцев их грабить само собой разумеется, задача уицраора — организовать этот грабёж. А на втором рисунке мир глазами Ахеменора. Тут всего два уровня. На верхнем уицраор, на нижнем — все народы. Каждый непосредственно под уицраором, не под персами. Нижний уровень сложно устроен, разные народы — на разной высоте. Выше всех персы, пониже — мидяне, прочие ещё ниже, кто где. Это потому, что Ахеменор разные народы ценит по-разному и заботится о них неодинаково. Персы для него, естественно, наиболее важны. Но они, хоть и выше всех, не заслоняют от уицраора другие народы. Он не отдаёт тех на разграбление персам, обеспечивает сносную жизнь всем, никого не доводит до отчаяния, до восстаний, благодаря чему и поддерживает порядок. Унидр — ассирийский уицраор, потому что возглавляет бездумный грабёж ассирийцами других народов, что в итоге оборачивается гибелью Ассирии. Ахеменор — персидский уицраор, потому что выстраивает устойчивый порядок, от которого больше всех выигрывают персы. Разница ясна?

— Ясна. А появление Ахеменора — хорошо или плохо? Это чей геор?


Смотря откуда глянуть. Несомненно, Ахеменор требовался самим персам. И к тому же рано или поздно геор должен был появиться как плод эволюции этноров; в этом смысле Ахеменор не чей-то, а просто свой. Однако Навна, конечно, спрашивала о другом: на чьей стороне стоял Ахеменор в вечной войне Сил Света с Гагтунгром?

Ранее уже говорилось, что каждого уицраора демиурги стремятся подчинить его соборице, а Гагтунгр — превратить в глобаора. Чем значимее уицраор, тем энергичнее его тянут в обе стороны. За могучего Ахеменора ближневосточные демиурги схватились Гагтунгром насмерть ещё тогда, когда геор и народиться не успел, когда мысль о нём лишь витала в воздухе. Ведь он был способен резко повернуть ход истории человечества — как в сторону глобальной тирании, так и в сторону миропорядка, основанного на дружбе народов.

Пока Ахеменор истреблял других ближневосточных уицраоров, ему содействовали и Гагтунгр, и демиурги. Гагтунгр — в расчёте, что вошедший в раж Ахеменор уже не остановится, пока не подчинит всё человечество. Демиурги же надеялись, что персы, надёжно обеспечив себе благополучие и безопасность, перейдут к мирной жизни и превратятся в народ, успешно развивающийся в самых разных направлениях. И станут примером для прочих народов, и те тоже постепенно обзаведутся своими георами, живущими в мире с Ахеменором. Глобархизм в таком случае постепенно выдыхается — он ни к чему, коли мир обеспечен и без подчинения всех народов одной власти.

Но для выполнения своего плана демиурги должны были подчинить Ахеменора персидской соборице, а это оказалось даже гораздо труднее, чем предполагалось вначале. Её влияние на Ахеменора было не так уж велико, куда больше тот прислушивался к Гагтунгру.

А с точки зрения Гагтунгра, лучше всего, если ни кароссы, ни соборицы у геора не будет вовсе. В идеале, глобальный демон желал выстроить вот какую вертикаль. Выше всех — глобарх, под тем — царь, ещё ниже — правящий слой, внизу — обычные люди (в перспективе — всё человечество). Причём на всех уровнях подчинение вышестоящим абсолютное. Велит начальник убить хоть родного отца — убей без раздумий и сожаления. Традиции и родственные чувства отменяются, а значит — соборицы и кароссы на действия людей влиять не могут. Гагтунгр, однако, понимает, что сейчас пытаться навязывать такую мораль всем — безумие, ведь обычные глобархисты ожидают от всемирной власти как раз того, что она, обеспечив всеобщий мир, даст им возможность спокойно жить по дедовским обычаям, и не желают усваивать новую мораль, да ещё столь зверскую. Так что нечего пока пробовать вырвать из под власти собориц и каросс основную массу людей. Пока — только правящий слой. Он не должен быть ни единой кровнородственной общностью, ни общностью соборной, — никаких горизонтальных человеческих связей, только властная вертикаль. Тут приказ — всё, остальное — ничто. Вот такой абсолютно послушный правящий слой будет исправно выполнять свою роль, не требуя для себя слишком много, а потому не станет своим произволом доводить население до восстаний, что обеспечит устойчивость власти.

В чистом виде такой правящий слой взять неоткуда. Значит, надо сделать его из господствующего народа, то есть из персов. Превратить их из самодостаточного народа в военную касту, подобную индийским кшатриям, не способную жить без покорённых народов. А это, опять же, тяжело — лучшая часть персов во главе со своей Соборной Душой сопротивляются такой перспективе.

Тут уместно вспомнить любопытнейший рассказ, которым Геродот завершает свою «Историю». Когда персы во главе с Киром успешно покоряли окрестные страны, некто Артембар посоветовал им покинуть свою землю, переселиться туда, где климат благодатнее. Кир, однако, убедил их остаться на родине, уверяя, что хорошие воины родятся в странах с суровой природой, а разучившись воевать, персы станут чьими-либо рабами. Но тут царь, скорее, просто использовал самый доходчивый аргумент, на деле главное в ином. Устами Артембара вещал сам Гагтунгр. Ведь разрыв персов с родной землёй неизбежно нанёс бы сильнейший удар по их соборности, очень облегчив глобальному демону превращение их из народа в военную касту. Именно этому воспрепятствовал Кир, в полном согласии с волей демиургов и персидской Соборной Души. Тогда, во времена юности Ахеменора, война за него между Силами Света и Гагтунгром шла очень активно и царь мог существенно влиять на её ход, так что было очень важно, на чьей он стороне. Уже потом (начиная с правления Дария) заматеревший уицраор гораздо крепче взял бразды правления в свои лапы, проводя свою усреднённо-стабильную стратегию, на которую уже ни светлые силы, ни Гагтунгр не могли оказывать решающего воздействия. И личность царя уже значит гораздо меньше. Ахеменор стремился к мировому господству, но гораздо умереннее, чем советовал Гагтунгр, не хотел слишком рисковать. Однако, закрываясь также и от Сил Света, он переставал внимать их предупреждениям о том, сколь гибельно превращение персов в военную касту.

Предполагается, что при георе правящий слой, видя свой народ извне и потому оценивая обстановку объективно, будет руководить разумно. Но тут другая опасность: привыкшие не оглядываться на мнение народа правители запросто могут забыть и о его благе (тем более что граница между благом народа и его мнением очень зыбка). Тогда правящий слой будет руководить хоть и логично, но исходя лишь из собственной выгоды.

Объективно никакой необходимости в продолжении завоеваний и даже удержании во что бы то ни стало всего уже захваченного (того же Египта, к примеру) не существовало. Следовательно, персам ни к чему уже было зацикливаться на войне, подгонять под её требования весь свой образ жизни, — пора переходить к разностороннему развитию, условия налицо. Но поперёк этого естественного пути встал тот самый правящий слой — люди Ахеменора. Будучи рассеяны в качестве начальства по всей империи, они жизненно заинтересованы в её сохранении и новых завоеваниях. А потому персы Ахеменору нужны именно как воины, и незачем им, по его логике, интересоваться чем-то, кроме войны.

Получается, геор Ахеменор, успешно преодолев преграду, на которой сломил шею этнор Унидр, и принеся персам много добра, потом всё равно завёл их в исторический тупик — только уже иной. Земля летит в будущее, Персидская держава остановилась и отстаёт, и крушение её — лишь вопрос времени.


#### Полюса монархии


Сколь ни увлекательно само по себе странствие по былым временам, а его цель Навна не забывает. Изучив историю первого геора, снова взяла рисунок, иллюстрирующий отличие Ахеменора от Унидра, и спросила:

— А у Жругра как?

— По большому счёту, у Жругра — как у Ахеменора, а у Аваора — как у Унидра. Эти рисунки показывают главное отличие любого геора от любого этнора.

Навна тотчас набросала две картинки со Жругром, русью и славянскими племенами:

— Значит, эта, где на верхнем уровне Жругр, на втором — русь, на нижнем — прочие племена, — неправильная?

— Только ещё Жругра с неё убери, замени Ргуржем.

— Это кто?

— Перевёрнутый Жругр, русский этнор, которого никогда не должно быть, но об опасности появления которого надо помнить. А Жругра на такой трёхуровневой схеме быть не может — он по определению геор.

— Ясно, — она отложила тот рисунок и принялась разглядывать второй, где два уровня. — Если Жругр способен перемещать племена вверх-вниз, то ведь и с русским народом так может обходиться? А он нас не задвинет куда-нибудь на дно?

— Научишься им управлять — не задвинет.

— Научусь, конечно… но вот со стороны этнора такой опасности вовсе нет, а со стороны геора — есть.

— Такова оборотная сторона главного преимущества геора над этнором. А суть этого преимущества понятна? Геор ставит свой народ ровно на такую высоту, чтобы тот с неё не свалился. Не даёт ему возвыситься над подчинёнными племенами настолько, что те восстанут.

Навне сразу вспомнилось, как отец объяснял, почему славянские племена никогда не объединятся вокруг свободных словен, пока тех возглавляет воевода. Но разве ассирийский царь похож на словенского воеводу?

— У нас воевода не может пресечь грабёж подчинённых племён, потому что выборный, а вот наследственный князь пресечёт, потому что Жругр — геор? А ассирийский царь не может обуздать своих, хоть и наследственный, потому что Унидр — этнор?

— Да. У нас условия другие. Или геор — или никакого уицраора, этнор не годится; почему — попозже объясню. И у нас без уицраора — выборная власть, а с ним — наследственная, а в других условиях может быть иначе. Даже при георе власть может быть выборной; и мы к этому когда-нибудь непременно придём, хотя сейчас в такое мало кто может поверить.

Такая перспектива Навну весьма вдохновила, но и навела на парадоксальную, с её точки зрения, мысль:

— Может случиться и так, что геор — за выборную власть, а этнор — за наследственную?

— Возможно и такое. Если наследственная власть в обычае, а жизнь требует перехода к выборной, то да, этнор будет, оглядываясь на устоявшиеся мнения, держаться за первую, а геор — внедрять вторую.

— А будь у нас наследственная власть уже в обычае, то мы считали бы, что и вече ни к чему?

— Да.

Всё перепуталось. Навна никогда не задумывалась над тем, за вече она или за обычай, — первое казалось неразрывно связанным со вторым, ибо вече, в её понимании, всегда было и всегда будет. А теперь выясняется, что она за вече лишь потому, что то в обычае, а иначе считала бы естественным, что княжеская власть переходит по наследству. Вроде немыслимо, но так оно и есть — ведь тогда она с рождения слышала бы от старших другое и сама выросла бы другой… но вообразить себя другой не получается. Весь мир шатается, его устои бродят туда-сюда, сталкиваясь друг с другом. Чтобы водворить их на свои места, надо просвещаться дальше. Она спросила:

— Геор — вроде как уицраор с тайным глазом?

— Можно сказать, он — уицраор, рождающийся с тайным глазом, который потом постепенно закрывается.

— Очень любопытно… отчего же он закрывается?

— Под тяжестью уицраорской косной природы. Геор отличается от этнора способностью принять от демиурга стратегию, основанную на воле Земли. Но Земля летит дальше, а значит, время от времени требует эту стратегию подновлять, а вот этого геор не любит, он склонен намертво держаться за усвоенное с рождения — уицраор ведь.

— А значит, он сначала крайне нуждается в людях с тайным зрением, а потом они становятся ему уже в тягость? Так его тайный глаз и закрывается?

— Верно. Если он убеждён, что постиг волю Земли раз и навсегда, то к чему ему люди, указывающие на то, что воля эта несколько изменилась? Они его только раздражают — и ему легче от них избавиться, чем пересматривать свою стратегию. И тут надо либо его переубедить — что в принципе возможно, но крайне трудно, либо заменить другим геором, с обновлённой стратегией. Естественно, с ним потом повторится та же история. Тут получается уже династия георов.

— А если не удастся ни переубедить, ни заменить?

— Династия оборвётся — и государство рухнет. У персов так и вышло — не получилось ни исправления уицраора, ни замещения, один Ахеменор — вот и вся династия.

— Следовательно, геор с постоянно открытым тайным глазом будет бессмертен.

— Вообще-то да. Но это нам нужно, что его тайный глаз никогда не закрывался, а вот чтобы сам уицраор твёрдо сознавал такую необходимость — это фантастика.

«Для кого-то фантастика, а у Жругра тайный глаз ни на миг закрываться не будет», — подумала Навна. И, почувствовав, что такая мечта уже потащила её на долгую прогулку по светлому будущему, что сейчас некстати, крепче ухватилась за реальность, поскорее сдвинулась поближе к делу:

— Нам нужно, прежде всего, тайное зрение хотя бы у князя?

— Да, это непременно. Но оно не может долгое время принадлежать лишь одному человеку. Или оно у нескольких — или исчезнет вовсе. Надо ведь и у наследника его растить (и не у одного — мало ли что), да и советники князя, тоже понимающие волю Земли, очень полезны. Словом, должен постоянно существовать устойчивый круг посвящённых, иначе традиция тайного зрения легко оборвётся, а восстановить её непросто.

— И круг этот, несомненно, должен расширяться.

— Чем больше людей понимает волю Земли, тем ей лучше. В идеале — всё человечество. Естественно, многим от тайного глаза одно мучение, причём ненужное — если рядом есть человек с тайным зрением, который и так всё увидит и расскажет. Но хотя бы возможность понимать волю Земли должна быть у каждого. Достигнем этого на Руси — будет возможен геор и при выборной власти.

Навна вознеслась было в такое сияющее будущее. Но люди в нём столь идеальны, что сияние просто ослепительно, ничего не различишь, а главное — никак не просматривается связь с нынешним положением дел, отрыв от настоящего полнейший, словно на Марс улетела. Так что грохнулась обратно в настоящее и, передохнув, завела речь о том, что ближе к реальности:

— Значит, тайное зрение можно утверждать лишь с помощью монархии?

— Сложный вопрос. Почему многие демиурги за монархию? При народовластии наверху оказываются те, кто как-то сумел туда пробиться, — хоть достойны власти, хоть нет. А вот монарх, не обязанный подстраиваться под отставшие от жизни мнения, всех расставит по справедливости — лучших выше, худших ниже. Всех — в том числе и себя; то есть при наличии людей, более способных, чем он, доверит им существенную долю власти. Царь — или, в нашем случае, князь — будет гарантом справедливости, и так из поколения в поколение. Представляешь, насколько быстрее и прямее пойдёт развитие страны в таких условиях? И, кстати, тайное зрение тогда будет быстро распространяться — благодаря чему постепенно придём к народовластию.

Теперь Навна уже точно улетает. Яросвет успел её удержать, добавив к нарисованной им чудесной картине весьма охлаждающий комментарий:

— Это всё в идеале, конечно.

— А на деле?

— А на деле царю невероятно трудно удерживаться на такой высоте — он же человек. История доказывает, что вероятнее всего следующее. Царь будет подавлять всех, кто смеет мыслить самостоятельно, а в таких условиях тайное зрение вырождается и гибнет, и скоро оказывается, что его нет и у наследника, а когда тот взойдёт на престол, то, скорее всего, искоренит и остатки тайного зрения в стране. Причём геор этому только поможет, если у него самого тайный глаз к тому времени уже закрылся.

Навна растерянно созерцает оба полюса монархии. Если та тяготеет к светлому полюсу, то с немыслимой при народовластии силой ведёт страну путём процветания. Если к тёмному — столь же эффективно страну губит. А монарх между этими полюсами — и от него устрашающе много зависит. Глянешь на светлый полюс — монархия неудержимо притягивает, на тёмный — дрожь продирает.

Яросвет вывел её из раздумья:

— Пора посмотреть, как работает другая демиургическая стратегия, отнюдь не на монархии основанная.


#### Артемида


Демиург Аполлон исходил из того, что цивилизация лучше всего развивается тогда, когда все привыкли думать своими головами — что несовместимо с единовластием. И если вовсе без уицраоров не обойтись, то надо заботиться о максимальном подчинении их соборицам. А значит, следует приготовить прочную упряжь для уицраоров. Правда, в тогдашнем ядре Ойкумены они таковы, что пытаться их столь надёжно обуздать — пустая затея. Зато можно попробовать где-то на периферии — подчинить соборицам хотя бы тамошних слабых уицраоров, потом — более серьёзных, и вот так в несколько этапов соборицы достигнут того, что смогут управлять и сильнейшими уицраорами планеты. Аполлон приступил к созданию своего мира в стороне от основного скопища уицраоров, в защищённом самой природой месте — на родной ему западной изрезанной морями гористой окраине Евразии. Его главной помощницей стала эллинская Соборная Душа Артемида.

Они начали претворять свой план в жизнь ещё до рождения последнего Унидра. Извне грекам тогда ничто особо не угрожало, а потому не было почвы для появления у них сильных уицраоров. Но по мере того, как Артемида сплачивала эллинов в соборную общность, назревала иная опасность. Чем яснее они сознают своё внутреннее, духовное единство, тем сильнее их желание совместно решать свои общие проблемы. Это вроде бы хорошо, но Артемида же видит, сколь слабо её народ разбирается в таких масштабных делах. Делать что-либо совместно греки могут не иначе как при условии установления жёсткой единой власти, то есть — появления сильного уицраора вроде тех, что водятся в Азии. Он задвинет Артемиду в тень, что с планом Аполлона несовместимо. Следовательно, решил демиург, уицраоров у греков должно быть несколько. Тогда можно управлять ими, играя на их разногласиях. Образно говоря, Аполлон построил колесницу, в которую можно запрягать сразу много уицраоров, и подарил её Артемиде.

Но уицраоры нимало не желали туда впрягаться и дружно везти соборицу куда она укажет. Наоборот, каждый из них мечтал пожрать остальных, подчинить себе всех греков и направить их на завоевание других стран. Словом, всем им хотелось сделать из Эллады что-то наподобие Ассирии.

Артемида, однако, внушала своему народу глубочайшее отвращение к такой перспективе. Излучаемое ею понятие об единстве Эллады никоим образом не включало в себя единства политического. Внедряемый ею идеал эллина — это человек, неразрывно связанный со своим городом (полисом), живущий его заботами и вовсе не берущийся что-то решать за всех греков. В такой атмосфере установить общегреческую власть невозможно — негде взять людей. Уважающие себя эллины, считающиеся с Соборной Душой и народным идеалом, не поддержат претендента на такую власть, более того — постараются уничтожить.

Правда, нередко люди и целые города сталкивались с проблемами, для устранения которых лучше всего получить какое-то указание со стороны, настолько авторитетное, что никто не посмеет спорить. Если такие проблемы будут копиться, не находя разрешения, то станут зацепкой для появления общегреческого уицраора. Но не копились, потому что ими занимались оракулы, особенно Дельфийский. Не надо указания сверху, от общегреческого царя, вот вам указание свыше, прямо от богов. Так что оракулы были важной частью той системы, которую выстроили Аполлон с Артемидой.

Навну столь эффективно помогающие демиургу и соборице оракулы изрядно заинтриговали. Вот если бы на месте оракула — правитель, причём выражающий волю планеты не как у оракулов принято, а чётко и недвусмысленно, то получается тот самый князь-советчик, посредник между Жругром-Жарогором и людьми! Впрочем, пока эту мысль развивать недосуг, Навна вникает в греческую историю дальше.


Чем прочнее становилось соборное единство Эллады, тем иллюзорнее смотрелась возможность её политического объединения. Уицраоры видят, что не могут бороться за власть над всей Элладой, — и поневоле впрягаются в колесницу Артемиды, — а там уже и привыкают, и не слишком брыкаются. Так что своей основной цели Артемида достигла.

Когда в Азии появился Ахеменор, Аполлон решил, что пора переходить к следующему этапу его стратегии — вырастить общегреческого уицраора. Во-первых, теперь без него опасно, а во-вторых, Артемида уже не та, какой была несколько веков назад, ей под силу приручить такого коня. Но оказалось, что она категорически не желает за это браться.

Раньше Аполлон с Артемидой отвергали идею общегреческого государства потому, что то получилось бы непременно тираническим. А теперь греки — очень сильный и развитый (в самых разных отношениях) народ, хорошо сознающий своё единство, — так что смогут, если постараются, создать и удержать под контролем даже такое государство. Самой Артемиде это более-менее ясно, но на неё же с чудовищной силой давит всё эллинское мы, весь соборный мир, в который отрицание общегреческой власти вбито намертво в качестве основополагающей аксиомы. До боли знакомая Навне картина: «Я вроде понимаю, но мы не понимаем, а потому и я не понимаю». Попытка создания единого государства грозит мировоззренческим хаосом, способным обрушить весь эллинский мир. Общегреческий уицраор в такой атмосфере представляется Артемиде монстром из преисподней, этаким Тифоном, куда страшнее Ахеменора — ибо, в отличие от того, способен разрушить саму соборность.

"Богатыри под началом князя обратятся в рабов, ни на что не годных", — вспомнилось Навне. Тут нечто подобное. Эллинский идеал несовместим с идеей общегреческой власти, отвергает её напрочь. Когда в отдельных полисах устанавливается тиранния — это ладно, всякий полис волен выбирать себе любую форму власти, а несогласные могут выселиться, свободе всей Эллады такое не угрожает. А вот единовластие над всей Элладой воспринималось как крышка гроба, и не существовало аргументов, способных заставить греков глянуть на дело иначе. Вот в каком тупике Артемида.


— Это страшно, — сокрушённо заметила Навна. — Как я её понимаю! Но если сама Земля велит — надо выполнять. Однако если её толком не слышишь… Ужас…

И ведь сама Навна пока тоже узнаёт волю Земли лишь через Яросвета, он для неё и есть оракул. Тем понятнее ей трагичность положения Артемиды.


Общегреческая власть могла вырасти из какого-то городского народного собрания — хотя бы афинского. Дозрей оно до того, чтобы руководить в интересах всех греков, — его постепенно признали бы, и тогда Афины — столица Эллады. Но не дозрело, даже и близко к тому не подошло. Ни афинское, ни ещё какое-либо. Соборность помешала.

Так что персидское вторжение Эллада встретила по-прежнему раздробленной. Тут греки испытали на себе могущество геора. Казалось бы, какую опасность могли представлять для них персы, далеко уступавшие им и по численности и по уровню развития? Но персы благодаря Ахеменору были едины и смогли повести за собой множество других народов. Тогда как из эллинов только меньшая часть защищала свою страну, причём весьма разрозненно, а прочие либо отсиживались в сторонке, либо вообще воевали на стороне персов. В такой ситуации греки были очень рады уже тому, что всё-таки отбились, тогда как при наличии единства они, пожалуй, вовсе уничтожили бы Персидскую империю.


С тех пор идея общегреческого государства, стимулируемая видом скалящегося из Азии страшилища, вопреки воле Артемиды всё увереннее пробивала себе дорогу в сознание хотя бы меньшинства греков. И с его помощью воплотилась, весьма искажённо, в македонском уицраоре. Тот подчинил большую часть Эллады, после чего вломился в Азию, разделался с Ахеменором и захватил его владения, но вскоре был растерзан своими детьми, которые поделили его владения. Так что идея мировой империи надолго ушла в тень и более не было на планете ни геора, ни глобаора. Глобархизм, однако, никуда не делся; более того, теперь стал гораздо быстрее прежнего распространяться среди греков, а через них — и в Европе вообще; следственно, появление нового геора — дело времени. Вокруг этого шла сложная борьба между Аполлоном и Гагтунгром, а Артемида запутывалась в новых реалиях всё сильнее, и Аполлону стало окончательно ясно, что ему нужна другая главная помощница.


— Это же неправильно — менять своих помощниц, — возмутилась Навна.

— Неправильно. Но Земля летит в будущее, демиург — вместе с нею, а соборица, если сама не слышит Землю, непременно от неё отстанет, начнёт жить прошлым.

— Значит, Аполлон должен был научить Артемиду слышать Землю.

— Так он сколько над этим бился! Но если её эллинское мы держит, как клещами? Тебе ли не знать, сколь сильно такое мы.

После недолгого грустного молчания Навна спросила:

— И как, нашёл он новую помощницу?

#### Веста


Новой помощницей Аполлона стала римская Соборная Душа Веста.

Римская соборность строилась именно вокруг того, к чему греки относились с такой опаской, — идеи общего блага народа. На службу этой идее был поставлен и римский уицраор Форсуф. Тут уже никакой колесницы: уицраор у римлян один и послушен Весте. Что для Артемиды было страшным сном, для Весты стало милой реальностью.

Достигалось это тем, что Форсуфу выделили своего рода удел, а именно — армию. Форсуф в армии и обитал, в сам Рим (да и в римское общество как таковое) путь ему закрыт. При возвращении римской армии домой солдаты тут же выпадали из под власти Форсуфа и полководец не мог уже ничего им приказать, что исключало возможность захвата им власти.

Упряжь у Форсуфа действительно крепкая, на волю не вырвешься. Дело в том, что люди, которыми он распоряжался, подчинялись ему лишь постольку, поскольку сам он слушался Весты. Солдаты — мобилизованные крестьяне, стремящиеся поскорее закончить войну и вернуться домой; поднимать мятежи им незачем. Высший командный состав (военные трибуны) — только из знати, там не было людей, связанных с армией на всю жизнь. Армия для аристократов — ступенька в карьере, которая затем продолжалась уже в самом Риме. Таким образом, и на самом верху и в самом низу — люди, чуждые Форсуфу, на время одолженные ему Вестой и не забывающие о том, что она его главнее. А вот центурионы и, отчасти, командиры более низкого ранга — профессионалы. И это — люди уицраора. Потому что для них в центре мировоззрения — приказ. Они и превращали римскую армию в дисциплинированную боеспособную силу. Вот так Веста использовала Форсуфа там, где он более всего нужен, не допуская его в само общество.

А управляемый соборицей уицраор стоит на ногах куда твёрже своих не ладящих с соборицами собратьев. Форсуф одного за другим растерзал карфагенского, македонского, селевкидского и прочих пытавшихся противостоять ему уицраоров, и стал повелителем Средиземноморья. Покорил он и раздробленную Элладу — что для Весты немалая трагедия. Хотя римская соборица в чём-то существенном превзошла Артемиду, но всё равно чтит её как учительницу — очень уж многое у неё усвоила. И захват Эллады воспринимает как тяжкий грех. Но ничего иного не остаётся: реальность такова, что или Форсуф доконает греческих уицраоров — или они его, тесно им стало в Средиземноморье. А Форсуф однозначно лучше — с точки зрения не только Весты, но и самой Земли.

Однако, истребляя связанных с Гагтунгром уицраоров, Форсуф почему-то не мог потеснить самого Гагтунгра. Хуже того — тот всё прочнее въедался уже и в Европу. Ведь, уничтожая конкурентов, Форсуф тем самым оставлял десятки миллионов людей без собственной государственности, и среди них распространялась готовность подчиняться любой (лишь бы не слишком зверской) чужой власти; а это — глобархизм. Гагтунгр обретал громадное число новых адептов. Они всё настойчивее силились питать шаввой Форсуфа, дабы превратить его в глобаора, но он отвергал их поклонение, не понимая, почему должен заботиться о них так же, как о римлянах. Веста запрещала ему это понимать — во избежание гибели всего римского соборного мира.

Ведь она и так с огромным трудом поддерживала способность римлян подводить к общему знаменателю их противоречивые интересы. Требовать, чтобы римляне ещё и к потребностям покорённых народов относились как к своим собственным, — это уж слишком. Пусть лучше другие народы берут пример с римлян, обзаводятся такой же государственностью. Для чего соборицы должны учиться у Весты. Но даже Артемида по-прежнему демонстрировала полнейшую неготовность к этому — у греков любая крупная и устойчивая государственность на деле означала деспотию. Другие соборицы — и подавно. Иначе говоря, чудесная картина братства народов Средиземноморья выглядела столь утопичной, что нечего и пытаться воплотить её в жизнь. И получалось, что Аполлон мог по-прежнему всерьёз надеяться на одну Весту. А той становилось всё труднее защищать свой соборный мир, на который с нарастающей силой давили с двух боков.

С одной стороны напирал Гагтунгр, сулясь обеспечить всеобщую покорность римской власти, если та станет относиться ко всем народам одинаково, и угрожая всеобщим же восстанием в противном случае. В сущности, размахивая очень внушительными пряником и кнутом, прямо указывал, какая власть ему нужна. С другой стороны наседала римская каросса, со всей кароссической беспечностью побуждавшая римлян относиться к прочим народам как к добыче. Вела себя как когда-то ассирийская каросса — кароссы на ошибках друг друга не учатся, поскольку историей не интересуются. Дело шло к тому, что кто-нибудь вроде Митридата, сплотив вокруг себя доведённое до точки население римских провинций, уничтожит Рим и объединит Средиземноморье уже под обычной азиатской монархической властью. И место Форсуфа займёт глобаор. И это будет триумф Гагтунгра — крепость Аполлона разрушена.

Веста не могла превратить римлян в ответственных владык мира, убедить их ставить порядок во всех своих владениях выше своих сиюминутных интересов. Она отчаянно колдовала над римской соборностью, пытаясь внедрить в неё эту идею, но результаты не впечатляли. Лишь лучшие из римлян прислушивались к своей Соборной Душе и пытались упорядочить управление провинциями. Республика явно катилась к гибели.


#### Империя


Аполлон понимал, что нужен другой Форсуф — геор. Во-первых, обстановка того требует, а во-вторых, Веста так наловчилась управлять этнором, что сможет взяться и за геора. Замена этнора геором означала замену республики монархией, появление опоры геора — правящего слоя, строго следующего программе уицраора без оглядки на соборность.

Однако повторялась история с Артемидой — теперь уже Веста не желала такого нововведения. Причина, по большому счёту, та же. Самодовольный римский соборный мир цепко держал свою Соборную Душу, а та не находила в себе сил повернуть его на спасительный путь. Сама она вроде и согласна с Аполлоном, да римское мы мешает.

Аполлон принялся взращивать форсуфита, заряженного идеей монархии. Пусть тот угоден явному меньшинству римлян, но на его стороне сама жизнь, а против — большинство, но от жизни отставшее. Поэтому установление империи сопровождалось кровопролитными гражданскими войнами. Для Весты их ужасы многократно усиливались ещё и тем, что братоубийство для неё непривычно — если греки от веку воевали между собой, то для римлян резать друг друга — дикость. В конце концов, не видя иного выхода, они признали единовластие (ограниченное и замаскированное) меньшим злом — и установилась империя. Упомянутый форсуфит стал новым Форсуфом.

Он уже не был заперт в армии, а контролировал всю державу. Император возглавлял и государство, и армию. Власть оказалась в распоряжении тех римлян, которые желали управлять империей таким образом, чтобы не доводить её население до восстаний, ради чего готовы и сами безоговорочно подчиняться императору и жёстко пресекать склонность большинства римлян к возвращению былой вольности. Получился довольно устойчивый компромисс.

— Форсуф не хотел бросать Весту? — спросила Навна.

— Не хотел. Он очень долго ждал, что она научится воспитывать таких людей, какие ему нужны.

Веста и имперский Форсуф приспосабливались друг к другу как могли. Но Веста же в принципе не принимает необходимости геора, склонна считать его появление не выражением воли Земли, а недоразумением, которое должно как-то исчезнуть. Она могла ещё признать, что прежнее заточение уицраора в армии теперь невозможно, то есть что империя необходима, — но при условии, что той правят близкие к Соборной Душе люди, римляне во всех смыслах. Веста отрицала правомерность существования георской прослойки, пыталась сделать и этого Форсуфа этнором.

Римский идеал оставался, в сущности, прежним, республиканским. Равнявшиеся на него люди плохо годились для управления империей — уже потому, что смотрели на неё как на зло. Форсуфу приходилось перевоспитывать людей, которых давала ему Веста. Она отправляла их к Форсуфу, чтобы служили Риму, но там оказывалось, что должны служить империи.

И Аполлон, и Гагтунгр, и Форсуф стремились — каждый со своей целью — создать устойчивую династию. Но её не получалось.

— Потому что римляне не мыслили всю страну как чью-то отчину, — догадалась Навна.

— Да. И мало того, что тогда не мыслили, — так ведь и поныне так, и не только у римлян, но и у греков, — а империи уже седьмой век идёт. Конечно, идея такая есть, временами набирает немало сторонников, но вот вписаться в соборность (хоть римскую, хоть греческую), стать аксиомой не может. Сын императора и по сей день не воспринимается как безусловно законный наследник престола.

— Значит, кто угодно может домогаться императорской власти — и в глазах народа это нормально?

— Будь совсем так — империя давно погибла бы. Но здравый смысл не оставил римлян и греков, а он подсказывает, что, поскольку от выборной власти отказались, а наследственной не признают, то пусть сам император по своему усмотрению решает вопрос о преемнике.

Отличие такой системы от наследственности власти Навне объяснять излишне. Власть по праву рождения — сакральна по самой своей сути. Вот родился у правителя сын и никто ещё и не знает, каким он вырастет, но право на престол у него уже есть — безусловное, от согласия людей не зависящее, — не им судить, оно не от них, а от высших сил. А когда император назвал кого-то (хоть бы и родного сына) своим преемником — это совсем другое, решение императора — всего лишь решение человека, и другие люди вольны его переиначить. Навна проецирует такое на Русь — и отвергает. Если вече выбрало кого-то воеводой — законность его власти не оспоришь; если кто-то стал князем по праву рождения — то же самое; оба варианта обеспечивают порядок. А в Риме получается, что недовольные всегда могут сказать: а мы этого человека не выбирали и от рождения он такой же, как все, без каких-либо особых прав, так давайте его заменим нам угодным. Нет, Навна совсем не желает видеть подобное на Руси — и не понимает, зачем оно грекам и римлянам. Если уж отказаться от выборной власти — то только в пользу власти наследственной.

Бегло проследив историю империи вплоть до своего времени, Навна убедилась, какое огромное значение там имеет вопрос о праве императора назначать преемника. Если оно длительное время признаётся, то складывается устойчивая элита (частично спаянная родством), которая и выдвигает императоров из своей среды. Порой всё-таки возникают и какое-то время держатся даже настоящие династии — с прямым престолонаследием. А когда элита с управлением не справляется — всё решается путём переворотов и междоусобных войн. Последняя такая встряска — как раз та, что укоротила земную жизнь Навны, — Фока стал императором благодаря солдатскому мятежу, разгромив элиту. И если бы та в самом деле настолько прогнила, что заслуживала уничтожения, и будь сам Фока способен решить проблемы империи, — то укрепился бы у власти, он же далеко не первый, кто захватывает её таким путём. Но в реальности с его воцарением дела пошли гораздо хуже — потому его теперь зовут узурпатором и, судя по всему, непременно низвергнут.

Теперь следует изучить историю империи подробнее. Навна вернулась к первым римским императорам. С нарастающим отвращением всматривалась в жизнь сложившейся вокруг них элиты и видела: та в когтях Форсуфа, да ещё и сильно подвержена влиянию Гагтунгра и хаоссы, — и покинута Вестой. Семейные ценности там уничтожены, а без семьи и жизнеспособную династию не создать — нет фундамента. При Нероне это скопище разложилось окончательно — и Форсуф в бешенстве раздавил его всмятку, передав власть человеку со стороны — Веспасиану, который водворил относительный порядок. Но лишь на время — та же болезнь стала теперь разъедать уже его семью, что наглядно проявилось при Домициане. Тогда Форсуф, при помощи Аполлона и Весты, низверг эту неокрепшую династию. Императором стал Траян. В его правление Веста и Форсуф сблизились как никогда, стараясь достичь прочного согласия, и лучшие римляне им помогали кто как мог: тот же Траян — силой власти, а, к примеру, Тацит — осмыслением прошлого «без гнева и пристрастия». Но понять друг друга по-настоящему Веста и имперский Форсуф оказались не в состоянии — слишком глубоки разногласия. Массового притока во власть таких людей, каких требовала жизнь, Веста обеспечить так и не смогла. Но Форсуф должен их откуда-то брать — а Гагтунгр предлагает. У разноплемённых глобархистов складывалась своя элита, постепенно проникавшая во властные структуры, а при Адриане и последующих императорах она пошла туда уже неудержимым потоком, вытесняя римлян, — и Форсуф стал необратимо удаляться от Весты. Правление Антонина Пия и Марка Аврелия — пик могущества этого уицраора, а для Весты то время — последние десятилетия, когда она хоть как-то влияла на политику империи. Внешне дела шли вроде неплохо, но государство, развивающееся благодаря глобархистам, — государство на допинге. Едва после смерти Марка бразды правления попали в руки, головой не управляемые, как всё пошло прахом. Теперь, вовсе оттирая в сторону Аполлона и Весту, Форсуфом всё бесцеремоннее манипулирует Гагтунгр.

Гагтунгр желал слить всё население империи в однородную массу, причём желательно так, чтобы для римлян это выглядело всеобщей романизацией, для греков — всеобщей эллинизацией, а для прочего населения империи — устранением римского и греческого преобладания. Имя римлян вместе с римским гражданством постепенно распространилось на всё свободное население империи. Весту этим было не обмануть. Она прекрасно видела, что это уже не её народ, а народ Форсуфа. Потому что главный признак принадлежности к нему — гражданство (по сути, выродившееся в подданство), а не римская душа. Народ Весты — те, кто сохраняли римскую душу — насколько то возможно в условиях разрыва с государством.

Теперь и Веста скатывалась туда, где давно обреталась Артемида, — на обочину истории, продолжавшей свой путь почти без оглядки на них. Причём на сей раз туда же выдавливался и сам Аполлон — заменить Весту некем, так что демиург отныне не мог прочно опереться ни на какой народ.

Разложение империи продолжалось. В эпоху солдатских императоров уже не поймёшь, кто в ней главнее — Гагтунгр или распоясавшаяся хаосса. Форсуф в прострации. Гагтунгр уверяет его в необходимости полного отречения от Весты, но привязанность к ней у Форсуфа — врождённая, и в какой-то мере он с соборицей считался всегда. Наконец он был убит своим народившимся в Иллирии отпрыском.

Новый Форсуф полагал, что отца сгубила неспособность полностью порвать с Вестой, — и не желал её замечать, однозначно ориентировался на Гагтунгра. Из римских традиций он усвоил лишь способствующие укреплению императорской власти, Рим воспринимал как обычный город, Италию — как обычную часть своих владений. Для него римляне — просто название всех его подданных. Теперь сверху — Форсуф с его космополитической властью, снизу — космополитическая масса под водительством Гагтунгра, а где-то сбоку — Веста, Артемида и другие соборицы с неуклонно тающими под гагтунгровским чёрным солнцем остатками своих народов. В качестве главного божества Форсуф навязывал всем гения (небесного покровителя) императора. На самом деле над чередой императоров (и, соответственно, их гениев) — Форсуф. По сути, императорский культ означал, что Форсуф не только обожествлён, но и поставлен выше всех богов. Такого поклонения добивался ещё предыдущий Форсуф, а новый внедрял свой культ гораздо настойчивее. Он намеревался вознести себя в умах подданных над богами на недосягаемую высоту, занять место самого Фатума. Но Силы Света уже воздвигли на этом пути крепость, взять которую невозможно, будучи даже полновластным повелителем мира сего, — она опиралась на небесную твердь.


#### Небесная крепость


Насколько человек должен уже в земной жизни задумываться о том, что его ждёт за гробом, — вопрос для демиургов исключительно важный. Безусловно, они хотят, чтобы каждый человек рассматривал свою земную жизнь как путь в вечность — тогда он будет заботиться о конечном смысле своей земной жизни, о том, попадёт в мир иной с запасом добрых дел или с бременем злых. Естественно, такие люди более восприимчивы к влияниям светлых сил, тогда как толпа гедонистов — питательная среда для вызревания царства Гагтунгра. Однако понятие о правильной жизни — всегда некая жёсткая схема, и демиургам по опыту известно, сколь сложно стыковать её с изменчивой реальностью. К примеру, в Египте идея земной жизни как пути в мир иной детально разработана и укоренилась в сознании народа ещё при фараонах — и что? Следование такой готовой схеме чревато отстранённостью от мира, в котором живёшь. А так нельзя. В земной жизни надо думать о земном мире, о том, как сделать его лучше.

Как всё это совместить — большой вопрос. И любому демиургу приходится делать выбор, что внушать людям в качестве приоритета — живой интерес к земному миру или заботу о будущей небесной жизни.

Аполлон изначально выбрал первое — и не ошибся. Пусть погружённый в земную жизнь человек не видит её конечного смысла и цепляется за преходящие блага мира сего, но стремление к ним пробуждает его ум и энергию. Греки и римляне достигли огромных успехов, продвинули всю человеческую цивилизацию далеко вперёд, когда их помыслы были сосредоточены именно на земных делах.

По мере развития античной цивилизации эта однобокость понемногу преодолевалась. Росло понимание того, что зацикленность на земной жизни ненормальна, что надо этот перекос исправлять. Такое естественное, постепенное исправление соответствовало стратегии Аполлона. На то он и делал ставку, пока мог руководить развитием античной цивилизации, пока контролировал сильнейших уицраоров Средиземноморья. Но теперь власть Гагтунгра над земной составляющей мира Аполлона возросла настолько, что последнему оставалось одно: радикально сдвинуть мышление людей с земли на небо, обесценить земной мир в глазах людей — и тем уменьшить их зависимость от глобального демона. Можно сказать, Аполлон отступал на небеса, уводя за собой людей.

И тем самым он поворачивался от Весты обратно к Артемиде — ведь та уже в немалой степени подготовила путь отхода в мир горний, поскольку озаботилась этим намного раньше. Дело в следующем.

С установлением римской власти поддерживаемый Артемидой образ идеального эллина совсем оторвался от реальной жизни. Он по старинке требовал от каждого человека единства с его родным полисом, но полис превратился в фикцию, не может всерьёз ни вознаградить, ни покарать. А потому греки всё меньше понимали свою Соборную Душу и всё меньше с нею считались, отчего неуклонно рассыпались в толпу одиночек. Они издавна привыкли, что человек вне полиса — не человек, а нечто ничтожное, бессмысленное и беззащитное, болтающееся где-то в пустоте. И вот полисы уже ничего не значат — и в пустоте болтаются все. Каждый наедине с римской государственной машиной, с Форсуфом. Хочешь устроиться в жизни — служи ему, — больше некому. Не хотели греки вырастить своего общего уицраора — он пришёл извне и сдавил их столь крепко, что не видно даже и надежды на избавление. Потому Артемида мало-помалу отходила на небо ещё при республиканском Форсуфе, при имперском — тем более, а когда тот определённо склонился на сторону Гагтунгра, эллинская Соборная Душа была уже готова, спасая свой народ от его влияния, сдвинуть и сам центр его мировоззрения в мир горний. Вот только как?

Греки (как и римляне) привыкли воспринимать мир иной как нечто чуждое, даже враждебное. Там боги, которые могут нести людям как добро, так и зло, но главное — там нависающая над всем слепая и безжалостная Судьба, причём самое тотальное её проявление — безрадостное царство Аида. Сама Артемида знает, что даже выше Судьбы — Бог, а потому каждый получит своё по справедливости, — но как донести до людей столь непривычную истину? Некоторые понимали — не одна же Артемида сдвигалась на небеса, а с лучшей частью своего народа (некоторые — даже впереди неё). Но понимающих мало и мыслят каждый по-своему. А вот как объяснить всем, что Бог для людей — свой, — во всяком случае, для каждого, живущего по-людски?

Ответ дало христианство: Бог — свой для человечества, поскольку сам воплотился в человеческом облике, в лице Иисуса Христа, — и открыл верующим в него путь в своё вечное счастливое царство. А это в корне меняло обстановку, поскольку в неё вклинивалось нечто, доселе не принимавшееся во внимание. Тот самый камень, отвергнутый строителями античного мира и валявшийся ранее без дела, а теперь ставший краеугольным. Если путь в рай открыт, то этот захваченный Форсуфом мир теряет значимость — потому что преходящий. Форсуф — всесильный повелитель «мира сего», — не менее того… но и не более! Да, здесь ему противиться бесполезно — но только здесь, в нашем бренном мире. За службу он может наградить какими-то преходящими благами, которые всё равно не возьмёшь с собой в жизнь вечную, а за непослушание в худшем случае пораньше отправит тебя в мир иной — и ладно. Империя, с христианской точки зрения, столь же немощна, как и задавленные ею полисы: ни наградить, ни наказать по-настоящему всё равно не может, — и какой смысл с нею считаться? А чтобы заслужить жизнь вечную, надо верить в Богочеловека Христа и жить по-христиански.

Те греки, которые ещё стараются походить на образ идеального эллина, без толку цепляются за превратившийся в мираж полис и беззащитны перед Форсуфом. А другие свою Соборную Душу уже не слушаются, их полис — церковь Христова, с её помощью они вырвались из когтей Форсуфа. Сама Артемида не может вырваться, а они сумели. Она Форсуфа боится, а они — нет. Она тоже устала бояться — и признаёт их правоту.

Усвоению новой веры греками чрезвычайно способствовало то, что сама идея единства чисто вокруг общих ценностей, без какого-либо внешнего объединения, — для них вполне привычна. В этом смысле сдвиг в мышлении умеренный — только место традиционных эллинских ценностей заняли христианские. Но теперь на смену множеству земных полисов пришёл единый небесный полис — град Божий, способный по-своему противостоять Риму. Причём он открыт для представителей всех народов, так что и самих римлян начинает в себя перетягивать из земного Рима, подрывая его силу. Греки вновь почувствовали себя свободными. Сперва немногие, но когда сама Артемида стала христианкой и сделала образ идеального эллина христианским — дело пошло гораздо быстрее.


Навна старается вообразить себя на месте Артемиды. Это сложно. У славян считается само собой разумеющимся, что в земной жизни надо думать о земном, тут забот хватает, не надо слишком отвлекаться на размышления о небесной будущности. Потому Навне легко понять отторжение греками христианства — от него трещат многие опоры их мировоззрения. Куда труднее прочувствовать также и тягу греков к христианству. Ведь славяне в ином положении: Аваор для них — не то же, что Форсуф для греков, — победа над Аваором не требует столь кардинального пересмотра жизненных ценностей. Но суть Навне ясна: вышедший из воли Сил Света Форсуф подминает под себя превратившихся в толпу одиночек эллинов, а сплотиться те могут лишь вокруг Града Божьего, а воспринимать его как реальность могут, лишь веря в то, что Бог для людей — свой, через Богочеловека Христа с ними неразрывно связанный. А у целого народа такая вера укоренится, лишь если верует и сама Соборная Душа. Она же не может учить народ тому, во что сама не верит.

Фундаментальный вопрос: а точно ли Христос — именно Богочеловек, действительно ли в его лице произошло соединение божественной и человеческой природ? Ведь среди христиан на этот счёт согласия и в помине нет. Для кого-то Христос — Бог, имеющий лишь иллюзорную связь с человечеством, для кого-то — просто святой человек, для кого-то Христос не равен Богу, — словом, разногласий предостаточно. Но Артемиде тут всё кристально ясно: если Бог не воплотился в человеке — значит, род людской не спасён, что немыслимо; а значит, Христос — Богочеловек, а кто возражает — тот разрушает Град Божий, делает эллинов опять бессильными перед Форсуфом и Гагтунгром. Так что дилемма ясна: или Христос — Богочеловек, или против направляемого Гагтунгром Форсуфа нет защиты.

— Как это нет защиты? — возмутилась Навна. — Земля добрая, а значит, выход всегда должен быть, так что второй вариант отбрасываем как нелепый, остаётся первый: Христос — Богочеловек… в смысле, будь я на месте Артемиды.

И с облегчением вышла из роли Артемиды, вернулась на своё место.

#### Уицраор с крестом


Христиане отказывались воздавать императору божеские почести, отнюдь не беспочвенно расценивая его культ как косвенное поклонение дьяволу. Из-за чего и прежний Форсуф временами на них жестоко опалялся — а теперь предстоит решительный бой. Гагтунгр и новый Форсуф видят, что христианство заслонило путь к их вожделенной цели, — и при Диоклетиане начинают генеральное наступление, штурм небесной крепости. Но мир Христа к тому времени очень окреп, тем более что и Веста уже стала христианкой и увлекала за собой римлян, насколько могла. Воздвигнутые на христиан гонения отнюдь не дали того результата, на который Форсуф рассчитывал, — и он остановился в растерянности. Гагтунгр призывал его идти до конца, вплоть до поголовного истребления христиан, благо те никакого прямого сопротивления не оказывают, — но уицраор чует, что так доведёт державу до катастрофы. Гагтунгра это не слишком пугает. Конечно, он предпочёл бы овладеть процветающей империей, но раз уж так вышло, что для изгнания Аполлона и собориц надо её разорить и обезлюдить, то да будет так. А вот уицраору ни к чему победа над христианством такой ценой. Форсуф уже тяготится чрезмерной зависимостью от глобального демона, нуждается в противовесе ему. И потому начинает искать общий язык с соборицами; а с Вестой, Артемидой или ещё кем — ему всё одно.

Теперь уже Гагтунгру пришла пора пятиться — Аполлон начал контрнаступление, намереваясь вернуть себе контроль над уицраорами. А таковых должно стать два (главных, во всяком случае) — у греков будет своё государство, у римлян — своё. Причём в обоих — настоящая династическая монархия. Теперь установить её намного легче. С распространением христианства греки и римляне начинали спокойно относиться к тому, что их земной жизнью будет единолично распоряжаться один человек. Ведь его власть распространяется лишь на сей бренный мир, она не лишает людей настоящей свободы — свободы достичь рая. При таких умонастроениях можно попробовать убедить людей, что императору всегда должен наследовать его старший сын (а если сына нет, то другой ближайший родственник) — и не о чем тут спорить, никаких иных претендентов на престол поддерживать нельзя, ибо власть — от Бога, люди не могут сами кому-то её вручать.

Однако наступлению в земной мир мешали те самые укрепления, которыми Аполлон с соборицами оградили свою небесную крепость. Теперь самим приходилось преодолевать эти препятствия. Насаждаемое демиургом и соборицами пренебрежение к государству отныне оборачивалось отчасти против них самих.

Издавна и греки, и римляне считали достойнейшими те занятия, что прямо связаны с государством, — управление и война. Так повелось ещё с тех пор, когда под государством подразумевался полис. У римлян это особенно ярко выражено: жизнь и служба Риму — чуть ли не синонимы. Стремление как можно выше подняться по служебной лестнице тут естественно и похвально. А с христианской точки зрения, такая карьера ничего не значит (в лучшем случае; а вообще, как раз на государственном поприще легче всего сгубить душу). И вот теперь столь униженное в глазах христиан государство поворачивается к ним лицом, предлагает им самим взять власть в свои руки. Отказ грозит крушением всего. Да, языческая власть раньше порой преследовала адептов новой веры, но в то же время обеспечивала само существование империи — того сосуда, в котором росло христианство. Теперь власть эта изжила себя, а с её падением империю захватят необузданные варвары, — если христиане сами не возьмутся за столь отвратительные им государственные дела. Но мысль эта доходила до христиан с большим трудом (очень уж привыкли, что империя существует как бы сама собой, без их помощи), а реальное совмещение государственной службы с христианской верой и подавно шло крайне туго.

По мере того, как власть становилась христианской, она втягивалась в борьбу между разными течениями христианства — а та разгоралась всё сильнее. Богословские споры когда-то начинались с простого, далее обе стороны (а их для Артемиды и Весты лишь две, невзирая на огромное разнообразие еретических учений) выдвигали всё более изощрённые аргументы, но глубинная суть оставалась той же. Стремящиеся логически осмыслить суть нового учения с самых разных сторон выходили к отрицанию того, что Христос совмещал в себе божественную и человеческую природу. Но соборицы видят — это отрицание (чем бы ни обосновано) означает разрыв связи между Богом и человечеством, крушение Града Божьего, капитуляцию перед Гагтунгром и Форсуфом. Так что Веста с Артемидой в теологических диспутах непоколебимо стояли на стороне ортодоксов.

А Форсуф, получив возможность своими средствами вмешиваться в эту борьбу, долго не мог уразуметь, что обязан стоять на на стороне именно ортодоксов. Ему невдомёк, почему правители, кои обязаны судить обо всём здраво и холодно, должны просто принять на веру, что Христос непостижимым образом совместил в себе божественную и человеческую природы. Лишь с большим трудом соборицы отучили Форсуфа (да и то не полностью) судить о богословских вопросах самостоятельно, обратили просто христианского уицраора в ортодоксально христианского. В начале IV века он ещё преследует христиан, а в конце — язычников и даже христиан-еретиков, силой власти утверждая ортодоксальное христианство, в котором Христос — именно Богочеловек, без всяких оговорок. В последующие века с его стороны тут уже намного меньше вольностей — так что в данном смысле Артемида его приручила.

Именно Артемида. У греков становление христианской государственности шло относительно хорошо (хотя создать прочную династию всё равно не получалось), а вот у римлян — несравненно хуже. Не столько даже потому, что приобщаться к вере в Христа стали позже греков, сколько из-за непривычки к объединению вне государства. Форсуф уже явно уходил к грекам — в том смысле, что рассматривал их как главную свою опору; но всё равно считал себя не греческим уицраором, а «римским», то есть — просто имперским. На него ведь продолжал влиять, хоть уже и более умеренно, Гагтунгр. Тот, предвидя неминуемое торжество христианства, стал к нему приспосабливаться, внушать Форсуфу, что тот сможет на новой вере взлететь к мировому господству. Правда, это в будущем, а пока — хотя бы подчинить весь крещёный мир. Форсуф, от рождения склонный к глобаорству, на это клюнул. Аполлон с Артемидой не смогли это предотвратить — всё из-за той же отстранённости греков от государства. Греки не особо смущались даже тем, что их государство продолжает именоваться Римской империей (напомню, Византия — название современное, тогда его не было), а сами они — римлянами (ромеями); ведь названия эти давно уже утратили связь с городом Римом. В данном вопросе греки-глобархисты восторжествовали над истинными эллинами.

— Это империя в её нынешнем виде, — отметил Яросвет. — Вообще, мы уже говорим не столько о том, что было и прошло, сколько о том, что и поныне есть. Постепенно выходим из прошлого.

#### Выход из прошлого


Если в восточной половине империи сохраняется единая власть, то западная разваливается. Римляне (в данном случае подразумевается не народ Форсуфа, не только народ Весты, не только жители Рима, а всё романское население западных провинций, — вот ведь сколько разных значений у этого слова) в растерянности. Одни цепляются за Форсуфа, не понимая, что он ушёл от них к грекам безвозвратно, другие мечтают реанимировать республику, третьи — превратить государство в послушное орудие церкви, а большинство просто тщится спрятаться в частной жизни. Образовавшийся вакуум власти заполняют германские племена, постепенно захватив почти весь запад империи, в том числе и сам Рим. Только северную часть Галлии удерживают римляне во главе с Сиагрием. Да и то, в значительной мере, благодаря постоянному союзу с франками. Но союз этот со временем утрачивает смысл для франков. Наконец они захватили владения Сиагрия. Для Весты это ужас: больше нигде на свете ни клочка земли под римской (не в понимании Форсуфа, естественно) властью. Конечно, влияние Весты на римских правителей давно уже было очень слабым, но римская Соборная Душа изначально слишком уж связана с государственностью, чтобы спокойно пережить полный её крах. Аполлон подсказывает выход:

— Если уж римляне не в состоянии сами обзавестись устойчивой династией, то вот вам наготово династия франкская, признайте хотя бы её — раз и навсегда, перетяните её к себе — и она станет римской, обеспечит ваше единство — и римское могущество возродится.

— Какая там у франков династия? Целое сборище королей, готовых поубивать друг друга.

— Поддержите наиболее подходящего из них — он и станет императором, потом передаст власть старшему сыну — и так далее. Главное, усвойте у франков, что власть должна переходить по наследству и никак иначе.

Сама по себе Веста, пожалуй, признала бы правоту Аполлона. Среди галлоримлян, благодаря долгому общению с франками, уже немало людей, способных последовать совету демиурга. Но центр мира для Весты — Италия, там наиболее сильна римская соборность… и римские предрассудки тоже. Веста вдоль и поперёк просматривает души италийских римлян — и убеждается, что в них идея безусловной верности династии точно не приживётся. А дальше ясно: «раз мы не понимаем, то и я не понимаю» — и подержать Аполлона Веста не может.


Гораздо больше понимания демиург находит у Беллы.

Даниил Андреев именует французскую Соборную Душу Belle France, что означает «прекрасная Франция». Пожалуй, лучше сокращённо — Белла. Это условность; в конце концов, как зовут Соборную Душу французов — лучше знать им самим.

Белла родом римлянка — не только в тогдашнем значении этого слова, но и в прежнем, настоящем, — она действительно принадлежала к народу Весты. И в небесной жизни сначала просто помогала своей Соборной Душе. Но по ходу дела сама усвоила замысел Аполлона лучше Весты и Артемиды, вообще лучше, чем кто бы то ни было. Долго пыталась убедить Весту — но в итоге сошлись на том, что повернуть весь римский народ на указываемую Аполлоном стезю невозможно — разве что галлоримляне пойдут по ней самостоятельно. Но ведь тогда они превратятся в отдельный народ.

— Если можешь, то делай, — сказала наконец Белле Веста. — Мешать не стану. А я не могу отрываться от италийских римлян.

Белла начала превращаться в новую Соборную Душу, создавать свой народ. Вскоре она достигла впечатляющего успеха — один из главных её сподвижников в земном мире, епископ Ремигий, крестил в Реймсе короля Хлодвига и многих франков с ним, причём христианство они приняли в ортодоксальной форме — хотя вообще германцы куда более склонны к арианству. А на этот счёт у Беллы мнение столь же однозначно, как и у Артемиды с Вестой, — она именно правоверная христианка, без всякой терпимости относящиеся к арианству, отрицающему, что Христос единосущен Богу. Нельзя сказать, что крещение так уж быстро и сильно повлияло на нравы франков, но оно устранило хотя бы одну из главных преград на пути создания будущего французского народа — вероисповедную рознь между бывшими римлянами и франками. Это уже начало превращения Франкии во Францию.


Правда, в земном мире Франкия (Франция) — одно слово, означающее подвластную франкам территорию, подобно тому как владения свевов могли именовать Свевией, вандалов — Вандалией, и так далее. При перемещении племени, получается, передвигалась и страна. Франкия, в отличие от других подобных стран, хотя бы не бегала с места на место, только расширялась, но суть от того не меняется: Франкия — земля франков. На деле они, чтобы удерживать господство над многократно превосходящим их по численности покорённым населением, превращаются в военную касту, сплочённую вокруг их уицраора Франкаора, и выстраиваемая им иерархия становится для франков важнее их родоплеменных связей. Правильнее уже сказать, что Франкия — владения Франкаора. Белла понимает, что иное пока невозможно, но для себя знает твёрдо: на самом деле Франция — страна французов, поскольку первична для неё связь не с властью, а с французским народом. Нет пока в земном мире такого народа? Так этим Беллу не испугать — потому же, почему Навну не испугать тем, что в земном мире ещё нет никакого русского народа. Нет — так будет. Естественно, Белла чётко отличает свою Францию, которой ещё только предстоит сойти с неба на землю, от существующей земной Франкии. Поэтому для Беллы Франция и Франкия — слова разные. А значит, для всех демиургов и собориц — тоже.

Самое главное, что Белла старается пересадить от франков в выращиваемую ею французскую соборность, — идея наследственности власти. Франки глубоко убеждены, что королём можно только родиться. Право на власть они признают исключительно за потомками своего прежнего короля Меровея по прямой мужской линии — Меровингами. Надо соединить это в душах людей с римской идеей единого государства — что очень непросто. Пока же события развиваются по логике франков. Хлодвиг истребил прочих Меровингов и сосредоточил управление в своих руках. Однако сохранить достигнутое единство, передав всё государство одному из своих сыновей, он не мог. Обычай требовал поделить владения между всеми его сыновьями, причём примерно поровну, без учёта старшинства. Так Хлодвиг и сделал, и его потомки поступают так же. А отсюда постоянные междоусобные войны, наносящие стране огромный ущерб.

— Корень зла в том, что это всё ещё франкская династия, не французская, — пояснил Яросвет. — Французам, впитавшим римские традиции, ясно, что нельзя обходиться с государством, как с обычным имуществом, делить по числу наследников, — монарх тут должен поступать как монарх, а не как частное лицо. Но людей, которых уже можно назвать французами, совсем мало. Есть франки, которые требуют, чтобы король делил наследство согласно обычаю, — и есть галлоримляне, которые хоть вроде и против, но помалкивают, глядят на дело отстранённо, поскольку воспринимают Меровингов не как своих королей, а как королей франков. Франки — между королём и галлоримлянами. А если иначе глянуть — между Франкаором и галлоримлянами.

— Потому что он этнор.

— Да.

Яросвет набросал трёхуровневую этнорскую схему:

— На верхнем уровне Франкаор, на среднем — франки, на нижнем — прочее население. Франкаор, как и подобает этнору, слишком зависим от франков, слишком прислушивается к их мнениям. И, как следствие, не может противиться тому, что короли делят страну между сыновьями. Конечно, обстановка меняется по мере того, как на стыке между франками и галлоримлянами растёт французский народ, — но это дело долгое. Теперь рисую гипотетического Франкаора-геора. Приглядись к нему внимательнее — пригодится… скоро узнаешь зачем. Тут два уровня, на верхнем — Франкаор, а на нижнем франки поставлены выше прочих — настолько, насколько заслуживают. Привилегий у них много, но они не смеют требовать от короля, чтобы он поступал со своим наследством так, как у них принято. Он передаёт всё старшему сыну. И получается настоящая династия, а с нею — устойчивая власть.

— Аполлон и Белла вырастят такого геора?

— Вряд ли. Аполлон не станет обзаводиться ещё одним геором без крайней необходимости, а её тут нет — Белла и на этноре продвигается вперёд, хотя медленно. Постепенно и с этнором придут к единовластию, к устойчивой династии — тогда место Франкии Франкаора займёт настоящая Франция Беллы. Из всех помощниц Аполлона Белла, несомненно, действует успешнее всех. У Артемиды дела заметно хуже, у Весты — и подавно.


Веста сосредоточилась на Италии, надеясь как-то восстановить римскую государственность хотя бы здесь, но без какого-либо успеха.

Навна прослеживает метания самой Весты и главнейших её сподвижников — и вдруг спрашивает Яросвета:

— Вот Боэций писал богословские трактаты, отстаивал правоверное христианство… но почему же в «Утешении Философией» о христианстве не обмолвился ни словечком? Бог там упоминается постоянно, Христос — ни разу.

— А Боэций смог посредством одной философии убедиться, что за гробом каждый получит своё по справедливости. В такой картине человеческое воплощение Бога — лишнее, там Бог и без того свой для людей.

Навна подумала немного и заключила:

— Понятно, почему Боэция в тюрьме посетила Философия, а не Веста. С Вестой он написал бы перед казнью нечто вполне христианское. А Философия — от Аполлона… но то ли она в тот раз говорила, что нужно Аполлону? Ведь ему нужно было, чтобы Боэций (или кто-то ещё) сделал нечто куда более актуальное — помог Весте вписаться в новую демиургическую стратегию.

— Конечно. Однако с этим, похоже, безнадёжно. Веста, с Италией вместе, идёт тем путём, каким может, а не тем, каким желает направить её Аполлон.


Нового римского уицраора Аполлону не удалось вырастить вовсе, а греческий довольно слаб (поскольку утвердить наследственность власти так и не удалось) и притом слишком амбициозен. Сосредоточиться на развитии греческих земель не может, лезет в римские дела. При императоре Юстиниане подстрекаемый Гагтунгром Форсуф попытался восстановить свою власть над западной половиной бывшей Римской империи. Кое-чего достиг, но запредельной ценой. А для Италии это вовсе обернулось катастрофой, затмившей все нашествия варваров в предыдущем столетии. Веста в шоке, да и Аполлон с Артемидой в унынии — по их замыслам эта авантюра тоже ударила очень ощутимо. Даже Яросвета она зацепила — вызванный ею хаос очень помог Аваору закрепиться на Дунае. А иначе Аваор вполне мог пасть в степи жертвой преследовавшего его страшного тюркютского уицраора — и история пошла бы несколько иным путём.

— А в целом, — обобщил Яросвет, — дела у Аполлона катятся под гору. Поработить его мир Гагтунгр не смог, но ущерб нанёс чудовищный — и внутри европейской цивилизации хаос и внешние враги напирают. Из них Аваор сейчас, пожалуй, опаснее всех — не только для нас, но и для Аполлона. Такова там сейчас обстановка.


### Часть четвёртая. ПОЛЕ


#### Свой мир


Добравшись до своего времени, Навна вспомнила и о своём пространстве:

— А что Аполлон думает о Поле? Он ведь, несомненно, за нас, а не за обров?

— За нас. Но против Жругра.

— Но если нам без Жругра Поле не вернуть… так в каком же смысле тогда Аполлон за нас?

— Тут надо разбираться с самого начала.


И вот Яросвет повествует об истории Поля, а Навна иногда задаёт вопросы — откуда-то из прошлого, в которое сейчас погрузилась.

Предки славян, греков, римлян, галлов, персов и множества других народов жили в Поле и вблизи него с глубокой древности. Сколько бы эти племена ни враждовали между собой, жизнь оставалась относительно безопасной, поскольку неоткуда ещё было взяться таким страшным угрозам, как обры. Тогда не было вопроса, чьё Поле, поскольку взять его целиком в свои руки не мог никто, — вот коренное отличие от современности. А значит, сильное и сплочённое племя могло веками существовать тут весьма благополучно — рядом с другими такими же племенами. Для чего не требовалась жёсткая власть, а потому никаких уицраоров появиться не могло.

Одно из таких племён — свободные словене; в смысле, Навна их сюда сейчас перенесла и сама с ними в ту эпоху переселилась. И сразу ощутила контраст с современностью. Здесь нет чудовищной силы вроде Кощея-Аваора, которая искривляет мир, делает его непонятным обычным людям, вынуждая их доверить власть тем немногим, которые способны разобраться в этом хаосе. Нет чужого уицраора — незачем обзаводиться своим. Жизнь понятна, так что люди, сходясь на вече, судят о делах здраво и решения принимают разумные. И потому свободны. Свобода — это когда мы всё решаем сами и решения не оборачиваются против нас самих. А тут так оно и есть. Навна сейчас в Золотом веке. Одно неладно — свой теремок не может здесь построить. Разве может быть её теремок без идеи Поля? А тут люди живут в Поле, не сознавая этого, не мысля Поле чем-то единым, поскольку каждое племя замкнуто в своём маленьком мире. Пожалуй, сейчас Навна чувствует себя как в раннем детстве, когда ещё не было потребности в теремке.

Продвигаясь отсюда к своему времени, она видит, как постепенно нарастает вражда между племенами, особенно с приходом кочевников, — и появляются уицраоры, а они только усугубляют ситуацию. Постепенно древнее население Поля разошлось кто куда, подальше от ставшей слишком опасной Великой степи, расселившись по половине Евразии. Только славяне не ушли. Они уцепились за окраины Поля намертво, при благоприятных условиях продвигаясь в его глубь, а при невыгодных откатываясь в леса. Причём так и не поняли, что Золотой век ушёл навсегда, — чтобы осознать такой сдвиг в мироздании, надо мыслить отнюдь не масштабами лишь рода или племени. Думают, что могут победить врагов и вернуться в Поле, оставаясь такими же, каковы есть, сохранив всю вольность. И Навна сейчас так думает, настолько растворилась в той эпохе, прониклась тогдашними умонастроениями.

И вот появляется Святогор с идеей славянского единства. Правда, его мало кто признаёт. Ведь при родоплеменных порядках общепонятно сплочение на основе кровного родства, а не единства языка. К примеру, если взять ближайших родичей славян — балтоязычные и германоязычные народы, то ни те, ни другие даже не имели (ни тогда, ни много веков спустя) какого-то общего самоназвания и ни о каком единстве не помышляли, племенная рознь была куда сильнее языкового родства. И у славян подобное. Идея общеславянского войска воспринимается как объединение с чужими, что непонятно и подозрительно. Сторонники Святогора назывались словенами. Их мало, они покидают свои племена и создают словенскую дружину.

— Пока считай, что Святогор способен достичь своей цели, — посоветовал Яросвет. — Тогда у всех словен была такая иллюзия, так что не обгоняй время.

— Ясно, — Навна постаралась вернуть своё сознание в ту пору, когда она ещё не знала Жарогора и безоговорочно верила Святогору. Хотя очень трудно внушить себе полное доверие к Святогору после всего, что пришлось из-за него претерпеть. Путешествовать по чужой истории в этом смысле куда легче — эмоции не так мешают. А родную историю слишком трудно воспринимать отстранённо, особенно если ещё и личная трагедия сюда вклинивается.


Словенская дружина дробилась, вновь объединялась, иногда гибла и возрождалась вновь. В относительно благополучные периоды многие в ней обзаводились семьями — и появлялись на свет уже потомственные словене.

При виде их Навна загорелась: ещё бы, впервые за всё время путешествий по прошлому встретила себе подобных — можно сказать, рождающихся уже с мечтой о Поле. И почувствовала страшное бремя этой мечты — воплотить её в жизнь чрезвычайно сложно. Без руководства со стороны демиурга — вовсе невозможно. Взор естественно обращается к Аполлону. Но у него славянская мечта вызывает, скорее, опасения.

Для Аполлона Поле — прилегающая к его миру часть Великой степи, а значит — источник страшной угрозы. Тут могут появляться очень опасные уицраоры — как у кочевников, так и у взбудораженного ими оседлого населения. Отсюда вытекает отношение Аполлона к славянам. По его мысли, им следует строить отношения с европейской цивилизацией по примеру германских народов. Вписаться в европейскую цивилизацию — и как средство омоложения её, придания ей новых сил, и в качестве заслона от кочевников, — а не пытаться творить нечто совсем своё. Так что уицраоры тут нужны такие, которых Аполлон в состоянии контролировать. Их желательно растить где-то на западной окраине славянских земель — подальше от степи и поближе к европейской цивилизации. А решительное наступление на восток — дело очень далёкого будущего. Пока же идея славянской власти над всем Полем — для Аполлона утопия. Потому и Святогор ему не по душе.

— Нам Святогор не нравится тем, что не признаёт Русь, — заметила Навна. — А для Аполлона он, похоже, вовсе лишний на свете.

— Опасный, — уточнил Яросвет. — Хотя самому Святогору славян не объединить, но он своей бурной деятельностью поддерживает идею славянского единства, не даёт ей затухнуть. А на ней может вырасти общеславянский уицраор, который, разгромив кочевников, набросится на Европу.

— Вы оба демиурги, оба выполняете волю Земли, но почему слышите её столь различно? Почему Аполлон уверен, что общеславянский уицраор обречён служить злу?

— Он не уверен. Просто знает, что такой поворот дела вероятен, — и не хочет рисковать, поскольку необходимости не видит. Аполлон по-своему прав — он тревожится за свой мир.

Свой мир — вот в чём дело. У Аполлона он один, а у них — другой. Вот где предел объективности мышления демиургов, их способности совместно находить истину. Вроде бы очень схожи Аполлон с Яросветом, а Навна — существо вовсе иной природы, с совсем иной логикой; но по важнейшему вопросу о том, нужен ли Жругр, Яросвет оказывается безнадёжно далёк от Аполлона, зато безоговорочно един с Навной. Для них обоих Поле своё, и если без Жругра его не вернуть — значит, пусть будет Жругр.


Но хоть и общий у них мир, а Яросвет видит его по-своему, Навна — по-своему, из окна теремка. Жругр для неё всё ещё сливается с Жарогором. Бесспорно, после столь познавательных походов по прошлому она воспринимает уицраоров куда реалистичнее и вроде бы готова признать, что Жругр-Жарогор — сказка, а на деле Жругру суждено быть именно метафизическим медведем. И признала бы… будь она одна. Опять та же вечная проблема любой Соборной Души — хоть состоявшейся, хоть недозрелой, — если мы не понимаем, то и я не понимаю. Стоит Навне зайти в свой теремок, как настоящий Жругр удирает из её головы без оглядки, завидев Радима, для которого приемлем только Жругр-Жарогор.

Навна скрутила в клубок то, что узнала о прошлом, разглядывает его так и сяк. Вроде теперь она изучила прошлое столь хорошо, что способна прозреть будущее и показать брату его судьбу в таком прекрасном и ясном виде, что он воодушевится и воскреснет. И вот вглядывается она в клубок прошлого, ищет точку опоры для взлёта в грядущее. Яросвет подсказывает:

— Приглядись к Франкаору. Жругр будет такой же — только геор.

У Навны в голове молния едва ли не ярче той, что сожгла её первый теремок. Потом та медленно расплылась по небу северным сиянием, а затем и дневным светом. Навна в будущем — каким она его способна вообразить. И что там видит?

#### Отблеск Золотого века


А видит она примерно то, что потом опишет в своём романе «Русь изначальная» Валентин Иванов. Детали у него, разумеется, другие, но суть та же: славяне обезопасили себя от степняков, объединившись вокруг власти, которая им близка и понятна. Попробуем посмотреть на эту замечательную книгу как на отражение мечты Навны — мечты о нисхождении в явь белоснежного Жругра-Жарогора.

В.Иванов показывает, как славяне, дотоле укрывавшиеся от кочевников в лесах, берут в свои руки Поле. Правда, подробно обрисован лишь начальный этап — князь Всеслав сплотил племя россичей, затем и соседние племена, создание объединённого войска даёт возможность продвигаться в степь, пахать там чернозём, никого не опасаясь. Но в эпилоге ясно намечено дальнейшее — вовлечение в союз и более отдалённых племён, наступление в степь для устранения самого источника угрозы. А значит — для овладения всем Полем. Причём власть Всеслава держится больше на убеждении, чем на принуждении. Это ключевая идея романа — без неё он получился бы совсем иным. В нём многократно подчёркивается радикальное отличие установленной Всеславом власти от существовавшей, к примеру, в Византии.

Уже в прологе «Руси изначальной» византийский историк Прокопий Кесарийский, взявшись за описание славян, тут же вспоминает о Золотом веке. И мечтает:

«Нелицеприятно исследуя жизнь и глядя правде в лицо, люди воскресят Золотой век, которому имя — Свобода!»

Не мирная жизнь, культура, духовность или ещё что-либо, а свобода — именно её Прокопию в империи страшно не хватает. А она возможна лишь в понятном мире — где если и есть власть, то непременно понятная народу и потому им осознанно контролируемая. Славянские порядки для идеалистов из Византии — отблеск Золотого века, который царил когда-то на всей Земле, а теперь сохраняется лишь у некоторых «варваров». Тут нет ещё оторвавшейся от общества власти, действующей по своей непостижимой логике.

Вот образованный эллин Малх, нашедший у россичей убежище и свой новый дом, сравнивает их мир с Византией:


Малх хотел быть таким, каковы люди его нового племени. Здесь каждый видит мир таким, как он есть, и понимает его. Делая что-либо общее, никто не сомневается, не спрашивает почему, ибо все доступно его разуму. И ненужного, чужого, непонятного не делает никто.

В империи всё чужое, непостижимое. Почему берут столько налога, а не меньше или больше? Сколько денег собирает власть и куда их тратит? Кого спросить? Некого. Почему судьи сегодня решают так, а завтра иначе? С чем приходят иноземные послы, и для чего империя посылает своих? Из-за чего начинают войну? Что даст мне победа, и чего я лишусь, если войско будет разбито на дальней границе? Вопросы наполнят время с утра до вечера и с ночи до ночи. Ответов нет. Есть дикое море темных, противоречивых, невероятных слухов. Шепчутся. Ответит ли сам базилевс? Может быть. Но не будут ли и его слова пусты от смысла? Не блуждает ли в словесной тьме и сам Автократор?


Для Малха основное преимущество мира россичей — понятность, позволяющая человеку быть его разумной, осознанно действующей частицей. На самом деле, конечно, там тоже хватает непонятного, но оно связано с природой — в самых разных её проявлениях. Что же касается общественного устройства — да, контраст с империей очевиден. Тут всё решаем мы — а в империи властвуют чужие для Малха они. Разве мог он сказать (да хотя бы подумать) «мы» про себя и императора Юстиниана? А про себя и князя Всеслава — может. Ведь у них общая цель — как и у прочих россичей.

Но ещё недавно она была целью чуть ли не одного Всеслава. Как он сумел сделать свою личную мечту общей, увлечь ею всех?


Сначала о рождении этой мечты.

С детства Всеслав вдохновенно стремится к обычному славянскому идеалу, накрепко привязывающему человека к его роду и племени, — дадим ему условное имя Родомир. А высшая форма служения своему племени — его защита от врагов. И Всеслав превращает себя в совершеннейшего воина, а затем учит ратному искусству других. В итоге закономерно становится воеводой — предводителем небольшой дружины, стерегущей границы племени.

Пока он — как все, но лучше всех. Равняется на общепринятый идеал, но подошёл к нему вплотную, стал словно его воплощением. Он — самый полезный для защиты племени человек, с него берут пример другие.

«И жизнь Всеслава остановилась, нечего было желать».

Вернее, Родомир её приостановил:

— Всё, Всеслав, ты сравнялся со мною, далее пути нет, ведь выше меня человеку не подняться.

Всеслав, однако, после долгих сомнений решился возразить:

— Отнюдь не всё ещё сделано. Племя не может себя надёжно защитить в одиночку. Вот если создать общее с соседними племенами войско — тогда степняков можно не бояться.

— Такое войско оторвётся от племён, будет их тиранить, а не защищать. Это доказано опытом предков. Надёжно только войско, единое со своим племенем. И воевода, единый со своим племенем. Сейчас ты таков и есть, и не вздумай становиться иным. Ты обезопасил племя настолько, насколько это возможно, и не кори себя за то, что не можешь сделать большего, не стремись к невозможному. Будь доволен собой и успокойся.

Всеслав раньше не сомневался в полном совершенстве Родомира. Лишь практически сравнявшись с идеалом, получив возможность разглядывать его вблизи, понял, что тот сам себе противоречит. Требует от каждого всеми силами оборонять своё племя — но запрещает даже думать про объединение сил с соседями, хотя это и есть вернейшее средство защиты.

А для Всеслава надёжно защитить всех своих — главнейшая внутренняя потребность, смысл жизни. Поскольку это не достигнуто, он не может быть доволен собой. И постепенно перед ним, оттирая Родомира вбок, вырисовывается Жругр-Жарогор. Он поддерживает воеводу:

— Ты правильно мыслишь — и сможешь объяснить свою правоту всем.

Объяснить всем — вот та идея, которая резко отличает Жругра-Жарогора от реального Жругра, делая первого приемлемым для Навны — и для Всеслава. Да, сколь ни различны Навна и Всеслав, в чём-то они очень схожи: оба жаждут заслонить от бед всех своих родных, своё племя, — и оба верят, что настоящий вождь сможет донести своё видение обстановки до всех — и затем вести за собой уже понимающих обстановку людей, а не тащить силой и обманом упирающихся. Разумеется, они смотрят на дело каждый со своей стороны — но суть его видят одинаково. Каким Навна воображает будущего князя — таков Всеслав и есть. Он по натуре своей — именно князь-советчик, не князь-повелитель. Он не хочет, чтобы ему слепо подчинялись, он мечтает возглавлять движение к цели, которую все сами видят, к которой все сами стремятся. Но для этого Всеслав должен сначала показать всем цель и путь к ней, сделать свою стратегию общепонятной.

#### Нисхождение Жарогора


А дальше начинается начинается стыковка идеальной картины с суровой реальностью. Навна в подобное пока особо не вникала — слишком болезненно для мечты распутывание такого узла. Тогда как Всеславу от этого никуда не деться — он ведь не просто мечтает, он уже действует. И убеждается в том, о чём Яросвет Навне говорил давно: Жарогор, проламывая стену между мирами, весь корёжится и превращается в Жругра, а идеальный князь-советчик — в реального князя-повелителя, — хочет он того или нет.

Всеслав сначала старается действовать строго по правилам, без обмана и насилия по отношению к своим, только личным примером и убеждением: вот оно, счастливое будущее, жизнь без страха перед врагами, приглядитесь — и вместе пойдём к нему. Но постепенно убеждается, что мышление подавляющего большинства — в плену инерции.


Его детские представления разрушались: зрелость не наделяла мужчин мудростью и могуществом. Он наблюдал неразумие проступков, случайность решений, упорство в ошибке, непоследовательность желаний, слабость. Почти все, кого знал Всеслав, были для него переросшими детьми. Хуже, чем дети: от взрослых нечего было ждать. Их нужно вести, ими нужно управлять.


Всеслав волей-неволей постепенно признаёт, что круг его единомышленников совсем узок, а остальных ему придётся вести, не объясняя. Но как?

Жругр-Жарогор не может ответить на этот вопрос, и из-за него высовывается медведь Жругр, который тогда не мог ещё нигде воплотиться, слонялся призраком, — и подсказывает Всеславу:

— Тебе нужна власть, от общего мнения не зависящая, чтобы тебе повиновались независимо от того, понимают или нет. Учись повелевать без всяких объяснений.

Сначала к Жругру прислушивается не столько сам Всеслав, сколько его друг Колот, который разделяет замысел воеводы, но, в отличие от него, идёт к цели без оглядки на Родомира, а Жругра-Жарогора вовсе не замечает, потому что прагматик. Колот смело мыслит за пределами считающегося дозволенным — и додумывается до того, что другим в голову не придёт.

Вот он выследил в степи за Росью отряд хазар; те ничего не подозревают, можно уничтожить их внезапным ударом. Но Жругр подсказывает Колоту, как провернуть дело более заковыристо:

— Поделись новостью с одним Всеславом — и сделаете то же самое, только все будут думать, что он узнал про хазар не от тебя, а каким-то чудодейственным путём.

Колот озадачен — получается, он должен пожертвовать тем почётом, который по справедливости ему причитается за столь ценное известие. Жругр настаивает:

— Есть цель — создать общее войско. Что приближает цель — то и правильно. Прочие соображения — пустяки.

Колот согласился, предложил Всеславу так и сделать. Возмущённый Родомир отговаривает воеводу:

— Люди должны знать своего вождя — что он умеет, а чего не умеет. Нельзя приписывать себе качеств, которыми не обладаешь!

А уицраор Всеславу в другое ухо:

— Мы верно делаем, пусть укрепляется вера в то, что на твоей стороне — высшие силы, что ты — вещий. Ведь это тебе не для самолюбования надо. Это полезно для дела, для надёжной защиты племени, а значит — правильно.

И Всеслав последовал его совету, тем самым сделав заметный шаг от Родомира и Жругра-Жарогора к настоящему Жругру.

А потом Колот подстроил несчастный случай на охоте воеводе соседнего племени Мужиле. Всеслав, несомненно, догадывался об этом заранее. Родомир призывал его помешать:

— Нельзя никого убивать без вины, тем более такого уважаемого человека! Если он виновен — обличи его перед всеми, тогда и можно будет снять его с воеводства, а то и казнить, если того заслуживает.

А Жругр:

— Да как же его обличишь, если он, по общепринятым понятиям, ровным счётом ни в чём не повинен? Но он мешает уже одним своим существованием! Вести общее войско должен кто-то один, а Мужило сам на это не способен, но и тебе не подчинится ни за что. Вот ты уступил бы ему первенство, будь он более тебя способен возглавить общее войско?

— Уступил бы.

— А он не уступит, не такой человек. Тем и виновен. Не забывай: правильно то, что приближает нашу цель, — а Мужило загораживает путь к ней. Верно Колот говорит, что он — камень на дороге, который надо его убрать, пока не сломал колесо.

И убрали. Благодаря чему создание общего войска понемногу началось, но всё это шатко, ненадёжно, того и гляди дело покатится вспять. Поддержка со стороны людей слаба — им не хватает настоящего, острого чувства того, что поодиночке племена пропадут; а чувство такое может возникнуть лишь тогда, когда война — уже факт. Вот приди хазары большой силой прямо сейчас — тогда идея общего войска сразу обретёт куда больше сторонников . Но как знать, когда они нападут? Подстрекаемый Жругром Колот задумал, взбудоражив россичей и соседние племена ложной вестью о крупном хазарском нашествии, в такой атмосфере расправиться с противниками единства, подчинить все ближайшие племена под власти князя. Родомир в шоке:

— Всеслав, это же самочинный захват власти! Неужели ты на такое решишься?

А Жругр:

— Ну, прикончим некоторых особенно вредных, других припугнём, — зато, когда на самом деле придут хазары, их встретит наше единое войско. Лучше сами убейте немногих лишних, чем потом хазары истребят всех.

— Так и сделаем, — скрепя сердце, согласился Всеслав. — Но очень надеюсь, что хазары в самом деле нападут именно этим летом.

Тут яркий пример нестыковки мышления Всеслава с обычной логикой. То, что беда из степи придёт непременно, знают все. Но обычный человек рассуждает просто: чем позже нагрянут хазары, тем лучше; не в этом году — ну и хорошо. Всеслав мыслит иначе: что сейчас они нападут, что через год или два, — само по себе без разницы, но поскольку мы изготовились встретить их сейчас, то пусть нападут сейчас. А вот с Колотом у воеводы расхождение в ином — лишь под давлением необходимости Всеслав соглашается опереться на ложь.

Ждут, выслали в степь дозор. Но время года, удобное для вторжения из степи, уходит; похоже, и этим летом хазары не нападут. И Всеслав с Колотом приступили к выполнению своего замысла.

В случае успеха получилось бы примерно следующее. Складывается союз племён во главе с россичами (с перспективой, что все станут россичами, одним племенем — или, вернее, народом). Конечная цель — разгром кочевников прямо в степи, завоевание и заселение Поля. По ходу дела росский союз, несомненно, втягивает в себя ещё много славянских племён. Образ жизни славян при этом сильно меняется. Подавляющее большинство по-прежнему живёт частной жизнью, мыслит в её рамках, — но уже согласилось, что есть князь, который решает за всех, и что его приказы надо исполнять независимо от того, нравятся ли они, понятны ли они. Люди видят, что благодаря единовластию обезопасили себя от врагов и могут сеять хлеб в открытой степи, — и признают: не надо, не знаючи, соваться в дела власти, как князь велит — так и делаем. А значит, произошло деление мира славян на мир обычной, частной жизни, — и господствующий над ним мир власти, мир Жругра — вот тут уже настоящего Жругра, а не Жругра-Жарогора.

К слову, при таком повороте дела князем вполне мог оказаться не Всеслав, а Колот, ведь именно он — действительно свой для Жругра. Всеслав — свой для того белоснежного Жругра-Жарогора, за которого так отчаянно держится Навна. Чтобы искренне принять реального Жругра со всем его бездушием, надо либо быть жёстким прагматиком — как Колот, либо чётко сознавать полную невозможность Жругра-Жарогора — как демиург Яросвет. А Всеслав не хочет становиться князем-повелителем, хочет быть князем-советчиком, — и слишком мало искушён в политике, чтобы понять, что выбора нет и ему суждено стать именно повелителем. Потому и следует путём Жругра упираясь, без настоящего вдохновения, — и потому Жругру лучше как-нибудь заменить его более надёжным Колотом. И такая замена действительно может произойти в той заварухе, которая теперь начала раскручиваться — тут прирождённый политик Колот вполне может подняться выше прямолинейного воеводы Всеслава.

Вот к чему идёт дело… куда-то не туда идёт, ведь «Русь изначальная», по замыслу, — книга о зарождении совсем иной власти, — истинно народной в любом смысле. А значит, должно случиться нечто, способное повернуть сюжет в сторону создания именно такой власти. И действительно случилось. В последний момент, когда Всеслав с Колотом уже собрались перейти к открытым действиям, стало известно, что весь их хитроумный план утратил смысл, ничего выдумывать и никого обманывать не надо — хазарская орда на самом деле идёт сюда по степной дороге.

И атмосфера сразу стала другой. При отражения нашествия Всеслав за считанные дни получил то, чего не мог добиться много лет, — взаимопонимание с большинством, с обычными людьми. За счёт чего?

Раньше было так. У Всеслава есть идея — актуальная, проработанная и выполнимая; он готов воплотить её в жизнь — но нужно общее согласие, а его и в помине нет. Конечно, россичи и их соседи очень хотят, чтобы степь из источника угрозы превратилась в источник хлеба; и то, что достичь этого можно созданием общего войска, тоже вроде как ясно. Следовательно, какая-то основа для усвоения людьми идеи Всеслава есть изначально. Но мешают сомнения: а точно ли Всеслав способен достичь цели и не замышляет ли он под видом борьбы с хазарами установить тиранию? Да и просто лень, косность, страх перемен заставляют людей держаться за привычное положение дел. Но вот пришли хазары — и вопрос о единстве из довольно абстрактного превратился в самый что ни на есть животрепещущий. И Всеслав на него ответил — так, что большинство поняло. Войско, способное надёжно защитить здешние славянские племена, сложилось в ходе разгрома хазар, стало фактом — и тогда его оценили по достоинству, сомнения сгорели в огне войны. Стратегия Всеслава, доселе признававшаяся лишь в узком кругу, стала общепонятной. То, что надо сохранять и расширять сложившийся союз племён, содержать общее войско, продвигаться вглубь степи, — отныне общее мнение, люди сами этого хотят, так что роль князя сводится к тому, чтобы координировать их действия. Нет уже такого, что понимающее обстановку меньшинство вынуждено хитростью и насилием тащить за собой непонимающее большинство, — поскольку само большинство теперь — тоже понимающее.

И Всеслав стал тем, кем хотел, — князем-советчиком, возглавляющим единомышленников, а не слепых исполнителей его воли. Но благодаря чему это удалось?

Во-первых, сам князь желал именно такого. Всеслав начисто лишён властолюбия, корыстолюбия и прочих низменных качеств. А ведь на его месте вполне мог оказаться человек с такими же военными и организаторскими талантами, но с иной моралью. Повезло с вождём.

Во-вторых, тут ещё удача иного рода. Очень уж вовремя напали хазары. Причём напали силами достаточно большими, чтобы не на шутку всех тут растревожить, — но и не настолько большими, чтобы войско Всеслава не смогло с ними совладать.

А в-третьих, благоприятная обстановка в большом мире, Восточной Европе вообще. Обратим внимание на время действия «Руси изначальной». Столетие между крушением гуннской державы и приходом авар — эпоха, когда в Поле не было какого-либо по-настоящему страшного агрессора. Изображённые в романе хазары, способные выставить лишь трёхтысячное войско, — совсем не то. Но что будет, когда кочевники вновь превратятся в грозную силу? Тут сразу выявится теневая сторона мира россичей. Ведь в нём всё доступно разуму потому, что он маленький и примитивно устроенный. Его ресурсы невелики, войско Всеслава побеждает, лишь пользуясь временной разобщённостью кочевников. Мир россичей крайне зависим от обстановки в большом мире и легко может рухнуть, если оттуда налетит буря. А буря уже на горизонте. Правда, роман завершается оптимистично — но он же оборван перед катастрофой. Вот-вот в Поле ворвутся из Азии авары и объединят под своей властью большую часть здешних степняков. Против такой силы гипотетическим россичам не устоять, как не устояли вполне реальные анты и словене. Тем не хватило организованности, а россичам банально не хватит людей — созданный Всеславом племенной союз невелик.

Уберите любое из трёх перечисленных условий — и книга окажется совсем не о том, растеряет свой пафос. Однако «Русь изначальная» — о зарождении именно такой власти, которая способна организовать славян для разгрома кочевников, будучи притом близкой и понятной людям. Совместить одно с другим возможно, лишь если враг не очень силён, — поэтому действие романа происходит в эпоху, когда степняки разобщены. И вождь требуется очень хороший — поэтому Всеслав столь идеален. Да и удача нужна — поэтому хазарское нашествие случается как по заказу. Словом, такая власть, какую тут изобразил В.Иванов, могла возникнуть лишь при выгоднейшем стечении обстоятельств и не продержалась бы долго.

Нечто подобное тому, что описано в этой книге, конечно, могло произойти в реальности — на Роси, на Дону, на Днестре, мало ли где. Вполне возможно, даже не раз происходило и подобная власть действительно возникала. Невозможно лишь то, что она могла существовать и дальше, а значит — послужить истоком русской государственности последующих веков. Это — не Русь изначальная; роман — о славянах вообще, не конкретно о Руси. Вот в каком смысле он неправдоподобен — в смысле исторических перспектив изображённой в нём власти.

Но зато какая впечатляющая и вдохновляющая картина получилась! Вместо бесчеловечного реального Жругра в явь сошёл белоснежный Жругр-Жарогор — пробил стену между идеальным и реальным мирами, почти никак не исказившись. А Навне такой вариант представлялся единственно приемлемым, а посему, по её логике, — единственно возможным. Тоже идеальный князь — и сподвижники ему под стать, да и все словене лучше, чем на самом деле, и удача нам неизменно сопутствует. И то, что враг гораздо страшнее, чем хазары из «Руси изначальной», — не беда. Неубиваемая вера в победу, беспредельная фантазия и умение не замечать противоречия — конечно, в совокупности это создавало в голове Навны весьма радужную картину будущего.

Но чтобы перейти от мечтаний к делу, надо советоваться с Яросветом. А ему опыт подсказывает отнюдь не то же, что грезится Навне.


#### Гнездо Святогора


Яросвет старше Навны на полтора с лишним века.

Про обров во времена его земной жизни даже не слыхали, но большая часть славянских племён зависела от гуннов, невелика разница. Словенская дружина порой пыталась поднять восстание против гуннов, но терпела неудачи, а потому обычно скрывалась в дебрях Полесья. Там и прошло детство Яросвета.

В общих чертах о его земной жизни Навна знала и раньше, но теперь подробно расспрашивает, стараясь вникнуть основательно. Пониманию очень способствует то, что во многом Яросвет с Навной очень похожи. Оба воспитаны Святогором — причём настолько хорошо, что тот и сам не рад. Как уже упоминалось, есть у него такая незадача — некоторые идут за ним столь самозабвенно, что в итоге его обгоняют, делаются слишком уж хорошими — чего ему не стерпеть.

Вообще-то для Святогора Яросвет был слегка подозрителен буквально с рождения — как и все потомственные словене. Чем же те Святогору не нравятся? Казалось бы, ему пристало более всего ценить людей, для которых он — идеал с раннего детства. Однако кто для Святогора свой с рождения — тот свой и для Дингры, а ту Святогор воспринимает как побочную нежеланную дочку, которая враждебна его великой идее. Вот почему Святогор опасается этих своих с рождения, этого зарождающегося племени, которое складывается вокруг словенской дружины и повисает камнем на её шее, тянет от великих дел к семейному уюту. Святогор более полагается на словен в первом поколении — тех, что пришли в дружину из племён, — их называли уходниками. Они надёжнее, чем их дети, а самые надёжные — те, кто вообще семьи не имеет.

А Яросвет и Навна всегда были привязаны к кароссе даже не как все, а чрезвычайно сильно. Оба остро чувствовали единство со своими родными, вообще с людьми, среди которых выросли, с этим сбившимся вокруг дружины и вечно находящимся под угрозой гибели подобием племени, не допускали даже мысли о том, что своими можно пожертвовать во имя чего бы то ни было. Будущее для Яросвета — как и для Навны — выглядело так: мы, со всеми своими, возвращаем себе Поле и живём там счастливо. И никак иначе. Тут корень будущего разрыва со Святогором, считающим, что дружина при необходимости должна пожертвовать семьями.

Но это противоречие выяснится потом, а вначале Яросвет и Навна — верные последователи Святогора. Причём тоже не как все. Они — не просто свои с рождения для Святогора, а свои абсолютно, безоговорочно, — а таких людей мало. Навна жаждала вырастить множество святогоров, а Яросвет — сам стать как Святогор, и оба были целиком этим поглощены.

Если выражаться точнее, в детстве и юности Яросвет равнялся не столько на абстрактный образ самого Святогора, сколько на его зримые воплощения — людей, считавшихся у словен достойнейшими, ближайшими к идеалу. Слушая рассказ Яросвета, в котором такие люди то и дело упоминались, Навна начала в них путаться и, спеша вникнуть в суть дела, подсказала нетерпеливо:

— Получается, они — как бы один воплощённый Святогор; они же все, по большому счёту, одинаково мыслят и действуют. Лучше так и рассказывай.

Поэтому дальше в повествовании Яросвета вместо реальных людей обычно фигурировал обобщённый образ — как бы сошедший в земной мир Святогор. Отношения его с Яросветом — вот в чём Навна старалась разобраться прежде всего.


Яросвет пояснил свою тогдашнюю логику:

— Мысля как все, я должен был нацеливаться на то, чтобы жениться, дом построить, детей завести, — не заботясь о том, что всё это может в одночасье сгинуть. Но дом должен быть в безопасности. А он всегда под угрозой, пока Поле не наше. Вот я и решил: сначала Поле отвоюем, а всё прочее — только потом.

— Когда решил?

— Пожалуй, в том возрасте, в каком у тебя появился теремок.

— И ты думал, что Поле отвоюете быстро?

— Конечно. В этом смысле я был совсем как ты. А с тех пор уже почти два века прошло.

— Вот, значит, какие мы с тобой странные.

— Мы последовательные.

А мысля и действуя столь последовательно, неизбежно выйдешь к безнадёжному противоречию между логикой Святогора и выживанием Дингры.


Навна собралась с мыслями и чувствами — и погрузилась в ту эпоху, обернувшись там Соборной Душой словен (которой не было). Даже не вспоминает, что на самом деле тут история из прошлого, давно уже кончившаяся трагически, — это мешало бы сосредоточиться. Взяла на руки беспомощную Дингру. Как уберечь её от гибели и поставить на ноги? Вот такой мыслью насквозь прониклась и ею, как лучом, освещает тёмный мир, в котором очутилась, ищет решение. Вернее, следует за мыслями тогдашнего Яросвета — он ведь думал о том же, хоть и по-своему.

В те времена повелитель гуннов Аттила вёл наступление на Римскую империю, вовлекая в него и подчинённые племена, что отнюдь не всем нравилось. Словене попробовали поднять восстание, и некоторые славянские племена их поддержали. Но затем они одно за другим стали переходить на сторону гуннов и разбитая словенская дружина затаилась в самой глуби Полесья. Обоз с семьями чуть не попал в руки врага, Дингра едва осталась жива, так что и Навна тут натерпелась страху, сбежала бы оттуда в настоящее время, да не может — вцепились с Дингрой друг в дружку, не оторвёшь. А потому продолжает путь по прошлому. Вот опасность миновала и у Яросвета (ему тогда было около двадцати) появилось время поразмыслить над причинами поражения.

Другие усматривают эти причины в разного рода частностях и надеются, что в другой раз повезёт больше, — вот и всё, глубже копать незачем. Яросвет, не имея ещё возможности идти против такого общего мнения, для себя делает совсем иные выводы, разбивающие вдребезги всю стратегию Святогора. Та предполагает, что в словенской дружине собираются лучшие, а потому они всегда правы. Поэтому дружина имеет право решать за всех, её воля — закон и для племён. По-своему логично — и Яросвет раньше не испытывал сомнений на этот счёт. Но в ходе восстания удостоверился, что и вся дружина и отдельные словене зачастую действуют в разладе с той целью, которой они будто бы верно служат.

Вот один пример. Когда-то в неком племени произошла распря, проигравшие бежали в словенскую дружину, там со временем заняли высокое положение. Потом то племя присоединилось к восстанию против гуннов, оказавшись, таким образом, в зависимости от словенской дружины. Тут те уходники воспользовались случаем и расправились со своими недругами в племени, обвинив их в сговоре с гуннами. Возмущённое этим племя перешло на сторону гуннов. Вопрос: виновны ли эти уходники? По общему мнению дружины — нет. А Яросвету, все помыслы которого сосредоточены на скорейшем возвращении Поля и который от других ожидает такой же самоотдачи, ясно, что те уходники виноваты, поскольку поставили сведение личных счётов выше общей цели. Ведь такой произвол словен и отталкивает от них племена — те не желают променять гуннскую власть на деспотизм словенской дружины. В гуннской державе все были подчинены, строго говоря, не гуннам, а их царю. Он мог более-менее оградить подчинённые племена от своеволия гуннов, поскольку, будучи наследственным правителем, крепко держал тех в руках. Выборному словенскому воеводе такое не по плечу.

У Яросвета уже тогда в племенах было немало знакомых.

— Мы не умеем дальше своей околицы смотреть, — как-то сказал ему один из них, — ничего в больших делах не смыслим, а вы с детства привыкаете о больших делах думать, а потому вы лучше нас. Вы — главное племя, мы готовы за вами идти… да вот только всякий сброд там у вас собирается…

Хоть Яросвет и не согласился тогда, хоть и обиделся, что уходников назвали сбродом и вообще противопоставляют потомственным словенам, — но разговор тот не забыл. Он вообще был внимателен к людям из племён, чувствовал, что чему-то очень значимому словене должны у них научиться. Размышляя над этим, с совсем иной стороны увидел то, что словене привыкли числить главнейшим недостатком людей из племён — привязанность их к семьям, готовность на всё ради их спасения.

Словене давно усвоили: укоренись такая привязанность у них — и всё, остаётся лишь сдаться гуннам. Ведь словенская дружина потому и неубиваема, что может в крайнем случае бросить семьи и уйти налегке. Теперь Яросвет стал понемногу различать альтернативу: при настоящем взаимопонимании с племенами мы станем сильнее даже гуннов и бегать не придётся. Для чего нужно, чтобы власть была у кого-то, кто ставит это взаимопонимание выше всего, не считаясь с настроениями дружины. Иначе говоря, нужен князь — он пресечёт произвол дружины.

Дойдя до этого, Яросвет пояснил:

— Князь или воевода — значение этих слов не столь уж однозначно и менялось со временем. Но не буду усложнять без необходимости. Раз ты привыкла, что воеводой называют вождя, которого можно заменить, если стал делать нечто непонятное, а князем — который волен управлять по собственному разумению, то пусть и в моём рассказе будет так.

Жругр-Жарогор всё маячит перед Навной, всё напоминает про князя-советчика, и она упорствует:

— Вот если бы князь убедил словен уважительно относиться к племенам, то и пресекать ничего не надо.

— Так мало кого можно убедить, — отвечает Яросвет.

Навна не спорит — но и не верит по-настоящему. И спрашивает уже о другом:

— А когда у тебя впервые возникла мысль о князе?

— Когда спасали обоз с семьями. У меня тогда было сильнейшее желание поотрубать головы тем нашим, которые столь грубо обходились с племенами, — из-за них ведь теперь все наши родные оказались на краю гибели. Поскольку самому мне с этими своевольниками явно ничего не поделать, то подумалось, что нужен кто-то, кто всех заставляет действовать как положено, а не как приспичит, — и чтобы его нельзя было за такую строгость свергнуть. Тогда ещё такая мысль мелькнула, скорее в надсознании, чем в сознании, — а уж потом, в более спокойной обстановке, начал складываться более-менее определённый план действий.


Получается, следуя за Святогором, Яросвет дошёл до развилки истории. Налево пойдёшь — всех своих погубишь, направо пойдёшь — другим станешь. Но чтобы стать другим, сначала надо признать своё несовершенство. Святогор без раздумий поворачивает налево. А Яросвету жалко своих. И он повернул направо.

— Потому что на самом деле хочу защитить своих, во что бы то ни стало, — пояснил он Навне. — Вот и признал, что нужен князь — причём отнюдь не князь-советчик.

— А я, получается, не на самом деле хочу защитить своих? — опечалилась Навна.

— Нет, тоже на самом деле. Просто у тебя в голове несовместимые мысли успешно уживаются. И ладно. А вот то, что они и у Святогора уживаются — это совсем плохо, это причина заменить его другим идеалом.


#### Словенский князь


Через несколько лет после того восстания умер Аттила. Держава гуннов погрузилась в смуту и рухнула. Теперь словенская дружина оказалась в гораздо более выгодном положении. Она принялась сколачивать вокруг себя славянские племена, возглавляя их продвижение в Поле. И быстро росла — отчасти потому, что у потомственных словен стало куда больше шансов дожить до зрелого возраста, но главное — победоносная дружина притягивала людей со стороны намного сильнее, чем прежняя гонимая.

Люди в объединённых дружиной племенах тоже понемногу сознавали себя словенами, так что возникало новое явление — словенские племена. И назревало их сплочение уже против дружины. Племена хотят, чтобы она добросовестно выполняла свою роль и не слишком многого требовала в награду. И чем прочнее они закрепляются в Поле, чем увереннее там себя чувствуют, тем меньше они склонны терпеть тиранию дружины, всё решительнее настраиваются либо обуздать её, либо вовсе от неё избавиться.

Вырвавшийся на простор Святогор всё более запутывается в собственных противоречиях, которых не видит. И чем сильнее спотыкается, тем чаще его выручает Яросвет — который тогда уже входил в число вождей. Прочие вожди равняются на Святогора — и блуждают вместе с ним, а Яросвет порой подсказывает верные решения. Становится всё более полезным для них… и всё более чужим.

— Как ты с ними уживаешься? — спросила Навна, по-прежнему бродящая в той эпохе с Дингрой на руках.

— Как и твой отец с другими вождями. Иногда очень нужен человек, способный мыслить и действовать не как принято, а как надо. Его не любят — но в нём нуждаются. Потому меня и терпели.

Но ситуацию не исправить, пока Яросвет — всего лишь один из вождей; он строит разумные отношения с племенами — другие ломают. И налицо уже угроза всеобщего восстания, которое уничтожит дружину — вместе с едва нарождающейся Русью.

Святогор сознаёт, что дело плохо, но корень зла видит не в себе, а в том, что дружина плохо на него равняется и потому распоясалась. И всё внимательнее поглядывает на Яросвета — тот известен своей справедливостью и уважаем в племенах, так что надо на время дать ему полную, княжескую власть. Пусть, года за два-три, прижмёт разболтавшуюся дружину, успокоит племена, — после чего князь более не нужен, можно возвращаться к прежним порядкам. Получается, Яросвету предстоит вывести Святогора из дебрей, в которые тот забрёл, на чистое место, где Святогор в поводыре не нуждается.

Но Яросвет видит, что это всё иллюзии. Во-первых, так быстро порядок не навести, а во-вторых, возвращаться потом к прежнему нельзя — Святогор опять скоро залезет в трясину. Да и как вернуться? Если уж люди в племенах привыкнут, что есть князь, у которого всегда можно найти правосудие, то как они воспримут откат к старому? Нет, княжескую власть следует установить раз и навсегда.

Словенская дружина провозгласила Яросвета князем, обещав подчиняться ему во всём. А он уже тогда предвидел, что жить на этом свете ему осталось немного — слишком уж различается видение будущего у него и у дружины.

Яросвет наладил отношения с племенами, твёрдо взял дружину в руки и направил её энергию на восток — воевать со степняками. Трудов и опасностей у дружины заметно прибыло, вольности — убыло. Она готова была потерпеть какое-то время — однако постепенно до неё доходило, что терпеть придётся неопределённо долго. Святогор свирепел, подозревая, что князь умышленно тянет, хочет обманом сделать свою власть постоянной.

Навна уже знала, что сказание о Святогоре и князе основано именно на тех событиях. Она спросила:

— В этом и заключаются унижения для Святогора, о которых говорится в сказании?

— Да, в этом. Он делает то, что должен, и получает за это то, что ему можно дать. Но если у него сильно завышенные требования, то он в любом случае будет считать себя униженным. А главное, он желает знать, когда же всё это закончится, когда вернётся прежняя вольность — а её возвращать нельзя.

Навна переживает и за Яросвета, и за Святогора, — обоих понимает. И выход видит всё тот же, чудесным Жругром-Жарогором подсказываемый:

— Вот если ты сможешь объяснить Святогору, что он имеет то, чего заслуживает, — всё будет хорошо.

— Ему не объяснить. Можно лишь заменить его Русомиром. Отделим пока Святогора от его последователей, чтобы получше разобраться. Вот он, вот они. И вот Русомир — он тогда начал обозначаться. Но он стал идеалом лишь для очень немногих действительно меня понимавших, а прочие по-прежнему равнялись на Святогора. Некому было заменить его Русомиром в душах людей и в теремках.

Навна ощутила жуткую пустоту на месте себя самой — это её, Соборной Души, здесь нет, она же должна была водворить Русомира в теремки, повернуть детей от Святогора к нему. И не только детей — тут взрослых надо срочно перевоспитывать, что гораздо труднее. Ощутив весь ужас положения Яросвета, выскочила из прошлого, вернулась в своё время.

— А дальше что?

— Два года Святогор меня терпел, а потом окончательно решил, что я вожу его за нос, — на том моя земная жизнь и кончилась. После чего Святогор опять взял власть в свои руки и быстро довёл дело до восстания племён и разгрома словенской дружины. А не стало дружины — и Русь опять превратилась чисто в мечту, без связи с явью.

— Значит, и ты земную жизнь использовал не полностью.

— По сравнению с тобой, у меня не так уж плохо, вдвое дольше там пожил. Но всё же далеко не полностью. Правда, не представляю, как я мог бы тогда победить. Но это теперь ясно, а тогда соотношение сил было не столь очевидно, я же многого попросту не знал. К тому же всегда ведь надеешься на лучшее — особенно когда другого пути всё равно нет.

— Это точно, — согласилась Навна, вспомнив, как тоже надеялась на лучшее, даже когда обры уже ворвались в град.

#### Русский демиург


В земной жизни Яросвет особо не задумывался о соответствии желаний славян воле планеты. То, что Поле должно принадлежать славянам, было для него очевидностью просто потому, что он сам славянин. И оказавшись на небесах, поначалу придерживался того же мнения. Уяснив, что необходим общеславянский уицраор, стал размышлять о создании такового. И одновременно усваивал стратегию демиургов (особенно — Аполлона), учился оценивать всё с точки зрения блага Земли. И тут обнаружилась проблема, о которой говорилось ранее. Власть славян над Полем пойдёт на пользу Земле, лишь если их уицраор надёжно управляется Силами Света, — но Аполлон уверяет, что в обозримом будущем данное условие невыполнимо. Не из чего изготовить достаточно прочную упряжь, посредством которой какая-либо соборица сумела бы управлять таким страшилищем в столь сложных условиях. Мечта Яросвета выглядела противоречащей воле Земли — что страшно мешало ему достичь согласия с родной планетой, научиться мыслить от неё, а не просто от себя, — иначе говоря, раскрыть свой тайный глаз. Вот он приоткрывается, и Яросвет смотрит на славян со стороны — как на тех же ромеев или гуннов, и многое становится ясным… в том числе то, что о Поле славянам надо на многие века забыть. Это неприемлемо — а значит, неправильно. И Яросвет зажмуривает тайный глаз, не желая видеть крушение мечты, принесённой из земной жизни.

Тогдашнюю обстановку он пояснил Навне с помощью рисунка:

— Сравним, как смотрели на перспективу возвращения Поля славянам Земля, Аполлон и я. Вот три уровня мышления. На верхнем — воля самой Земли: Поле должно принадлежать славянам, но с непременным условием — сначала устранить возможность бунта их уицраора против планеты. Средний уровень — мышление Аполлона. Тут воля Земли преломлена через привязанность демиурга к его цивилизации, из-за чего значимость Поля занижена. Аполлон, учитывая сложность и рискованность создания общеславянского уицраора, попросту откладывает этот вопрос в долгий ящик. А нижний уровень — мой. Я готов вырастить такого уицраора, не считаясь даже с явной опасностью превращения его во врага планеты. Мыслю не от Земли, а от себя, желаю вернуть Поле славянам просто потому, что сам славянин. По-человечески это понятно, а вот демиургом я точно не стал бы, оставаясь на том уровне. Однако, держась за свою мечту, я всё же старался достичь согласия с теми, кто понимает больше меня. Сначала я знал лишь стратегию Аполлона — её ведь куда легче понять, нежели волю самой Земли. Пытался найти с Аполлоном взаимопонимание. Но когда стал различать волю Земли, тогда и понял, что надо не равняться на Аполлона, а подняться вот сюда, на второй уровень, уровень демиургов.

Тайное зрение Яросвета делалось всё более самостоятельным, освобождалось от влияния Аполлона, и наконец путь к цели прояснился: способ подчинить общеславянского уицраора есть — соборица обуздает его не столько за счёт надёжной упряжи, сколько за счёт взаимопонимания с ним. А чтобы понимать уицраора, она должна слышать голос Земли.


Яросвет пояснил Навне:

— Аполлон сильно сомневается, что какая-либо соборица научится слышать Землю и благодаря этому приручит Жругра. А ты научишься. У тебя будет настоящее взаимопонимание со своим конём, чего не было даже у Артемиды и Весты. Они всегда полагались, прежде всего, на прочную сбрую, а ты будешь слышать Землю столь хорошо, что сможешь ездить на Жругре и с лёгкой упряжью… ты ведь в этом не сомневаешься?

— Нисколько. Я научусь слушать Землю, — ответила Навна без промедления и с полнейшей уверенностью, однако же вперившись в Яросвета взглядом столь же вопросительным, сколь и требовательным, — мол, я и сама точно знаю, что научусь, но ты, однако, подтверди.

— Научишься, — заверил он. — Судьба у тебя такая.

— Я, конечно, не знаю как, но всё равно научусь. Потому что… да просто знаю, потому что верю.

А про себя уточнила: «Потому что Земля добрая, Яросвет умный, а я упрямая». Ещё поразмыслив, добавила: «И потому что нельзя браться за дело, сомневаясь». И этим окончательно придавила лезущие откуда-то, вопреки её словам и даже мыслям, сомнения. А сомнения оттого, что она по-прежнему видит Жругра иначе, чем демиург. Яросвет подразумевает, что Навна найдёт взаимопонимание со Жругром — метафизическим медведем, а Навна всё надеется, что Жругр будет не особо отличаться от Жарогора. Надеется — но уже не уверена. А потому её мнение о том, насколько трудным будет поиск общего языка со Жругром, крайне неустойчиво; задача кажется то довольно лёгкой, то почти непосильной.

— Ты справишься, — сказал Яросвет. — Я и тогда не сомневался, что мы с тобой Жругра приручим.

— Так я тогда и не родилась ещё.

— Но без тебя не приручить Жругра, а без него Поля славянам не вернуть. Разве можно такое терпеть?

— Нельзя.

— Так как же я мог сомневаться, что ты появишься на свет и придёшь мне на помощь?

Вот какая своеобразная постановка вопроса. Но для Навны понятная. Она подтвердила:

— Конечно, тут ровным счётом не в чем было сомневаться.


Когда Яросвет согласовал свою старую мечту с волей Земли, его тайный глаз широко и навсегда раскрылся, не страшась уже узреть нечто неприемлемое.

— Он с твоей помощью открылся, — сказал Яросвет Навне. — Раз ты приручишь Жругра, то поставленное Землёй условие будет выполнено, а значит, моя мечта согласуется с её волей.


Ясно, что на этноре в Поле далеко не уедешь. Нужен геор — вроде Форсуфа. Так в голове Яросвета появился сначала Жарогор, а затем, при детальном обдумывании, — и Жругр. Яросвет начал готовиться к сотворению Жругра уже в яви. Аполлон предостерегал:

— Ты играешь с адским огнём. Вырастишь такого уицраора, а удержать в своих руках не сможешь и он переметнётся к Гагтунгру. Твой Жругр станет глобаором.

Доводы Яросвета он считал неубедительными. К единому мнению не пришли, и Яросвет решил вырастить славянского геора самостоятельно. А начав выполнять собственную стратегию служения Земле, тем самым стал демиургом — лет через 60 после того, как оставил земной мир.


Словене, как и славяне вообще, тем временем очень усилились, заселив немалую часть Поля, да и в лесах расширяли свои владения. Большинство хотело просто жить мирно. А беспокойное меньшинство занималось набегами на соседей (на империю особенно — там добычи больше). Выдвинувшиеся при этом вожди могли надеяться, набравшись сил, в будущем подчинить себе всех словен (а то и всех славян) для ещё более масштабного грабежа и завоевания имперских земель, — но пока условий для этого нет. Поскольку теперь были словенские племена, а не дружина, то по мировоззрению эти словене сильно отличались от прежних. Идея единства в таких условиях ушла в тень — а с нею и Святогор, вместе с призраком Жругра, их оттеснил старый родоплеменной Родомир. Потому и споры демиургов насчёт славянского уицраора долгое время оставались скорее теоретическими. Пока угроза со стороны кочевников не очень сильна, идея единовластия, в каком бы то ни было виде, не находила у славян серьёзной опоры. Так что ни Яросвет, ни Аполлон, ни Святогор, ни Гагтунгр пока не могли всерьёз влиять на настроения основной массы славян. Но знали, что обстановка непременно изменится, — и готовились к схватке, каждый из них старался обзавестись для начала хотя бы небольшим числом сторонников.

Мало кто из славян задумывался над тем, что произошло всего лишь возвращение в Поле, а не настоящее возвращение Поля. А разница огромна. Да, оставаясь при старом своём мышлении, славяне могли вернуться в Поле… на какое-то время, пока нет сильного врага. А придёт из Азии новая хорошо организованная орда — и спасайся кто может. Ведь славянам не закрепиться в Поле, не умея при надобности превращаться в единое войско — что предполагает единовластие. Немногие, сознававшие это, в земной жизни пытались убедить славян в необходимости объединения, а потом пополняли собой небесную дружину Яросвета. Так и появилась небесная Русь — да и в земном мире их стараниями идея Руси сохранялась.


#### Обры


Но вот вломились в Поле авары и разгромили казавшихся непобедимыми антов. Словене весьма встревожились, пошли разговоры о необходимости сильной власти. Сторонники единства стягивались туда, где местные племена к единству наиболее склонны.

— Свободные словене оттуда и пошли, — пояснил Яросвет. — Правда, тогда они так не назывались, поскольку ещё все словене были свободны. Это просто люди, намеревавшиеся так или иначе сплотить словен. Но как именно? Тут или за Святогором идти или за Жругром.

— Получается выбор между двумя крайними вариантами — вовсе без уицраора или с геором? Этнор не в счёт?

— А он тут ни то ни сё. За Святогором — общее мнение, традиции, словом — соборность. За Жругром — здравый смысл, сама жизнь. А этнор и изначально поддержки не имеет, поскольку словене против любого уицраора, и не приобретёт её по ходу войны с аварами, поскольку такой враг ему не по плечу. Этнору в Поле делать нечего.


За Жругра стояли лишь немногочисленные единомышленники Яросвета. Изменить общее мнение способна только соборица, а её нет. Яросвет обратился за помощью к Ванде, которая была, так сказать, соборицей без народа, — то есть вроде и готова стать Соборной Душой, но не может пока обрести опору в земном мире. Она и взялась переломить настроения словен в пользу единовластия. Долго пыталась подступиться к этому с разных сторон; наконец сказала Яросвету:

— Склонять словен к единовластию — то же, что карабкаться на отвесный обрыв. Я его перед собой прямо-таки воочию вижу. Лезу на него — и всякий раз падаю, и камни вдогонку. Если словенин согласился действовать по княжеским приказам, то уже не ценит ни своей свободы, ни чужой, и на человека более не похож, упырь какой-то. А прочие, видя такое, шарахаются от самой мысли об единовластии. Не спорю, некоторые, вроде тебя, могут совмещать свободу с дисциплиной, но таких совсем мало, а общее мнение не изменить.

Яросвет в тонкостях соборности не ориентируется, однако уверен, что поставленная им цель достижима:

— Постарайся, я точно знаю, что на тот обрыв как-то можно подняться.

Ванда какое-то время ещё штурмовала гору, но в итоге отступилась:

— Безнадёжное дело. Верно Аполлон говорит, в Поле славянскому уицраору в обозримом будущем не бывать, а раз так, то и обров не победить. Лучше построю свой мир в более спокойных краях, там и этнор сгодится, его я приручу. Насчёт геора мне уже всё ясно: или геор — или свобода. А свободой я ни за что не пожертвую.

Яросвет понял, что ничего не выйдет.

— Желаю удачи, — сказал он. — Построить свой мир в более спокойных краях — тоже хорошо, и свободой жертвовать нельзя, не спорю. И всё-таки подняться на тот обрыв можно.

На том эксперимент и закончился. Ванда ушла подальше от Поля — и за несколько веков действительно построит свой мир, станет польской Соборной Душой. А общее мнение словен так и осталось враждебным единовластию.


На княжескую власть могли претендовать те, кто уже проявил себя в походах за Дунай. Но, во-первых, таких претендентов несколько, а во-вторых, большинство словен не желает выбирать князем вообще никого. И вот эти вожди решили устроить грандиозное вторжение в империю, чтобы, вернувшись домой с великой добычей и славой, установить свою власть над словенами. Каждый из них надеялся, что именно он в этом предприятии особенно возвысится (а конкуренты, может, потерпят неудачу, а то и вовсе погибнут) и сможет в итоге стать князем словен. Единомышленники Яросвета пытались воспрепятствовать этой затее, указывая, что нападать на империю в такой обстановке — сущее безумие. Им было ясно, что империя — естественный союзник словен против авар. Словенам — всё Поле, а империи пусть остаются её нынешние владения по ту сторону Дуная. Вот тут очевиден разрыв между действительными интересами словен и господствующими у них мнениями. Объективно стратегия Яросвета не устраивала разве что тех словен, которые непременно хотели занять задунайские земли. Но они могли там селиться и как союзники империи, подобно многим германским племенам, — если им это вообще понадобится, когда в руках словен окажется всё Поле. А ещё такой вариант не нравился склонной к грабежу части словен — но это не те люди, желания которых стоит учитывать. Словом, союз с империей против авар был единственно разумным решением. Но люди, привыкшие мыслить масштабом своего рода или племени, такого не понимали.

Поэтому вторжение в империю состоялось и было столь мощным, что император Тиберий в отчаянии обратился за помощью к аварам. Те очень обрадовались войне между двумя главными своими противниками и поспешили ею воспользоваться. Войско авар, переправленное ромеями через Дунай, неожиданно обрушилось на землю словен и подвергло её страшному разорению.

От такого удара уверенность словен в том, что они даже и при народовластии самые сильные, зашаталась уже по-настоящему. Однако к единовластию это не привело, в том числе потому, что теперь они оказались в зависимости от авар, а тем совсем ни к чему появление у словен сильной власти. В последующие годы авары развернули широкое наступление на империю, а словене участвовали в нём уже скорее в качестве сателлитов. И чем глубже в него втягивались, тем сильнее попадали в подчинение к аварам. И всё более ориентировались не на своих вождей, а прямо на кагана. Яросвету это знакомо — каган Баян притягивал к себе рвущуюся к грабежу и завоеваниям часть славян, как когда-то Аттила. Славянский уицраор так и не народился, предназначавшаяся ему шавва перетекала к Аваору.

Непримиримые противники авар очутились теперь в столь опасном положении, что им оставалось только скрыться куда-нибудь до поры до времени. После нескольких лет скитаний осели в лесах к северу от Паннонии, превратившейся в центр Аварского каганата. Они называли себя свободными словенами. Понемногу стало ясно, что обстановка в лучшую сторону едва ли скоро изменится и обживаться на новом месте придётся основательно. И новая Дингра родилась.

Подавляющее большинство свободных словен надеялось просто вернуть положение дел, существовавшее до появления авар. Выбрать воеводу, который объединит славян, уничтожит авар и сложит с себя власть, после чего восстановится прежняя свободная жизнь. Лишь земные единомышленники Яросвета понимали, что аварскому порядку можно противопоставить только свой не менее устойчивый порядок, а потому нужен князь, вернее — династия. Но таких людей было очень мало.

А один из них на досуге помогал своей родившейся уже здесь дочке делать то, что она на удивление рано стала считать своей святой обязанностью, — воспитывать богатырей, которые вернут словенам Поле. И вырос теремок.

#### Смысл земной жизни


Разглядывая из иного мира и иного времени свой детский теремок, Навна видела, что он и без того аварского набега долго не протянул бы. Он не мог выдержать столкновения с действительностью, поскольку сооружён наполовину из иллюзий. Главная иллюзия — что мы уже самые сильные. Вспыхнула она — заполыхал и весь теремок. Огонь этого пожара осветил для Навны растерянного Святогора — таким она его ещё не видала. Тогда стала искать того, кто знает, что делать, — и явился Жарогор.

А Яросвет в свете пожара рассмотрел саму Навну. И сразу твёрдо решил воспитать из неё себе помощницу.

Менее всего он желал поскорее встретиться с Навной на небесах и без помех всё объяснить — это как раз успеется. Лучше научиться как-то общаться с нею сквозь стену между мирами. Земную жизнь надо использовать полностью — или хотя бы насколько возможно. В идеале, Навна должна была сначала стать подобием воплощённой Соборной Души, чтобы, покидая земной мир, оставить там уже земную Русь — пусть ещё и очень далёкую от совершенства, но всё-таки реально существующую, сознающую себя и защищённую равняющимися на Русомира богатырями. И тогда после завершения земной жизни Навна довольно легко стала бы настоящей Соборной Душой. Это гораздо более верный и быстрый путь к цели, чем тот, которым она продирается сейчас.

Но надежда на такой поворот дела, изначально слабая, со временем истончалась ещё более. Ведомые Святогором свободные словене фатально катились к катастрофе. А после переворота в империи надежда стала вовсе призрачной.

— А я всё-таки могла жить там долго?

— При большой удаче — да. Того мятежа в империи могло не быть — но мог произойти и раньше. Обры могли чем-то надолго отвлечься от вас — но могли, наоборот, напасть всей силой и раньше. Свободные словене могли отбиться, или хотя бы ваш град мог уцелеть, всякое бывает — даже при таком соотношении сил. Так что и я до конца надеялся; везёт же иногда.

— Получается, я и в земной жизни своё дело не выполнила и сюда явилась ни к чему не годная, — уныло заключила Навна.

— Ты не явилась, тебя Кощей сослал. И то, что ни к чему не годная, — совсем не верно. Ты ещё в земном мире начала превращаться в Соборную Душу, а начать — уже очень важно. Так что здесь очутилась хотя бы вполне живой и готовой оживлять других. Да, это гораздо меньше, чем можно было бы при удаче достичь, но для начала очень хорошо. Не переживай слишком, имей в виду, что под водительством Святогора в такой обстановке вам уцелеть было трудно. Беда в том, что там причина обусловлена своим же следствием.

Навна лишь глянула вопросительно.

— Ты должна была прожить там подольше, чтобы заложить основу земной Руси.

Но защитить тебя от безвременной гибели могла только уже существующая Русь — с князем и богатырской дружиной. Тут порочный круг.

Навна представила, как она только начала строить вокруг себя волшебную стену, чтобы защититься ею от Кощея, но тот уже подходит и достроить явно не успеваю. Что делать? А вспомнить, что он меня всего лишь выбросит в мир иной, а там я эту стену завершу. А значит, надо продолжать работу, хотя бы понять хорошенько, как такие стены делаются. Словом, идти своим путём, а какую его часть сумеешь пройти ещё в земном мире — это уж как получится.


Они прослеживали её земную жизнь дальше, но когда дошли до последнего аварского нашествия, Навна оборвала:

— Хватит, об этом не могу вспоминать. Пора уже возвращаться в настоящее, я знаю, как оживить брата.


### Часть пятая. РУССКАЯ ДИАДА


#### Живая вода


Готовясь к воскрешению брата, Навна рисует будущую Русь, создаёт одну картину за другой, чтобы было понятнее брату… и ей самой. Больше всего беспокойства вызывает, разумеется, вопрос об отношениях между князем и богатырями. Эту тему Навна обрисовала во всех (как ей казалось) ракурсах, всевозможными способами доказывая, что князь всё знает и никогда не обманет, а потому принимать его слова на веру — не значит лишиться свободы. Князь-советчик тут сильно смахивал на воплотившийся в человеческом облике Дельфийский оракул — только выражался не в пример яснее. И потому у Навны Жругр — тот самый белоснежный Жарогор, и ни намёка на хоть какое-то его сходство с Кощеем. Теперь сомнений на этот счёт у неё нет, по простой причине: Радим воскреснет, лишь признав Жругра, а признать он может только такого Жругра, который неотличим от Жарогора, а значит — Жругр и есть Жарогор, и нечего сомневаться.

Нарисовала, любуется, мечтает. Наконец её настигает и больно бьёт по затылку тяжёлая мысль, от которой до сих пор удавалось убегать: многое следует сверить с Яросветом, а как уточнять с ним картину, которую он наверняка вовсе не примет всерьёз?

Долго исследовала своё творение под таким мрачным углом зрения, что-то добавляла и подправляла. Потом бросила это занятие. Беда ведь не во второстепенных деталях, а в князе-советчике. Без него вся её картина рушится, но Яросвет в него не верит абсолютно, — и никак данное противоречие не устранишь и не обойдёшь. Окончательно осознав эту горькую истину, тем не менее решительно схватила всю кипу рисунков и отправилась к Яросвету.

Тот, выслушав её горячие, щедро проиллюстрированные объяснения, в князя-советчика нимало не поверил, зато понял, что она всё равно пойдёт именно этим путём, поскольку ничего, кроме него, сейчас перед собой не видит. И обстоятельно ответил на все её вопросы насчёт деталей, ни слова не сказав о том, согласен ли с идеей в целом. Он чувствовал, что сквозь нарисованную Навной феерическую картину просвечивает некая важная истина, которой надо дать дозреть.

— Замечательно, — воодушевилась Навна. — Значит, живая вода для брата у меня уже есть. Но ты уверен, что мы с тобой во всём правильно разобрались?

И глядит умоляюще и требовательно. Вот в чём загвоздка — что и как делать, Навна уже решила, но ей, как всегда, надо за кого-то держаться, для чего необходимо зачислить Яросвета в свои единомышленники. Ну как быть? Ответить что-то вроде «свои выдумки рассказывай от своего имени»? Но для неё «я так думаю» — одно, а «мы с Яросветом так думаем» — совсем-совсем другое, не в пример более весомое. Ну как она будет оживлять брата, опираясь лишь на шаткое «я так думаю», всё время сомневаясь? Яросвет никак не выказал своих колебаний, а решительно подтвердил:

— Да, мы с тобой всё правильно поняли и ты сумеешь оживить брата. Я в тебя верю.

Окрылённая Навна улетела к брату с живой водой, а Яросвет остался в раздумьях насчёт крайней сомнительности своего поведения с демиургической точки зрения. Вот что такое он только что подтвердил, под каким планом, можно сказать, свою подпись поставил? Всё-таки нельзя столь вольно обходиться с истиной… но куда деваться, коли жизнь заставляет? Давно он не ощущал столь отчётливо, что хотя демиурги умнее всех в мире, но даже их разум отнюдь не охватывает всей невообразимой сложности жизни, а потому порой разумнее уступать какой-либо иной логике. Так и сейчас. Навна, конечно, неправа, она какую-то сказку выдумывает… но, может, тут сказка и нужна?


Навна влетела в теремок, где лежали безжизненные брат и сёстры. И сказала:

— Радим, а ты прав, ты станешь как Святогор, который всё делает своим умом и по своей воле. И ты нас спасёшь. А потом победишь обров.

Брат не шелохнулся. Навна продолжает:

— Просто ты кое-чего не знаешь. Но я расскажу.

Радим неподвижен. Навну это не смущает:

— Я расскажу тебе о Руси…

И принялась рассказывать, демонстрируя то одну картину, то другую. И ни слова о своих расхождениях с Яросветом. Согласился же он с нею в итоге — и всё, прежних споров как бы и не было, смело можно всегда говорить «мы с Яросветом».

Навна не обманывала брата. Она верила во всё, что говорила. И постоянно напоминала ему, что без него ей сестёр на небо ни за что не поднять, такая вот она беспомощная, а он такой вообще-то могучий, но лежит тут без дела.

«Земля добрая, — повторяла она время от времени про себя, как молитву. — Надо её только понять правильно, и она в чём угодно поможет. А Яросвет умный, он Землю всегда поймёт и мне расскажет всё, что нужно. А я упрямая, я хоть сто лет буду тут стоять и не умолкать, пока вас не оживлю. Словом, мы всех сильнее и всё можем».


Долго ли, коротко ли, но Радим начал оживать, а потом стал уже задавать всё более внятные вопросы. Навна отвечала, затыкая прорехи в логике убеждённостью. И постепенно Радим впрямь настроился вернуться в земной мир, представил, что и все его родные и знакомые тоже там воплотятся вновь, — словом, перенёс в будущее знакомую по прошлому картину. С важным отличием: в будущем — уже Русь и её сохранение признаётся всеми самым важным. Ради этого признают власть князя (разумеется, советчика). Последнее долго служило камнем преткновения, но в конце концов Радим согласился, что богатырь, подчиняясь князю-советчику, богатырём и останется. Поверил в Русь, защищаемую дружиной во главе с князем-советчиком, и себя в такой дружине вообразил. И уже видел в подробностях, как вместе со всеми истребляет обров подчистую и возвращает Поле славянам. Да, для этого стоит жить. Выбирающийся из небытия Радим вникает в дело всё глубже — и его вопросы постепенно начинают превращаться в возражения. Он всё ближе подходит к тому, что что князю мало быть всезнающим советчиком, он должен ещё иметь право приказывать и наказывать. Конечно, эта простая мысль постоянно лезла и в голову Навны, но та её гнала как несовместимую с образом Жругра-Жарогора. А вот подавлять её также и в голове брата становилось всё труднее. Навна страшно боялась, что он в итоге сочтёт князя подобием аварского кагана, а его власть, следовательно, тиранией, — и всё тогда, умрёт опять. Однако чем сильнее Радим ей возражал, тем живее делался, — и возражал ещё больше. Всё критичнее относился к нарисованному сестрой лучезарному образу Жругра, всё сильнее упирал на то, что словене должны не столько на него надеяться, сколько на себя. Затем принялся, к ужасу сестры, понемногу отделять Жругра от Жарогора. Вырисовывающийся при этом аваороподобный Жругр почему-то не внушал Радиму такого же страха, как Навне. Да, Радим разглядывал его с большим подозрением, но не более того.

Навна то и дело отлучалась к Яросвету за советами, и тот осторожно помогал — не помешать бы процессу, в тонкостях которого не разбираешься и который — теперь это уже ясно — поворачивается куда следует.


И вот однажды Радим объявил сестре, что её представление о Жругре неверно в корне, а на самом деле тот — существо, по природе своей схожее с Аваором, и служить словенам будет, лишь если те его поймут хорошенько:

— От нас самих всё зависит. Научимся управляться со Жругром — будет нам служить, не научимся — сядет нам на шею и раздавит, как Кощей раздавил обров.

— Да разве с таким чудищем можно управиться?!

— Можно. Все вместе станем держать Жругра в узде — и власть будет делать то, что надо. Обычная по своей природе власть, такая, как у ромеев или обров, а не какая-то чудесная, которую ты выдумала и которой не бывает. Какой ещё князь-советчик? Князь приказывать должен, на то и князь, а одними советами порядка не обеспечить. И он будет ошибаться, как все люди. Но ошибки — не повод для свержения.

— Всё равно не представляю, как вы управитесь со Жругром, если он — тоже аваор… вообразить же страшно — аваор на Руси!

— Управимся.

— Но как именно управитесь?

— Так я уже сколько пытаюсь тебе это разъяснить, а ты не понимаешь. Тебе, пожалуй, этого вовсе не понять… потому что девчонка. Ты на богатырей только со стороны можешь смотреть, а этого мало.

Да, похоже, воспитание-воскрешение младшего брата точно завершилось, начинается нечто иное. Свою сказку Навна всё-таки добросовестно защищала до последнего, изыскивая всевозможные доводы в пользу того, что богатырям достаточно и князя-советчика. И всё сильнее запутывалась под напором приводимых братом аргументов. Наконец обнаружила, что несёт уже явную околесицу, во всём сама себе противореча. Тогда замолкла и подумала:

«Я почему вообще держусь за то, что Жругр — как Жарогор? Потому что если Жругр — вроде Аваора, то Радим от его вида опять умрёт. Но вот же он, Радим, передо мной; видит Жругра как аваора и не умирает, только всё сильнее становится. Чего мне ещё надо, я ведь уже просто из упрямства держусь за свою… выдумку».

А признав выдумку выдумкой, поняла, что в действительности это её поражение — грандиозная победа.

— Конечно, я ошибаюсь насчёт Жругра, — признала она, светясь от радости. — Как могла, так тебе и объясняла, а вообще… а вообще я мало в этом смыслю. Отец куда лучше расскажет, что к чему. Спроси его… спроси, что нам делать, — именно так спроси, он сразу поймёт.

Озадаченный Радим отправился к отцу, безуспешно пытаясь понять, почему Навну привёл в такой восторг крах сказки, на создание которой она потратила столько времени и сил. Ведь настолько счастливой он сестру в небесной жизни ещё не видал.

Да, сейчас она узнала, что такое рай. Это когда достигнуто то, ради чего живёшь. Тем более если идти к цели пришлось очень долго. А когда она обещала отцу, что Радим задаст ему такой вопрос? 19 лет назад.

Наконец, устав наслаждаться победой в одиночестве, чуть ли не со скоростью света понеслась к Яросвету.

— Навна, да ты ярче солнца сияешь, — приветствовал её тот. — И я догадываюсь почему.

— Нет уж, позволь мне самой всё рассказать!

Она во всех подробностях изложила разговор с братом и подвела итог:

— Словом, разнёс он мои выдумки вдребезги, я почувствовала, что уже ничего не соображаю и тем счастлива. Вот теперь он гораздо умнее и сильнее меня, и теперь он уж точно жив! Теперь мы с ним и сестёр оживим!


#### Осмысление воскрешения


А чтобы оживить сестёр, надо растолковать им смысл их небесной жизни. Он состоит в том, чтобы помогать Навне — Соборной Душе нужны помощницы. Однако в чём именно помогать? Как Навна им это объяснит, если сама перестала понимать, чем именно будет заниматься, став Соборной Душой? В её мыслях воцарился хаос. Старую картину мира Радим разрушил вчистую, поскольку воскрес не так, как по той картине полагалось, а новая в голове Навны не складывалась. Дело тут в Жругре. Да, она вроде как признала, что Жругр и Жарогор — разные существа. Но признала лишь потому, что возражать против этого означало мешать окончательному воскрешению брата. То признание было вполне искренним. Но сейчас, когда за брата можно более не тревожиться, Навна глянула на дело иными глазами.

Ну отделил Радим в своём сознании Жругра от Жарогора — и что это доказывает? Только то, что такое отделение помогло ему составить ясную и вдохновляющую картину своего будущего, найти смысл дальнейшей жизни — и полностью ожить. Из чего никак не следует, что Жарогор и Жругр и на самом деле разные существа. Вытаскивая брата на небеса, Навна многократно убеждалась в том, что истина не всегда способствует оживлению окостеневшей души. Бывало так, что Радим верно уяснит что-либо (неприятное, конечно) — и от этого сползает вниз, к небытию. А бывало и так, что неверное, но кажущееся убедительным, да ещё и красивое, понимание чего-либо приближает Радима к воскрешению. Да что там говорить о частностях, если вся стратегия воскрешения изначально строилась на том, чтобы Радим вообразил себя воплотившимся в земном мире заново, — то есть на том, чего наяву не бывает! Так что тут всё весьма субъективно. И, вполне возможно, Радим пока просто не в состоянии понять, что достаточно и князя-советчика, отчего заменил его более понятным князем-повелителем, благодаря чему составил наконец в своей голове целостную картину будущего — и воскрес окончательно. Воскрес — и отлично; это ведь было нужно; остальное потом. Потом уже отец ему объяснит всё то, что пока осталось в тени, — и то, что повторного воплощения не будет, и всё прочее… включая то, что Жругр — это тот же Жарогор, а князь, соответственно, — князь-советчик.

Словом, это в картину мира, сложившуюся у Радима, вписался отделённый от Жарогора Жругр, а в картину мира Навны — не вписывается. Вот она воображает себя Соборной Душой, превращающей словен в русь, — и видит, что этот отделённый от Жарогора Жругр тут — как пятое колесо в телеге. Жругра-Жарогора люди ещё могут принять, а медведя Жругра — нет. А значит, Жругр и Жарогор — одно; мало ли что там Радим считает и мало ли с чем она сама тогда ненадолго согласилась.

Вот так, весьма сумбурно, Навна пытается свести концы с концами — и чувствует, что логика её заметно прихрамывает. Наконец Яросвет поставил на её умствованиях точку:

— Пора тебе, Соборная Душа, окончательно уяснить, что Жарогор — одно, а Жругр — другое. Подружить их возможно, лишь понимая натуру того и другого, для чего надо сначала хотя бы перестать их друг с другом путать. Жарогор — идеальный уицраор, полностью соответствующий нашему замыслу, образец для Жругра. Только образец, ориентир, сам он в земной мир слабо вписывается и потому мало что там может. А настоящий Жругр по природе своей — такой же уицраор, как и другие; перестань, наконец, от этой истины столь изобретательно уворачиваться. Чтобы им управлять, ты должна… дослушай сначала, потом возражать будешь… ты должна привязать к себе Жругра, чтобы он без тебя жизни не мыслил. И ты это можешь — что только что доказала делом.

Все возражения насчёт жругриной сущности, гроздью висевшие у Навны на языке, растаяли в воздухе.

— Как доказала? — выдохнула она ошарашенно.

— Показала Радиму, что можно и при единовластии оставаться человеком, — значит, и других научишь, всю русь. И с помощью народа будешь твёрдо держать Жругра в руках.

— Но Радим по-своему всё понял, а не по-моему.

— Ты его вывела к цели — что от тебя и требовалось; а уж там он сам всё разглядел как есть. А раз его провела таким путём — значит, и других сможешь. Если Радим совместил в своей душе признание единовластия со способностью думать своей головой — значит, тем самым доказал, что и другие смогут.

А ведь и точно доказал. До сих пор Навна над этим как-то не задумывалась — она же тащила Радима на небеса, потому что брат, а не с целью что-либо доказать. А теперь видит тот путь, о котором говорит Яросвет, — путь очень трудный и обрывистый. То, что им прошли отец и Яросвет, ничего не доказывало. Известно ведь, что они за люди. Они привыкли обо всём судить своим умом, не оглядываясь ни на народ, ни на его идеал, и если сумели осознать необходимость единовластия, не спалив при этом свои души, не превратившись в тупых рабов предполагаемого князя, то это вовсе не значит, что и другие люди на такое способны. А вот Радим всегда равняется на народный идеал, а значит — обременён традициями. И если он с такой ношей всё-таки преодолел дорогу к признанию необходимости единовластия, то тем самым доказал проходимость её для всех. Конечно, этот путь ещё расчищать да расчищать, чтобы по нему в самом деле пошли все, но то, что он хотя бы в принципе преодолим, в корне меняло картину всей будущей деятельности Навны — путь этот отныне приобрёл в её глазах громадное значение.


Историю с воскрешением брата Навна увидела теперь в ином свете. Раньше ей некогда было осознать свою же стратегию оживления — та складывалась по ходу дела. Навна просто замечала, от чего брат становится живее, а от чего мертвее, и вот так нащупывала верный путь, определяла, о чём и как следует побольше говорить, а о чём лучше молчать. А на заключительном этапе, когда ход дела определялся уже не столько ею, сколько Радимом, о какой-то чёткой стратегии воскрешения и речи быть не могло. Лишь теперь, мысленно повторив этот путь, Навна стала различать его общее направление.

А чтобы разобраться хорошо, вернулась в раннее детство — и стала оттуда продвигаться к настоящему времени. Дошла до второго теремка, в котором мучается над тем, как направить Радима отцовским путём. Сейчас она видит, что сдвиги тогда были, кое-что важное брат усвоил — и от отца, и от неё. Однако в целом продолжал равняться на Святогора — как все. Но вот, следуя за Святогором, свободные словене пришли к гибели и Радим оказался в каком-то непонятном мире, где видит только сестру, а та ему неустанно твердит то же самое, только уже гораздо убедительнее. И уверяет, что он сейчас — камень, тянущий её саму в бездну, умоляет превратиться из камня в богатыря, спасти её саму и сестёр, которые тут же лежат холодны и недвижимы. И начинающий оживать Радим постепенно усваивает нарисованную Навной картину будущего, принимается искать в нём своё место. И сосредотачивается на главном вопросе — об отношениях с князем. Сначала Радим вникает в это просто для того, чтобы хорошо уяснить, что и как он должен делать. Он же будет богатырём, ему надо всё подробно разглядеть — в том числе и то, о чём сестра никогда даже не задумывалась. И тут выясняется, что в некоторых деталях Навна попросту путается, иной раз не может вразумительно ответить даже на насущные вопросы. Главное — не может объяснить, на чём же, собственно, будет держаться порядок. И чем глубже Радим вникает в дело, тем яснее ему, что созданная ею картина будущего сказочна в любом смысле — сколь прекрасна, столь и невозможна, такие отношения между людьми немыслимы — разве что между ангелами. Но Радим уже усвоил, что князь необходим, и отказываться от него не думает, и всё увереннее поправляет сестру, пока не приходит к тому, что нужен обычный князь, а не советчик, — а значит, и богатыри, признающие себя обязанными выполнять даже непонятные его приказы. Навна, не видя логики Радима, всё боится, что с крахом её сказки и он рухнет обратно в небытие, — а на деле он через построенный ею сказочный мост уже перешёл в явь. Когда убедилась, что бояться нечего, — тогда и признала правоту брата.

А теперь выясняется, что Радим тем самым доказал преодолимость того пути для всех. Доказал, что и вся будущая русь признает княжескую власть. Навна вообразила, как все свободные словене поняли то, что только что понял Радим, и что к ним со всех сторон начали собираться люди, осознавшие то же самое, — и загорелась мечтой… хотя сейчас даже мечта о Поле заслонялась жаждой мести обрам.

Однако объяснить что-то одному человеку, тем паче родному брату, находящемуся рядом, — одно, а втолковать то же целому народу сквозь стену между мирами — совсем иное.

— Как я смогу убедить всех, хотя бы с какой стороны к этому подступиться? — спросила Навна, переводя взгляд на земной мир.


#### Ответственность


А в земном мире ситуация продолжает ухудшаться. Империя ромеев, сдавленная Персией и Аварским каганатом, борется за само своё существование. Для Аполлона её гибель стала бы катастрофой, да и для всех демиургов — тяжёлым ударом.

Где именно начать создание Руси, где воплотить Жругра? Вроде есть серьёзные причины начать не в самом Поле, а в дунайских и задунайских землях — там славяне наиболее готовы принять уицраора. Ромеи удерживают разве что приморские города, а большая часть территории занята аварами и зависимыми от них славянскими племенами. Последние разрываются между противоположными побуждениями. С одной стороны, давление авар и собственная алчность толкают их к захвату и разграблению ромейских городов, а главная цель — сам Константинополь. С другой — стремление к свободе и просто здравый смысл побуждают к свержению аварского ига. Но авар можно победить лишь объединёнными силами. Многому научившись у авар, эти славяне склоняются к мысли заменить аварского кагана славянским. А значит, рядом с Аваором маячит призрак славянского уицраора.

Причём этот призрак изрядно будоражит и свободных словен, которые опять набирают силу, уйдя пока от авар подальше. Конечно, они против единовластия, но до чего же хочется расквитаться с обрами! И Навна того же жаждет.

— Я стану их Соборной Душой, — вслух размышляет она, — заменю у них Святогора Русомиром, и они станут русью. Вырастим Жругра, он объединит всех славян, убьёт Аваора, и тогда…

— И тогда сам станет как Аваор, — охладил её Яросвет. — Мы же не какого-то захудалого уицраора намерены вырастить, а очень сильного. А такой всегда у Гагтунгра на прицеле, вечно подвержен соблазну стать глобаором. На востоке нам гораздо легче удержать его от такого соблазна. А дунайские славяне сорваны с родных мест, вовлечены в завоевания, во многом усвоили аварские нравы. Объединятся — и получится то, что предрекает Аполлон. Так нельзя. Жругр должен родиться где-то в коренных славянских землях.

Навна слушает — и чувствует, как перед ней встаёт во весь рост то, что доселе было задвинуто в тень текущими делами, — необходимость научиться слышать Землю.

Да, Жругру полагается быть не просто уицраором, а антиглобаором — уицраором, который и сам — даже при самых благоприятных условиях — глобархом стать не пожелает и любого глобаора считает своим врагом. Так что появиться на свет он должен в условиях, исключающих саму возможность превращения его в подобие Аваора. А история доказывает, что тут есть чего опасаться. Любой сильный народ склонен к завоеваниям и грабежу соседей; даже если на словах от того отрекается, то найдутся благовидные предлоги (месть за старое или ещё что-то). Навна достаточно насмотрелась на такое в своих странствиях по прошлому. Взять хотя бы относительно недавнюю (уже упоминавшуюся выше) попытку императора Юстиниана восстановить Римскую империю в прежних границах. Почему греки в это ввязались? Во-первых, в самой греческой соборности, в самом греческом идеале нет достаточной защиты от втягивания в подобные авантюры. А во-вторых, там нет достаточной защиты и от произвола власти — она может погнать народ на войну даже вопреки его желанию. Причём у греков с этим ещё относительно благополучно — выручает огромный опыт государственности. А славяне ещё легче поддаются соблазну завоеваний и ещё менее способны контролировать свою власть. Так что Русь, набравшись сил, запросто станет опасной для Земли.

Раньше данную проблему заслонял от Навны призрак Жругра-Жарогора — грезилось, что вокруг такого чудесного уицраора сложится столь же чудесная по природе своей власть, которая и сама к агрессии против соседей не стремится и способна пресекать такие поползновения со стороны буйной части народа. Но теперь тот призрак почти совсем растаял в небытии, оставив Навну лицом к лицу с суровой реальностью: русская власть по природе своей будет такой же, как в других странах, а значит — весьма склонной как возглавлять настроившийся на агрессию народ, так и тащить его на такие дела, если он даже сам того не хочет. А как достичь того, чтобы русский народ и сам не тянулся к подобному разбою и государству не позволил себя в такое вовлекать? Это прямо зависит от того идеала, на который ориентируется народ. Следовательно, вопрос в огромной степени решается в теремке Навны.

Теперь она в полной мере чувствует личную ответственность перед Землёй. Некому тут помочь, со своей частью дела Навна должна справляться сама. А значит, следует всё досконально обдумать уже сейчас.


#### Земомир


Навна улетела в будущее, где она уже Соборная Душа, а Русь твёрдо взяла в руки Поле и вполне способна себя защитить, так что может жить мирно и счастливо… если не поддастся соблазну агрессии против других народов.

А люди, равняющиеся на Русомира, весьма подвержены такому соблазну. Для Русомира главное — единство своих; а с чужими он мало считается. На нашей ли стороне правда в том или ином конфликте с чужими, да и достаточно ли важна причина, чтобы лезть в драку, — это для Русомира не то чтобы безразлично, но как-то второстепенно. А обычный его последователь и подавно встаёт на сторону своих без особых раздумий о том, правое ли наше дело, — свои всегда правы.

Навна вообразила рядом с могучей Русью другую страну, много слабее. Есть возможность её завоевать, а какие-нибудь обоснования найдутся, так что дело будет выглядеть справедливым с точки зрения даже самого Русомира, не говоря уж о народе. И вот так Русь покатится по наклонной — и за других соседей потом, войдя во вкус, примется, и в итоге все вокруг будут её ненавидеть. О какой мирной свободной жизни тогда может быть речь?

И Навна не видит, как противостоять такому ходу событий. Ведь у неё самой тот же перекос, что и у Русомира: как поддерживать внутреннее единство своего народа — она знает, а как обеспечить его единство с планетой — нет. Потому что из этих двух дел ей по-настоящему знакомо лишь первое. По большому счёту, тут ей всё ясно аж с раннего детства. Разумеется, быть Соборной Душой целого народа — не то же, что быть душой компании детей, однако смысл тот же — всевозможными способами превращать просто сборище людей в нечто единое, делать всех своими друг для друга. Навна знает, как такое делается, тут её мысль работает и вдохновение есть. Тогда как другая сторона деятельности Соборной Души — обеспечивать единство своего народа с Землёй — для Навны тёмный лес. Тут ни мыслей, ни вдохновения. Да, она давно уже сознаёт, что обязана этим заниматься — но как?

В теории всё вроде ясно — Яросвет рассказал. Гармония Руси с Землёй достижима лишь при условии, что образцом для воспитания Русомира является Земомир.

Земомир — идеал человека с точки зрения планеты. Какими она хочет видеть живущих на ней разумных существ — таков и есть Земомир. А поскольку лучше всех волю Земли может растолковать Навне Яросвет, то можно сказать, что Земомир — идеал человека с точки зрения Яросвета. Тот оценивает обстановку на планете и делает выводы, какими сейчас следует быть землянам — хотя бы лучшим, — и получается образ идеального землянина — Земомир. В принципе, Яросвет мог бы нарисовать его каким угодно (а у других демиургов Земомир может выглядеть иначе), только демиургу такая свобода творчества ни к чему, он выше этого, он старается не выдумывать отсебятину, а предельно точно отобразить волю Земли.

Первейшее требование Земли к людям — мир между народами. Из чего и вытекает главное отличие Земомира от любого народного идеала. Равняющийся на Земомира человек способен объективно оценивать любые разногласия между своим народом и чужими, находить справедливые решения — и готов настаивать на них. Очень трудное умение — к тому же зачастую приносящее его обладателю отнюдь не власть и славу, а обвинения в измене, а часто и гибель.

Причём последователь Земомира — никоим образом не космополит. Земля решительно против космополитизма — ведь тот работает на Гагтунгра. Последователь Земомира — патриот своей страны, сумевший преодолеть разрыв между патриотизмом и требованиями планеты. Русский патриот, равняющийся на Земомира, заботится о Руси, исходя из того, что забота такая непременно предполагает справедливое (а не по принципу «мы всегда правы») разрешение разногласий с другими народами. Такая стратегия соответствует как требованиям Земли — ей нужен мир между народами, так и коренным интересам самой Руси — ей тоже нужен мир, он важнее, чем те частные выгоды, которые можно получить, у кого-то что-то отобрав. Но как же тяжело людям уяснить правильность такой стратегии!

Русомир (тут, в светлом будущем) признаёт, что Земомир лучше его. Что из этого следует?

Прежде всего, Русомир старается стать по возможности похожим на Земомира, усвоить его понятие о патриотизме. Но они в слишком неравных условиях. Земомир — идеал чисто умозрительный, а Русомир неотделим от реального русского народа, неспособен слишком подняться над ним; он накрепко связан с обычным русским человеком и тянуть его к совершенству способен лишь в ограниченной степени. Навна при всём желании не сможет сделать Русомира очень уж похожим на Земомира — Русомир оглянется на народ, обнаружит, что опасно отрывается от него, утрачивает с ним взаимопонимание, — и вернётся в прежнее состояние. И правильно сделает — ведь слишком поднявшийся над народом идеал становится непонятным, превращается в нечто отвлечённое, перестаёт служить действительным ориентиром. А заранее об этом зная, Навна даже и не станет сверх меры тащить Русомира ввысь. Таким образом, признание Русомиром Земомира образцом для подражания решает вопрос лишь отчасти — да, Русомир вместе с народом в какой-то мере приблизится к тому, чтобы разрешать споры с другими народами по правде, — но лишь в какой-то мере, а отнюдь не настолько, чтобы полностью излечиться от соблазна насилия по отношению к соседям.

Так что Русомиру мало принять Земомира за образец для себя; надо согласиться ещё и с тем, что самые лучшие люди — те, которые равняются не на Русомира, а прямо на Земомира, то есть — единомышленники Яросвета. Вот какие люди должны быть на Руси самыми влиятельными, чтобы она находилась в гармонии с планетой.


Осознать и тем более выполнять подобные требования народу крайне трудно (прежде всего — психологически); уж кто-то, а прирождённая Учительница сознаёт это в полной мере. Гораздо проще ориентироваться на самодовольного Русомира, не видящего никого над собой. Кажется очевидным, что народный идеал должен восприниматься как абсолютный, иначе не сумеет выполнять свою роль. Говорить детям: равняйтесь на этот образец, но вообще-то он сам собою недоволен? Это сбивает с толку. Теремок Навны (тот, что в этом будущем, то есть теремок Соборной Души) шатается и скрипит при одной мысли о таком воспитании. Мы — самые лучшие, и точка, ставить это под сомнение — значит подрывать самоуважение народа, и вообще — не обсуждаются такие вещи, кто их затронет — быстро пожалеет. Очень тяжело идти против этого. Но идти надо. Навна, обдумывая, как за это взяться, порой впадает в отчаяние.

— Я не смогу никого так воспитывать, — как-то пожаловалась она Яросвету. — Это невозможно. Как дети будут на Русомира равняться, если он — не самый лучший?

— Дети должны равняться на него уже потому, что он отражает лучшие черты их родителей, вообще предков. Разве этого не достаточно?

— Достаточно, конечно… Но при этом предполагается, что родители и предки вообще — лучшие люди на свете. Так ведь не только у нас, но и у других народов. Но…

Навна ушла в глубокое раздумье. Она уверена, что неправа. Её возражения — чисто от непонимания того, как действовать, с чего хотя бы начать. Сколь бы обстоятельно Яросвет ни объяснял, а не хватает крайне важного — Навна должна научиться глядеть на жизнь не только своими глазами, но и глазами самой Земли — чему можно научиться лишь у неё самой. А сначала надо перед нею покаяться.

То, что славяне не могут свободно жить в Поле, Навна уже безоговорочно воспринимает как справедливую кару со стороны Земли. Когда-то предки Навны поддерживали согласие с планетой, были такими, какими они ей нужны, — за что та даровала им вольную жизнь в Поле. Потом Земля стала другой, а мы не сумели измениться вместе с ней, остались прежними, отчего оказались отчасти чужими для неё — и потеряли Поле. И для возвращения его должны уяснить и выполнить нынешние указания Земли, снова стать такими, какими она желает видеть людей. А она требует от славян не просто единства, а непременно такого единства, которое никогда не обернётся против неё самой. Всё это Навна вроде как понимает, даже ни малейших возражений, но тут какое-то внешнее понимание: соглашаешься — а делать хочется иначе… вернее — не знаешь, как выполнить волю Земли, вот и цепляешься за старое. Ненадолго вроде вообразит, как воспитывает свой народ в ладу с планетой, — но, будучи не в состоянии представить это предметно, детально, не может удержаться на такой высоте, соскальзывает вниз, к куда более понятной роли обычной Соборной Души, озабоченной лишь внутренним единством своего народа, но отнюдь не единством его с планетой. Потом опять кое-как заползает наверх — и опять катится вниз, как с обледенелой горы.

Навна никогда не забывала свою первую встречу с богиней Землёй, всегда мечтала расслышать её, поговорить с ней, — но как заслужить такое право? Она ощущала себя наказанным ребёнком. Она наказана Землёй за то, что до сих пор не слышит её. Бездыханные сёстры — вот наказание; Навне стало ясно, что она их оживит лишь тогда, когда передаст им хоть частичку того, что услышит от Земли. Она с невиданной силой ощутила свой страшный разрыв с Землёй… и то, что та давно уже протягивает ей руку.

Навна набралась духу и заявила решительно:

— А теперь я научусь слушать Землю.

#### Снова в огне


— Научишься, — подтвердил Яросвет. — А чтобы её понять, постарайся вообразить себя на её месте. Вот Земоград, окружённый врагами, жаждущими его уничтожить, — а в нём ты.

— Мне такое знакомо, — ответила помрачневшая Навна. — Но я не могу об этом вспоминать.

— Но ты всё же вспомни — и почувствуешь, чего хочет Земля и чего боится. Тогда ваш град представлял собой отдельный мир, окружённый силами зла, и цель у вас всех тогда была одна, предельно ясная, — отбиться и выжить, она вас всех связывала воедино и все вы очень зависели друг от друга. Ваш град тогда был совсем как Земоград в окружении сил хаоса.

— Ладно, объясняй, — обречённо согласилась Навна; куда деваться, надо же расслышать голос родной планеты. И со скрежетом провалилась в воспоминания о последних днях своей земной жизни; словно в огонь окунулась.

— Ты тогда боялась за весь град гораздо сильнее, чем за себя. Более того, ты чувствами сливалась с градом и за всех людей в нём переживала как за собственных детей. Можно сказать, ты тогда сама была этим градом.

Да, это правда. Яросвет обобщил её тогдашние чувства точнее, чем она сама смогла бы. В последние дни той жизни она действительно чувствовала себя, в какой-то мере, как Соборная Душа — настолько ей всех своих было жалко. Демиург продолжал:

— И поэтому ты можешь понять Землю. Ей тоже очень жалко всех своих детей, и потому она ненавидит аваоров, которые всем мешают жить и могут погубить всё на планете. Разница в том, что ваш град был маленьким миром, а планета — огромный мир. Если ты могла ощущать себя целым градом, то попробуй хоть немного ненадолго почувствовать себя всей Землёй.

Она сосредоточенно пытается представить себя на месте Земли. Но не получается:

— Понимаешь, в граде были свои люди, я же выросла среди них. Именно потому так за них переживала, и чувствовать себя целым градом могла только потому, что его падение означало гибель всех этих людей… ты представляешь, насколько это страшно? Это гибель Вселенной. Они свои, свои, вот в чём всё дело. А ощущать всю планету как родной град я не в состоянии; я её слишком мало знаю.

— Вы и для Земли тоже свои. Земля вовсе не безучастно наблюдала за той осадой. Ваш град был у свободных словен главным, а свободные словене Земле очень нужны. Она очень хотела вашего спасения — но не могла вас спасти, потому что не всемогущая. Поэтому Земля тогда смотрела на Аваора точно так же, как и ты. Сожгла бы взглядом, будь это возможно. Можно сказать, твоими глазами на него смотрела.

Навна опять нырнула в память. Вот Кощей перед градом, с тысячами щупалец, на каждом — по обрину, и она глядит на него, желая испепелить, а где-то далеко за ней сама богиня Земля, жаждущая точно того же. Это единство желаний и стало той нитью, по которой Навна улетела к Земле, совместилась с нею. Град при этом делался всё меньше, стал вовсе крохотным, а затем и в самом деле превратился в Земоград. Он окружён кромешной тьмой, из которой на него наступают аваоры, один другого страшнее. И там, в граде, теремок, а в теремке она, Навна, со всеми своими детьми, внуками, правнуками… которых нет и не будет. От слияния фантазий с воспоминаниями об осаде возникало нечто и вовсе неописуемо химерическое. Особенно когда приблизилась развязка. Через частокол лезли уже не обры, а сами аваоры, и они клешнями не только отрывали людям головы, но и рыли землю под теремком столь рьяно, что образовалась уже целая пропасть, причём без дна, провал сквозь землю, в какую-то зияющую под ней адскую черноту. Теремок повис на краю этой бездны и накренился, уже углы расходятся и крыша проваливается. И Навна — та, которая в теремке, — упала на стену, оказавшуюся теперь нижней, и всё её потомство туда же посыпалось.

— Я здесь, — напомнил Яросвет. — И мы победим.

Тогда из той же тьмы в гибнущий град влетел Жарогор. И кто-то с небес — нет, на сей раз она знала кто, это Яросвет, — посадил Навну на него, и Жарогор принялся одного за другим рвать на части аваоров. Кто из тех успел раствориться обратно во тьме, тот только и спасся, а оторванные головы людей вернулись на свои места — и люди ожили, и пропасть исчезла, теремок опять встал прямо, целый и невредимый.


— Вот если бы так получилось на самом деле, — только и смогла вымолвить Навна, придя в себя. Желание переделать прошлое сейчас подавляло в ней все прочие мысли. Она, как никогда, почувствовала, насколько ей хотелось бы прожить земную жизнь до естественного её завершения и как много она потеряла, попав на небеса преждевременно. И опять невыносимо жалко всех своих.

#### Земоград


Попозже, когда обжигающие воспоминания её более-менее отпустили и мысли переключились с прошлого на будущее, Навне стало ясно, что совсем не зря ныряла в прошлое. Теперь она гораздо лучше понимала вечно беспокоящуюся о своих бесчисленных детях Землю, более-менее представляла себя на её месте. А ещё поразмыслив, уразумела, как сможет увидеть мир её глазами. Ведь дело не столь необычное, как может показаться. Разве это так уж невероятно — глядеть на мир глазами самой Земли, в действительности будучи всего лишь одной из собориц? Навна же ещё в земной жизни привыкла глядеть на брата и сестёр глазами матери, на деле будучи всего лишь старшей сестрой. А тут получается нечто схожее… во всяком случае, сходства достаточно, чтобы на него опереться.

Она вернулась в детство, в ту пору, когда у неё ещё и теремка не было. Вот в очередной раз получилось так, что её оставляют на весь день дома за старшую. Мать даёт ей указания — а она всё внимательно слушает… но не в частностях суть дела, а в ответственности — ты остаёшься за меня, дом — на тебе, младшие — на тебе… словом, будь на моём месте. И Навна в самом деле ощущает себя на её месте. В подобных случаях она входила в роль матери семейства столь органично, что потом (когда мама вернётся) нелегко было возвращаться на своё действительное место. А сейчас Навна воображает, что её родительский дом — Земоград, а мама — сама богиня Земля. И когда вообразила, то та самая богиня протянула руку откуда-то из немыслимой выси, подняла Навну туда и поставила рядом с собой. Внизу лежал Земоград — земной и небесный. И свой теремок (будущий — теремок Соборной Души) Навна сверху увидела, а в нём себя. И ощутила себя уже частичкой совсем другого, невообразимо обширного мы. Мы — все, кто есть на Земле, будь то люди или муравьи, демиурги или уицраоры, реки или облака, — словом, все. Это тоже, в каком-то смысле, соборный мир, только соборность, объединяющая столь разные существа, несравненно сложнее той, что собирает людей в народы. Она и есть стержень Земограда, она превращает в единую силу всех, кто занимает на Земле своё место и не посягает на чужое.

— Будь на моём месте, — сказала Земля, — представь, ты вместо меня… побудь здесь за старшую.

До чего же Земля сейчас похожа на маму! Навна уже и не совсем понимает, то ли по-прежнему находится в детстве, дома, то ли в тереме Земли. Картина Земограда наполовину перекрыта воспоминаниями — маленькими братом и сёстрами, лавкой, печью, пряжей и прочим.

— Глянь повнимательнее на себя отсюда, — сказала богиня. — Чем ты себе не нравишься?

Навна разглядывает ту Навну, что внизу, — но та теряется, заслоняется самой младшей сестрёнкой. «Вот на неё я сейчас и похожа, — печально подумала Навна. — У неё ответственности за дом никакой, потому что маленькая и не соображает ничего, ну а я о планете забочусь не больше, чем она о доме. Вот она у печки ползает, и кто знает, что ей вздумается — может, головёшку вытащить, — а почему бы нет? вон то полено загорелось только с дальнего конца, а с ближнего ещё холодное, вполне можно за него ухватиться и дёрнуть, если делать нечего и ума нет. А я сейчас к Жругру отношусь не более разумно, чем она к печке».

Сравнение Жругра с печкой не такое уж странное, как может показаться. Без печи дом — не дом, но она же может его сжечь, если недоглядеть. И Жругр Земле очень нужен — но если отобьётся от рук, то будет для Земли не лучше пожара. А Навна, собравшись управлять таким опаснейшим зверем, не прочувствовала до сих пор, что отвечает за него перед планетой. Вроде искренне соглашается со всем, что Яросвет ей говорит о Земограде, Гагтунгре, глобаорах и прочих вещах планетарного значения, — а саму всё равно тянет к тому, что лишь бы побыстрее обзавестись Жругром, дабы покончить с обрами, а там видно будет — авось не позволим ему взбеситься. Разве можно столь безалаберно относиться к требованиям Земли? Соборице, глухой к голосу планеты, нельзя доверить Жругра. Это столь же очевидно, как то, что Навну нельзя было оставлять дома за старшую, прежде чем она не научится аккуратно топить печь.

Навна выбралась-таки из воспоминаний о детстве, сурово оглядела себя с небес и сокрушённо ответила на поставленный Землёй вопрос:

— Я только о своих думаю. Только о Руси, а до всего Земограда мне как бы и дела нет. Поэтому и к Жругру отношусь безответственно. И отсюда вижу, что так нельзя, мы должны защищать Земоград все вместе… а туда вернусь и… боюсь, будет всё по-прежнему. Всё у меня неправильно, вся я неправильная, хватаюсь за то, к чему не готова… но я исправлюсь!

— Это правильно, что ты думаешь прежде всего о Руси, — умерила её самокритику Земля. — Не может же мать к своим детям относиться, как и ко всем остальным, и Соборная Душа не может относиться к своему народу, как к остальным. Но надо заботиться и о том, чтобы Русь твёрдо стояла на планете, не провалилась в тартарары. А для этого Русь должна быть прочно встроена в Земоград и ни при каких условиях не связываться с моим главнейшим врагом. А кто это?

— Гагтунгр.

— И для тебя он должен быть главнейшим врагом — не только на словах и в мыслях, но и в глубине души. Лишь тогда ты будешь со мною вполне соборна.

Главнейшим — вот в чём суть. На деле у Навны Гагтунгр заслонён более близким врагом — Аваором. Вернее, Навна вроде как и признаёт, что Гагтунгр хуже всех, — но в глубину души это признание не проникло.

— Если твой Жругр, — добавила Земля, — убив Аваора, сам сделается глобаором, то станет для Земограда худшим врагом, чем Аваор.

Конечно, о такой опасности Навна не раз слыхала от Яросвета и вроде её сознавала, но слишком поверхностно — это ей сейчас стало пронзительно ясно. Потому что глазами Земли увидела нечто поистине страшное.

Вот Русь, встроенная в Земоград, защищающая одни из его ворот — Русские ворота. Вовне бродит Кощей-Аваор, то и дело нападая на Русь. И там же шатается глобаор Лже-Жругр, сулясь покончить с Кощеем. Навна соглашается, впускает Лже-Жругра на Русь, тот здесь набирается сил, по ходу дела подмяв всё на Руси под себя, потом убивает Кощея — и начинает заодно с Гагтунгром (который, разумеется, тоже пролез сюда вслед за глобаором) крушить уже Земоград, и в итоге уничтожает его начисто — и Русь тоже, она же вне Земограда существовать не может.

Навна, которая сейчас рядом с богиней Землёй, замерла от ужаса. «А ведь ты действительно можешь так сделать, — беспощадно обличила она ту Навну, которая в теремке. — Тебя же не волнует, связан Жругр с Гагтунгром или нет, ты ради своих готова на всё буквально. Ты только о Руси думаешь, не о Земле, забывая, что Русь на Земле стоит, а не где-то сама по себе висит. И ты в самом деле способна открыть ворота Земограда глобаору».

Тут опять воспоминания о последнем дне её земной жизни наложились на картину всего Земограда, получалась гибель всего мира — земного и небесного. Весь мир горел, как её подожжённый обрами родной дом. Навна ощутила раздвоение столь чудовищное, что даже для неё сверх всякой меры. Оказывается, её беспредельная любовь к своим, своему будущему народу, может погубить мир, а с ним и Русь.

— Но этого же не будет никогда, — промолвила Земля. — Успокойся, такое невозможно.

И картина вселенской катастрофы вмиг рассеялась как страшный сон. Да, это действительно невозможно. Но невозможным стало именно сейчас, когда Навна сумела глянуть на свой предполагаемый сговор с Гагтунгром глазами Земли, увидеть его последствия как гибель своего же дома. И запомнила навеки. Именно поэтому страшный сон точно никогда не станет явью.

— Жругр никогда не станет глобаором, — пообещала она.

— Знаю, — улыбнулась в ответ Земля. — Теперь точно знаю.


О чём они дальше говорили — понятно только им двоим. Но в явь Навна вернулась, ясно сознавая, кто она такая. Разглядела-таки своё я. Оно перестало слоняться невесть где, как нечто для самой же Навны странное и даже подозрительное, заняло своё место — на стыке Земли с Русью. Мы и я прекратили рвать Навну пополам, пришли к согласию — и она ощутила себя единым существом, самой собой. Навна едина с Русью, с русским народом, в этом смысле она такая, как все русские люди, — и она же едина с Землёй, её глазами смотрит на Русь по-матерински — ласково и в то же время строго; видит, что мешает Руси жить в ладу с планетой, а потому должно быть исправлено. Если соборная часть души Навны растворена в народе, то личная — тут, с Землёй. Она включена в ту планетарную соборность, требующую от каждого делать на Земле своё дело. А дело Навны столь важно, что вникнуть в него она сумела, лишь научившись смотреть на жизнь глазами самой планеты. Теперь она знает, как встроить в эту соборность и Жругра, превратить его в верного защитника Земли от глобаоров.

То, что говорил ей Яросвет о Земомире и Русомире, перестало быть абстракцией, сделалось понятным и выполнимым — ясно, что и как делать. Навна видит свой будущий теремок как наяву. И видит, чем там заняты сёстры — и даже мама. Оказывается, и её воскресит именно Навна, а не отец. А почему раньше о том не догадывалась? Да из-за привычки смотреть на мать снизу вверх. Вообразить себя вытаскивающей её на небо — на такое у Навны просто смелости не хватало. А теперь знает, что и с этим справится.

#### Теремок Соборной Души


Навна вновь взялась за свой небесный карандаш, дабы во всех подробностях изобразить будущий теремок Соборной Души, а в особенности то, чем в нём будут заниматься мама и сёстры. Надо покрасивее — чтобы они они разглядели смысл небесной жизни.

И в самом деле разглядели — все довольно скоро воскресли и принялись за дело. После чего первый небесный теремок Навны опустел и растаял в прошлом. Вот теперь она чувствовала себя настоящей старшей сестрой, выполнившей свой долг перед младшими — и потому имеющей право стать Соборной Душой. И возвела новый теремок.

Он не похож на её прежние теремки. Те предназначались для весьма узкого круга своих, причём находящихся в том же мире, что и сама Навна. А новый теремок, сам будучи на небесах, сможет объединять вокруг себя весь русский народ — земной и небесный.

Заняв своё место в новом теремке, Навна наконец в самом деле ощутила себя Соборной Душой. Правда, с большой оговоркой — своего народа в земном мире ещё нет. Это пока можно поправить единственным способом — вознестись в мечту, где Русь уже есть и в земном мире. Что Навна и сделала. И там изучает, каким образом её небесный теремок объединяет вокруг себя земную Русь.

Отчасти картина знакомая — со слов Яросвета. Но тогда его слушала Навна, сама глухая к голосу Земли. А сейчас она уже и сама видит, что к чему, уверенно руководит своей частью дела. А потому понимает, как её теремок вписывается в стратегию Яросвета.


Земомир прочно занял в теремке место высшего идеала. В этом смысле новый теремок походил на самый первый. Получается, Навна, сделав широкий круг, вернулась к тому, что казалось единственно возможным ещё в детстве: вновь в теремке идеал, не подлежащий никакому сомнению, никакой критике, просто данный свыше. Но тогда это был Святогор, являвшийся народным идеалом. А теперь народный идеал присутствует в теремке в качестве ученика, равняющегося на иной, соборности не подвластный образец. А вот такое Навне в земной жизни не могло и присниться. Всё, что вне соборного мира, представлялось тогда чужим и потому подозрительным. А теперь оказалось, что отнюдь не всё таково. За пределами соборного мира — остальной Земоград, то есть тоже свой мир. Конечно, опасно тащить оттуда на Русь что попало и как попало, но самою Землёй указываемый идеал человека — не что попало, а его гармония с Землёй гарантирована не кем-нибудь, а Яросветом… да Навна теперь и сама соображает, что с Землёй в ладу, а что нет.

Надо верно определять те направления, по которым Русомир сейчас может развиваться, и вести его по ним с оптимальной скоростью. А какие это направления и какая скорость на каждом из них оптимальна — вопросы головоломные, и Навне приходится напрягать все свои педагогические способности, размышляя над тем, как направить своего главного ученика верным путём. И надо всегда поддерживать у него верное отношение к Земомиру. Если Русомир свалится в самодовольство — станет считать идеалом не Земомира, а самого себя; если в самоуничижение — будет глядеть на Земомира как на кумира, перед которым надо преклоняться, но с которого невозможно брать пример. Сколь бы вроде ни противоположны самодовольство и самоуничижение, а равно ведут к тому, что Русомир остановится в развитии, безнадёжно отстанет от жизни планеты. А с ним — и равняющиеся на него люди, и тогда Руси остаётся сохнуть где-нибудь в глухомани, на обочине истории. Что, прежде всего, выражается в том, что Русь не сможет иметь государства, которое ей служит.


Навна задумчиво рисует:

— Вот Жругр, который никакой не Жарогор, а самый что ни на есть медведь… вон какие глазищи и когти страшенные… но я его больше не боюсь; под ним — князь… не князь-советчик, а настоящий князь, который приказывает и наказывает; под ним — вся дружина, сплочённая приказом, который не обсуждается. И Жругр склонен повернуть всё по-уицраорски — создать такую власть, которая, объединив славян сначала для разгрома кочевников, затем нацелит их на завоевание чуть ли не всей Евразии. Но такое у него не получится. Потому что народ усвоит нашу стратегию; пусть даже не всю, лишь бы уяснили главное — после разгрома кочевников надо жить мирно. Когда народ это твёрдо усвоит, его уже невозможно будет погнать на завоевания — никакими ухищрениями и ни под каким предлогом. У Жругра не найдётся средств для этого. Да, есть властная вертикаль, но её составляют люди, которые сами ничего завоёвывать не желают и знают, что народ тоже против; ничего тут Жругр сделать не сумеет. Он даже просто озвучить свой приказ не сможет: повелевать надо через князя, а тот и сам усвоил нашу стратегию и знает, что народ тоже за неё; так что князь волю уицраора просто проигнорирует — причём безнаказанно. Тут Жругр волей-неволей займётся тем, что мы ему велим, — мирным обустройством Руси. Он пойдёт таким путём, поскольку другого нет. Так его и воспитаем.

Говоря это, Навна дополняет свой рисунок: усвоивший стратегию Яросвета народ принуждает Жругра руководить выполнением этой стратегии, а не подменять её уицраорской отсебятиной. И себя Навна нарисовала — она из теремка посредством народного идеала просветляет людей с рождения, делая их восприимчивыми к замыслу демиурга. Жругр оказывается в силовом поле, создаваемом Яросветом и Навной, — и подчиняется — сначала неохотно, а потом уже втягивается в свою настоящую работу (ту, которую уицраорам и положено выполнять, но от которой их отвращает собственная свирепая натура и Гагтунгр) и другой более не желает. И в этом смысле становится похож опять же на Жарогора — конечно, не по натуре своей, а по степени управляемости.

Навна смотрит в глаза той нарисованной Навне — и совмещается с нею, так что рисунок становится словно явью. Отныне полностью ясно, благодаря чему возможен полёт на Жругре. Если Соборная Душа воспитывает свой народ так, что тот способен следовать за демиургом, то она сможет управлять уицраором. Какова именно стратегия Яросвета и как он будет доводить её до земных людей — это уж его забота, а Навна должна делать людей более способными понимать демиурга.

В том сияющем будущем внешних врагов нет, власть послушна народу… а значит… Навна чувствует, как из потаённых глубин её души поднимается — сначала с оглядкой, потом уверенно, — тот сияющий идеальный теремок, который в её сознании всегда был заслонён богатырским — то одним, то другим. Да, тот самый теремок, в котором она будет учить всех просто жить дружно, а не воевать с кем-то. И она начала было его рисовать. Однако тут Яросвет, до сих пор только одобрительно кивавший, поправил:

— Донести нашу стратегию до всего народа в обозримом будущем невозможно. Пока задача куда скромнее. Надо сделать нашими единомышленниками хотя бы некоторых, самых близких к народному идеалу. Они усвоят нашу стратегию, объединятся вокруг неё и возьмут власть. Так что держать Жругра в повиновении придётся весьма ограниченными силами, и сложностей будет предостаточно, но мы справимся.

— Справимся, — подтвердила Навна. Идеальный теремок опять нырнул на прежнее место. Но Навна рада уже тому, что хотя бы впервые его хорошо разглядела, и уверена, что когда-нибудь построит его наяву. Она убрала его с картинки и подправила её — силовое поле вокруг уицраора стало весьма разреженным, ненадёжным. Это грустно, но зато соответствует реальности, а это сейчас для Навны важнее — она же на работу настроилась, а потому надо видеть всё как есть, без лишних прикрас.

#### Притяжение земного мира


Построив и приведя в порядок свой небесный теремок, Навна ощутила неудержимое желание побыстрее воплотить его в земном мире. Вовсе нестерпимым стал страшный диссонанс между её личным я, которое основательно набралось сил и ума-разума, и её соборным мы, которое там, среди остатков свободных словен. Чем увереннее Навна входила в роль Соборной Души, чем благополучнее становилось её я, тем явственнее центр её внимания смещался на взывающее о спасении мы. Словом, мало-мальски уладив свои небесные дела, Навна сосредоточилась на делах земных, в этом смысле переселилась в земной мир, к свободным словенам, пыталась наладить связи с ними. И смотрела на жизнь уже оттуда.

Она должна изменить их судьбу. Пока та остаётся прежней, они носят её с собой, поскольку мышление их всё то же. Едва более-менее наберутся сил — нападут на обров и будут вновь разгромлены. И только Навна способна эту горькую судьбу исправить, заменив у них Святогора Русомиром. Но как? Она беспрерывно терзается из-за того, что так рано оставила тот мир, не создав в нём никаких зацепок для себя, никаких возможностей общения с ним. Земной мир притягивает её с чудовищной силой — и одновременно отталкивает. Влиять на земных словен она не может, оставить их — тоже, слоняется между ними, словно привидение. И, держась за них, остаётся на призрачной прошлой Земле, а настоящая живая планета уносится от неё вдаль, в будущее, грозя вовсе растаять во тьме. Это было непередаваемо страшно… и на что-то поразительно похоже. Пожалуй, на то, как в раннем детстве потерялась в лесу. Кругом лес, мамы нет, а значит — и ничего нет, мир исчез, превратился в хаос, наполненный медведями, лешими и прочим ужасом, и не знаешь что делать, кричать разве что… дрожа от мысли, что на крик придёт как раз леший. Сейчас то же. Навна видела, сколь далеко уже единственная настоящая Земля, сколь труден и запутан путь к ней, и точно знала, что догнать планету пешком нечего и надеяться. Только верхом на Жругре и только при помощи Яросвета. Но Яросвет ей точно поможет, а Жругр точно будет её слушаться, нельзя в этом сомневаться. Так что загнала обуявший было её страх в дальний закуток души и заперла на засов.

Надо догнать уносящуюся в будущее планету. В лепёшку разбиться, но догнать. Это — рай. А если Земля вовсе пропадёт из виду, растает в будущем, бросив её в небытии прошлого, то это — ад. Для Навны, во всяком случае. Отнюдь не все соборицы так считали; жить в прошлом, жить прошлым — спокойнее.

Как выяснится позже, она сильно недооценивала трудности, которые её подстерегали, надеялась на довольно скорую победу. А если бы заранее хорошо знала, во что ввязывается? Пролив море слёз по поводу своей столь тяжкой судьбы, потом всё равно решительно и бесповоротно взялась бы за дело. Тут нет выбора. Бросить своих она всё равно не может, а что делать — в общих чертах ясно, надо лишь много-много работать, а вот этого она уж точно отродясь не боялась.

#### Под обрывом


Вскоре обстановка заметно изменилась. Аваор пытался взять сам Константинополь, но был у его стен жестоко побит Форсуфом, а через какое-то время убит славянами и болгарами. Новый Аваор далеко уступал отцу силой, и теперь события на Дунае и за Дунаем теряют прежний размах, а с тем сдувается и перспектива появления там сильного славянского уицраора. Так что Яросвет с Навной окончательно сосредоточились на восточной части славянского мира. В этих краях название словене было мало распространено, здешние племена звались просто полянами, уличами, вятичами и так далее, поэтому свободные словене здесь скоро стали именоваться уже просто словенами. Именно среди них и металась Навна, пытаясь сделать видимым для них свой теремок, а прежде всего — повернуть их от Святогора к Русомиру. Иначе говоря, провести их тем путём, которым прошёл Радим.

Только теперь Навна в полной мере ощутила, что понимать нечто самой — одно, а понимать то же вместе с народом — совсем другое. Связи с земными словенами устанавливались убийственно медленно. Тянулись десятилетия. Столь долгое дело, да ещё и без видимых сдвигов, — для Навны нечто совсем новое, выматывающее.

— Ничего, — ободрял её Яросвет. — Привыкай мыслить масштабом десятилетий и веков, ты же теперь Соборная Душа. И радуйся тому, чего уже достигла. Ты сейчас сеешь; дойдёт до жатвы — увидишь, что посеяла не так уж плохо.

И Навна радовалась тем вроде бы ничтожным успехам в связях с земным миром, воображая, как из этих зёрен взаимопонимания с земными словенами вырастет настоящее единство с ними.

Тем временем в Поле народился новый аваор — Хазаор, создавший Хазарский каганат и угрожавший землям, на которых славяне жили испокон веков. Естественно, словене переместились сюда, на северный край Поля, и принялись объединять славянские племена уже против хазар. Навна долго пыталась найти со словенами общий язык, но постепенно сознавала, что Русомир им просто не нужен. Она пробивалась в сознание словен всевозможными способами, особенно через сны, — и всё яснее чувствовала, что их враждебность к Русомиру нельзя сгладить вообще ничем. Этот идеал человека, признающего право власти быть непонятной, оказался для них абсолютно неприемлемым.

Поскольку Навне никак не удавалось превратить своё личное мнение о необходимости единовластия в общее мнение словен, то и само это личное мнение зашаталось. Яросвету куда проще, он рассуждает так: «я понимаю, они не понимают, значит, тут у меня с ними разногласие, принимаю к сведению». Он уж если что-то точно знает, то не усомнится, даже если всё человечество против и он ни одного человека убедить в своей правоте не может. А если увидел свою ошибку, то признает её, даже если никому более она не видна. И не слишком переживает по поводу своих многочисленных расхождений с общим мнением словен, для демиурга это пусть неприятно, но терпимо. А для насквозь соборной Навны такое расхождение — трагедия, внутренний раскол. «Я понимаю, они не понимают… какие ещё они? Мы не понимаем! А я — внутри этого непонимающего мы… но лично я-то ведь понимаю? да вот не знаю уже». В прежние времена такие проблемы сглаживались благодаря тому, что я Навны, ввиду своей незначительности, просто тонуло в мы словен, но ведь теперь-то она намерена занять место на самой вершине соборного мира. А Соборная Душа, да ещё незрелая, не может долго находиться в столь остром противостоянии с общим мнением народа. Она должна влиять на всех, для чего надо учитывать, каковы люди сейчас, считаться с их мнениями, — а это значит, что они на предполагаемую Соборную Душу тоже влияют. Если она не сумеет сделать своё личное мнение общим, то ей придётся подгонять личное под общее. К чему, похоже, и катится дело. Вот вроде удостоверилась Навна, что необходимо единовластие, удостоверилась полностью. Но это пока она только в небесах витала и большей частью с Яросветом общалась. А окунувшись вновь по-настоящему в словенский мир, оказалась в плену соборности, со всеми её вековыми аксиомами. Да, отчаянно пыталась внедрить в соборность идею единовластия… и с ужасом чувствовала, как под давлением непоколебимого мы понемногу возвращается к убеждению в том, что не может быть у словен иной власти, кроме выборной. Она тонет в соборном мире — вместо того, чтобы его возглавить.

Пытаясь достучаться до наиболее мыслящих из словен, она натыкалась не на слепую приверженность выборной власти, а на целый частокол доводов в пользу того, что единовластие неизбежно оторвётся от народа и начнёт служить себе самому, а потому просто гибельно. Всё это, мол, проверено опытом предыдущих поколений, а кто верит в благотворность единовластия, тот просто жизни не знает. И Навна чувствовала, как сама возвращается к этому с детства знакомому убеждению, — не столько под влиянием кучи аргументов в пользу его, сколько под давлением самой по себе стоящей за ними всеобщей убеждённости — вот ей Навна не могла противиться. Ведь это мы и изнутри на неё давило, заполняя душу той старой, не желающей преображаться соборностью и загоняя перепуганное я в какой-то дальний угол души, откуда оно только пищало беспомощно. Да и пищало скорее уже не о том, что «я сама точно это знаю», а о том, что «Яросвет же так сказал». Вроде недавно Навне казалось, что уже более-менее постигла, как устроен мир, а главное — что и как она должна делать, а теперь опять ничего не понимает, вынуждена просто метаться между авторитетами.

Ну не признавали её за Соборную Душу, и всё тут. Просто витает где-то в небесах невесть кто и что-то непонятное пытается всем внушить; можно от неё просто отмахнуться. И то сказать, на каком основании она мнит себя их Соборной Душой? Только на том, что Яросвет её таковой назначил, но он словенам не указ. Да и привыкли они к пустоте на месте Соборной Души; пусть и ненормально это, но так ведь издавна ведётся.

И Навна постепенно сдаётся, проникается уверенностью в том, что единовластие — нравственное разложение и, в итоге, полная гибель. Короче, возвращается к своим детским представлениям на этот счёт. Последнее, что заставляет её упираться, — утверждение Яросвета о несовместимости выборной власти и Жругра, из-за чего летать Навне будет не на ком. Наконец она признаёт, что Яросвет в этом неправ.

И выходило у неё следующее. Летать на Жругре всё равно буду, потому что это судьба и вообще без этого не жизнь. А власть у словен может быть только выборной, потому что мы все так считаем. Сопоставляя одно с другим, получаю, что Жругр появится и при выборной власти. Как? Это невозможно, но будет. Словом, Навна опять раздвоилась и только мечтой была жива, парила на белоснежном Жарогоре где-то очень высоко, столь далеко от жестокой реальности, что та не могла эту мечту подстрелить.

Теперь ей были понятны эмоции Ванды. Да, тут в самом деле обрыв — Навна его видит воочию. Конечно, не в обычном мире, а в особом, который выглядит как дорога из её прошлого в её будущее. Она его так и называла — Мир жизненного пути. На этом пути ей и прежде случалось годами биться об одну и ту же преграду, но теперь уже лет двадцать не в силах продвинуться ни на шаг — такого уж точно не бывало. Обрыв и есть.

Правда, Навна билась над этой задачей куда дольше Ванды, взбиралась на крутой склон всевозможными способами до тех пор, пока не удостоверилась с полнейшей очевидностью, что уж точно ничего не выйдет, не подняться вообще нигде. Тогда упала под обрывом вся в слезах, но уходить всё равно нимало не помышляла. Там, наверху, был мир, где она на Жругре, то есть единственный её мир, а пока она ощущала себя как бы вне жизни. Словно сброшена в огромную яму с отвесными чёрными стенами, и даже сам Гагтунгр вроде прямо из стены злорадно скалится и хохочет.

— Ничего не выйдет, — доложила она Яросвету. — Святогора на Русомира не заменить. От Русомира все шарахаются… и от меня, стало быть, тоже. И вот я одна. Ты где-то там, — она неопределённо помахала рукой над головой, — словене где-то там, — она указала куда-то далеко в сторону, — ну а я тут, одна в пустоте и вообще где-то в прошлом, которого уже нет, и меня вроде как тоже и нет вовсе. Нельзя тут ничего сделать. Никак нельзя; я пробовала влезть в эту гору буквально везде, отовсюду уже падала, на мне живого места нет, — и никакого толку. Не может Русомир никого привлечь. Что это за идеал, от которого все разбегаются? Я больше не могу. Мы знаем, что власть должна оставаться выборной… и я, получается, тоже это знаю.

— Значит, Ванда была права, а мы с тобой нет?

— Значит, так… вернее, она права в том, что в эту гору не подняться. Но… — тут глубокое уныние в её голосе сменилось непробиваемым упрямством, — но не в том, что на Жругре невозможно летать! Я на нём полечу.

— Но мы же выяснили, что, пока в эту гору не подымешься, Жругру не бывать. У тебя противоречие между целью и средством.

До чего же эти демиурги проницательные и прямолинейные! Видят то, чего лучше бы не видеть, да ещё и говорят об этом, хотя лучше бы молчать, причём так говорят, что и надежды не оставляют, хотя лучше уж тогда как-то более обтекаемо выражаться, чтобы какие-то иллюзии сохранялись. И тем кого угодно из себя выведут.

— Нет противоречия, — процедила Навна, поглядывая на Яросвета исподлобья.

— То есть как нет, когда оно налицо? Вот погляди…

— Не стану ни на что глядеть. Я буду летать на Жругре; иначе и жить незачем. И власть будет выборной, потому что иначе словене перестанут быть людьми. То и другое вместе, и никак иначе. Ты понимаешь? То и другое вместе, они обязаны друг с другом совмещаться. А ты мне говоришь, что одно другому противоречит, что надо или от цели отречься или согласиться на единовластие. Но я же не могу сделать этот выбор, это выше моих сил! Я не могу выбрать из двух одно, мне то и другое совершенно необходимо — вот в чём дело. А значит… значит, нет между ними противоречия.

И тихо, но непреклонно уточнила:

— Ведь если оно есть, то весь мой мир рухнет и я растворюсь в хаосе. А значит, никакого противоречия нет — и точка. И нечего о нём говорить. И даже думать о нём нельзя.

До чего же эти соборицы упрямые! Умеют игнорировать даже очевиднейшие вещи, признание которых грозит разрушением соборному миру, — он же сгорит от лучей беспощадной истины, все его логические нестыковки вспыхнут. Достаточно вспомнить ту же Артемиду, которая запрещала грекам даже думать о создании общегреческой державы, хотя та была абсолютно необходима для сохранения греками первенства. И скатились к обочине истории — именно из-за этого. Правда, сохранились как народ. А если бы Артемида не запрещала, то… да кто его знает, тут даже демиургу не разобраться, задача с чрезмерным числом неизвестных, скрытых в глуби эллинской соборности. Может, тогда греческий народ достиг бы ещё большего могущества. А может, в самом деле погиб бы. Ну ладно, это уже прошлое, а вот сейчас что делать?

Яросвет чувствовал, а вернее — воочию видел, как рушится в прах то здание, которое он уже второе столетие возводит. Хотя Навна, в сущности, всего лишь повторила то, что он уже слышал от Ванды. Но той он не поверил. Потому что видел: да, она и рада бы приручить Жругра и взялась за это с вдохновением… но у неё готов путь к отходу, вот демиург и списал неудачу на недостаток у неё упорства. Но теперь ей вторит Навна, которая ни о каком запасном варианте никогда даже не помышляла. Да и сейчас не помышляет. Не говорит, что обойдётся без Жругра, а просто признаёт, что ничего не получилось, никак эту мысль не продолжая. И ждёт.

— Так что делать будем? — прервала молчание Навна.

Вот ведь как: будем. Провалила дело — и ожидает от него указаний, что им — им обоим, — дальше делать. Такая верная послушная помощница, которая, однако, не делает того, что обязана. Пожалуй, он должен бы, как положено демиургу, честно сказать, что другого пути к цели всё равно нет. Но вид у несостоявшейся Соборной Души был настолько несчастный, что Яросвет смог выдавить лишь два слова:

— Я подумаю.

На том и расстались. Навна от этого разговора почувствовала огромное облегчение. Бросила опостылевшее дело и впервые позволила себе основательно отдохнуть. За делами словен следила и старалась помочь, где возможно, но в гору лезть более не пыталась, о необходимости единовластия помалкивала. Но она не сдалась — мысль о капитуляции даже и мимо не пробегала. Наоборот, выговорившись, Навна ощутила удовлетворение от того, что столь добросовестно выполнила свою работу, разведала обрыв от и до, — и теперь была совершенно уверена, что демиург что-либо придумает. Земля добрая, а Яросвет умный, так что летать на Жругре я всё равно буду, — вот так примерно она рассуждала. Словом, прогуливалась под обрывом и мечтала, поглядывая вверх. Это ведь тоже одно из любимых её занятий, и отнюдь не столь бесполезное, как некоторым кажется.

#### Поворот к Ильменю


А Яросвету не до отдыха. Надо же её мечту как-то воплощать в жизнь.

Он разглядывал проблему со всех сторон и под всевозможными углами, но то и дело спотыкался о вопрос: а точно ли тот обрыв непреодолим? Тут надо ответить — да или нет, чтобы более к этому не возвращаться. Но как? Демиург ведь не может проверить, действительно ли для словен сейчас княжеская власть столь неприемлема. Да, ему ведомо, что подавляющее большинство против неё и на их стороне традиции. Но те немногие, что за единовластие, — люди, большей частью, умные и деятельные, и притом на их стороне обстановка, сама жизнь, настоятельно требующая установления твёрдого порядка. Могут ли они, опираясь на это, переломить настроения большинства — об этом Яросвет судил лишь предположительно. Ответ зависит от загадочной и нелогичной соборности: что она позволит, а что нет, — большой вопрос. Тут надо буквально читать души, в которых мы и я способны переплетаться самым непостижимым образом. Соборицы владеют этим искусством гораздо лучше всех прочих, в том числе демиургов. Но Навна пока не вполне соборица, так что, может, ей просто умения не хватило, а потом поднаберётся опыта и повернёт-таки соборность куда надо? Может и так.

Яросвет спросил себя: «Так ты веришь или нет, что у неё действительно нет ровным счётом никакой возможности забраться на этот обрыв? Ты ей вообще полностью доверяешь?»

Раньше как-то не было необходимости ставить этот вопрос ребром. Да, Яросвет Навне доверял, видя, сколь вдохновенно она рвётся к своей мечте. Но тогда не приходилось задаваться вопросом, есть ли какой-то предел этому доверию. А теперь от прямого ответа не уйти. И Яросвет поставил точку раз и навсегда: «Соборность — это её мир. Ей виднее, что там к чему. Пусть иногда ошибётся… допустим даже, что и сейчас ошибается, то есть в действительности забраться на обрыв всё-таки как-то можно. И что с того? Надо доверять ей полностью. Сказала, что нельзя туда залезть, — значит нельзя; принимаю это за истину. Если она не может идти по указанному пути — значит, путь указан неверно! Потому что правилен тот путь, который ведёт к цели — и притом по силам Навне».

Правда, вообще-то путь в будущее должен определять именно демиург. Больше некому. Соборицы сами не знают, что могут, а чего не могут, смело хватаются за непосильное и боятся посильного, для них что ближе — то и крупнее, а что приятнее — то и правильнее, и вообще, на их насквозь субъективных суждениях нельзя построить разумную стратегию. Выбрал верный путь — и вперёд; не справляется помощница — ищи замену. Но мало ли что у других демиургов принято. Демиурги больше равняются на волю Земли (как её каждый из них понимает), чем друг на друга, они ведь существа не соборные. И искать замену Навне Яросвет никогда не будет. Их союз вечен. Русская диада. Включив в себя Дингру и Жругра, станет тетрадой — и тогда будет действительно в сборе, наберёт полную силу. Каросса отвечает за физическое сохранение народа, соборица — за воспитание, демиург — за единство народа с Землёй, уицраор — за способность народа при надобности превращаться в единый кулак.


Теперь в глазах Яросвета эпопея со штурмом горы стала смотреться иначе. Получается, Навна свою задачу выполнила. Она сделала что могла: тщательно произвела разведку этой горы и с точностью выяснила, что прямо на неё не подняться. По крайней мере, лично ей сейчас туда не подняться — но эта оговорка сути не меняет. А значит, надо искать обход, как-то сбоку подобраться к той вершине.

Едва Яросвет пришёл к такому решению, как обстановка стала быстро проясняться. В чём там загвоздка? В том противоречии, о котором, по словам Навны, ни говорить, ни думать нельзя. Ну, говорить Яросвет и не собирается, а вот думать о нём стал ещё больше, прямо-таки вперился в него взглядом, чтобы прожечь насквозь, до голой истины. И сжечь это противоречие. Привести реальность в соответствие с логикой Навны.

Под таким углом зрения он заново изучил результаты их неудавшегося эксперимента. И решил: сначала каросса — и лишь потом уицраор. Словене отвергают твёрдую власть потому, что не могут удержать её в узде, страшатся порабощения ею, а это просто по причине слабости словенской общности. Словене не побоятся обзавестись сильной властью, когда станут многочисленным сплочённым народом. Для чего нужен относительный мир. А обеспечить его без уицраора можно, не иначе как уйдя подальше от самых опасных врагов, для чего следует надолго отступить в северные леса. Собственно, такая мысль у Яросвета и раньше не раз мелькала, но он её не развивал, пока надеялся, что Навна поднимется в гору прямым путём. А теперь оставался только такой обход.

Но не забудет ли о Поле этот народ, родившийся вдалеке от него? Нет, с такой Соборной Душой вовек не забудет. Она же душу спалит всякому, кто попробует забыть.

Противоречие, в неразрешимости которого он так долго пытался убедить подругу, вспыхнуло и разлетелось пеплом. Вот ведь сколь верной может оказаться логика Соборных Душ, если взглянуть на неё под нужным углом да ещё ей и подыграть. Упёрлась Навна на том, что нет того противоречия, — и его уже и действительно как не бывало. Конечно, это вообще-то неправильно — заставлять демиурга подгонять истину под мнение. Но Навна же упёрлась потому, что ей действительно было некуда отступать, — а такое уточнение меняет всё в корне.

С тех пор Яросвет принялся внушать вождям словен, сколь хорошим тылом для войны с хазарами могут стать северные леса (тем более что в них, а именно вокруг Ильменя, по впадающим в него рекам и Волхову, давно уже жили славяне). Некоторые прислушались, и часть словен переселилась туда. Навна не придала этому большого значения — не впервые же уставшие от борьбы за Поле люди уходят подальше от него. А эти словене обжились на Ильмене, сплотили вокруг себя здешних славян. И родилась новая каросса Дингра. И с надеждой поглядывала в небо.

И тогда Яросвет подарил её Навне.


### Часть шестая. ИЛЬМЕНСКАЯ БОГИНЯ


#### Нянька


Приземлившись у Ильменя, Навна скоро в полной мере прочувствовала, каково нянчить новорожденную кароссу. Дингра росла еле-еле и вечно болела. А почему?

Здоровье кароссы прямо зависит от состояния связанной с нею кровнородственной общности — племени или народа. Если люди ценят родство, каждый заботится о своих детях, все держатся друг за друга и готовы дружно отражать угрозы — тогда каросса сильна и здорова. Но как обеспечить Дингре такие условия?

Яросвет намерен на несколько десятилетий приглушить войну с хазарами и в относительно мирной обстановке под защитой северных лесов спокойно вырастить Русь. Тут каросса окрепнет.

Но Дингра не просто каросса; она как бы дочка Святогора, а потому самой своей судьбой привязана к Полю намертво (о чём говорилось в главе «Точка опоры»). Словене держатся друг за друга именно для того, чтобы вместе сражаться за Поле; стоит им отказаться от этой цели, как словенская общность распадётся — и её каросса умрёт.

Правда, новая стратегия Яросвета предполагает не отказ от борьбы за Поле, а всего лишь большую отсрочку решительного наступления. Но поди объясни это людям в земном мире. Земная жизнь коротка и хочется достичь желаемого быстро, а указываемый Яросветом путь — долгий, конца не видать, отчего он выглядит как ведущий в никуда. Откладывание цели на отдалённое будущее воспринимается людьми почти так же, как открытый отказ от неё. Почти все словене полагали, что должны выбирать одно из двух — продолжать войну за Поле без перерыва или прекратить её раз и навсегда, — только эти два варианта понятны обычному человеку. Но для Дингры тут получается выбор из двух смертей.

У словен испокон веку мечта о возвращении Поля и вытекающая отсюда идея славянского единства — нечто само собой разумеющееся, основа мировоззрения. Те, кто отбрасывал эту мечту, по сути переставали быть словенами, шарахались от самого этого имени как от опасного клейма, накладывающего на них непосильное бремя борьбы за Поле. К примеру, если расселились они по Мсте, то это просто мстяне, а если по Шелони, то просто шелоняне, и тому подобное. Словене, отказавшиеся от запечатлённой в самом их имени объединяющей идеи, начинали рассыпаться на живущие сугубо местными интересами племена, которых более ничто не связывало. Ежели так дальше покатится, словен не останется вовсе и Дингра умрёт, растворится в северных лесах, будут на её месте несколько мелких племенных каросс, которым Навна не нужна — как и они ей.

Противостояли такому распаду истинные словене — почитатели Святогора. Но, защищая Дингру от одной угрозы, они создавали другую. Ильмень в их понимании — не более чем очередной тыл для войны с хазарами. Мало-мальски тут закрепились — и вновь занялись набегами на юг, всё надеясь разжечь всеобщее антихазарское восстание. На серьёзное обустройство ильменского гнезда у них не оставалось ни времени, ни сил. Не слишком беспокоило их и то, что выведенные из себя хазары постараются в конце концов добраться до этого гнезда через все леса и болота, чтобы его разорить. Разорят — в другое место уйдём, и все дела. Это ясно, образ мыслей настоящих словен Навне с детства известен, она и сама жаждет немедля оторвать голову Хазаору. Но у неё Дингра на руках — а этот заморыш никуда уйти не сможет, при разгроме ильменского гнезда погибнет неминуемо.

Яросвет понимает: приостановить войну против Хазарии — значит лишить словенскую общность смысла существования. Никакой Руси словене тогда строить не будут, просто рассыплются на мстян, шелонян и прочие племена. Обустройство Руси на севере может вестись только в увязке с войной за Поле. Поэтому прерывать войну Яросвет не собирался. Вместо этого он всего лишь внушал словенам другую стратегию: строим в северных лесах Русь как надёжный тыл, опираясь на который наступаем на Поле постепенно. Для начала надо взять в свои руки Низовскую землю (так тогда именовали Волго-Окское междуречье с окрестностями). Через неё пролегал кратчайший путь между Ильменской землёй и Полем. Низовские племена находились в зависимости от Хазарии. Словене очень хотели выдавить хазар оттуда, но не могли — сил не хватает, да и те нацелены большей частью не сюда, а прямо на Поле. А Яросвет предлагает сосредоточиться именно на Низовской земле — не потому, что её так уж срочно надо подчинить, а потому, что у словен должна быть какая-то общая цель.

Спору нет, стратегия Яросвета смотрится скромно рядом с залихватским планом Святогора, отчего её непросто донести до людей — но всё-таки можно. Навна уверена, что сможет вдохновить ею словен — а сама уже вдохновилась под завязку. На сей раз указанный Яросветом путь выглядит преодолимым, воспринимается как тяжёлый подъём в гору — но хотя бы не как карабканье на отвесный обрыв; вместо беспрерывных падений — медленное, но неуклонное продвижение вверх; что достигнуто — уже не теряется. Спасение Дингры в одном — продолжать наступление на Поле таким образом, чтобы ильменское гнездо при этом не хирело и тем более не оказывалось под угрозой разгрома, а процветало. Только так устраняются вышеописанные угрозы Дингре, только так и можно поставить её на ноги.

Вот какие у няньки Навны заботы, не говоря уж о множестве более мелких.

#### Идеальный теремок


Надёжнее всего Дингру защитит новый теремок — и Навна занимается его возведением. А он совершенно необычен… хотя в каком-то смысле знаком ей с раннего детства. Тот самый идеальный теремок, который светящимся призраком порой маячил за её настоящими, богатырскими теремками.

Строго говоря, называть его идеальным неточно. Идеальный теремок — тот, в котором вообще всё совершенно; а так в жизни не бывает; он — лишь ориентир, двигаться к которому можно до бесконечности. Но Навна привыкла называть идеальным теремок, в котором выполнено хотя бы самое главное для неё условие — там она может учить людей прежде всего просто жить дружно, а не воевать с кем-то. Да, когда-нибудь такой теремок станет реальностью, и тогда место идеала займёт нечто ещё более прекрасное, но сейчас о подобном даже и не думается. Так что пока идеальный теремок для Навны — именно этот.

Его образ стал в её сознании быстро проясняться, едва она очутилась на Ильмене и мало-мальски освоилась в обстановке. И едва он приобрёл достаточно ясные очертания, едва она поверила, что он действительно будет, как загорелась этой мечтой. И от этого жара испарился прежний теремок, к тому времени и так почти развалившийся. Ведь он предназначался для воспитания Русомира способным действовать в согласии со Жругром — и утратил смысл, когда выяснилось, что никакой уицраор в близком будущем не требуется.

На севере нет врагов столь опасных, чтобы борьба с ними поглощала все силы, а от Хазарии Русь достаточно защищена лесами, и главная угроза — внутренние непорядки. Так что главное условия для счастья — жить дружно. И самые полезные люди сейчас — те, кто может всех понять и всех примирить. Значит, и детей надо воспитывать именно такими — а посему и теремок Навны должен быть тот, идеальный.

Вот и мечется Навна между обязанностями няньки, озабоченной тем, как бы новорожденная кароссочка вовсе не умерла, и находящимся пока в будущем чудесным теремком — подолгу внимательно его разглядывает, снаружи и изнутри, во всех ракурсах.

А когда изучила досконально, скатилась в раннее детство и принялась медленно подниматься оттуда к современности, придирчиво осматривая свои теремки, отмечая их недостатки. Такие походы по своей биографии она и раньше предпринимала многократно — но как бы в полутьме, многого не различая. А на сей раз идёт со светильником, роль которого выполняет образ идеального теремка. Иначе говоря: поскольку Навна уже неплохо знает, что представляет собой идеальный теремок, то может сравнивать с ним все свои былые теремки, выявлять их отличия от идеала.

Сейчас она иначе воспринимает то внезапное появление первого теремка на отцовском щите. Нет, не из ниоткуда он возник. На самом деле она его давно уже понемногу строила… материал для строительства припасала, во всяком случае, — то есть свои педагогические навыки. И для того, чтобы ощутить себя мудрой наставницей в собственном теремке, ей не хватало лишь одного, зато очень важного — целостного представления о мире. Пусть самого упрощённого — но целостного, — чтобы могла рассказывать детям не просто о том о сём, а о мире вообще. А такого представления быть не может, если не знаешь о центре мира, каковым является Поле, и о том, как мы туда вернёмся. Вот почему она попросила отца рассказать об этом. И нынешняя Навна, насквозь видя Навну тогдашнюю, знает: та подсознательно ожидала узреть на щите не какой-то иной, а непременно идеальный теремок. Потому что именно его и строила. Главная идея, которую Навна всячески — словами и личным примером — внушала младшим, состояла в том, что надо всегда во всём друг другу помогать и более всего уважать тех, кто помогает другим лучше всех. А это ключевая идея именно идеального теремка. К нему Навна шла. А вместо него обнаружила на щите другой, богатырский. Почему?

«Надо же просто помогать своим — и всё будет хорошо…» — «Да, этого достаточно, если никто со стороны не мешает. А нам обры мешают. Покончим с ними — тогда и заживём как хочется». Ну какой идеальный теремок после того, как Навна эту горькую истину усвоила?

Да и то сказать — а какой ещё теремок, кроме богатырского, мог появиться на щите? Будь жизнь такова, что в неё впишется идеальный теремок, отец наверняка показывал бы устройство мира не на щите, а на чём-то, к войне отношения не имеющем. Но у словен кругом оружие, без него никуда, так что и о круге земном естественно рассказывать, используя щит как наглядное пособие.

Вот так в десять лет Навна поселилась в богатырском теремке, а тот идеальный укрылся в глубине её души. И высунуться не мог. Навна была слишком занята тем теремком, который есть, чтобы всерьёз пытаться разглядеть образцовый. Ну а потом тот запрятался ещё глубже — второй теремок плотно его закрыл вплоть до конца земной жизни Навны.

И в мире ином не легче. Первый её небесный теремок — средство воскрешения брата и сестёр, — тут уж не до размышлений о высшем идеале, лишь бы своих на небо втащить. Правда, идеальный теремок выглянул было из надсознания Навны, когда после воскрешения брата она узнала, как на самом деле будет обеспечиваться послушность Жругра. Но ненадолго — сверкнул мечтой о восхитительном, но очень далёком будущем, — и опять в своё укрытие.

И когда возвела четвёртый теремок, призванный влиять уже и на земной мир, — какую главнейшую идею он туда излучал? Объединиться вокруг общеславянской власти, чтобы отвоевать Поле. Мало того, что и этот теремок богатырский, так он ещё и единовластие проповедует, то есть стал ещё ближе к суровой реальности и ещё дальше от совершенства.

И сколь бы ни различались теремки, которые у Навны уже были, одно оставалось неизменным — их облик в огромной мере определялся близостью захваченного врагами Поля. Тяготение грозного Поля искажало образ теремка, отрывало его от идеала; вечно находящийся под угрозой теремок поневоле делался ориентированным на войну. Конечно, настоящее решение известно: взять Поле в свои руки, обеспечить мир — после чего Навна и сможет спокойно строить такой теремок, о каком мечтает. Но не получается же.


И вот новый поворот дела — первоначальная Русь на севере и без Жругра, с прицелом на то, чтобы Поле отвоевать потом. Конечно, это совсем не то же, что мирно жить в самом Поле, — но попробовать построить идеальный теремок можно и в таких условиях. Да, очень трудно — но раньше ведь и вовсе было невозможно.

#### Будущее


Навна не как-то беспочвенно мечтает — нет, она строит в воображении сказку, которую намерена сделать былью, — а потому от реальности не слишком отрывается, опасаясь выдумать что-нибудь невыполнимое. Беспрерывно летает из яви в вожделенную будущую Русь и обратно, прокладывая дорогу между ними. То, что есть, в её мыслях просветляется и превращается в то, что будет. Придаток словенской дружины превращается в настоящий самодостаточный народ, у которого принято своих детей растить, а не восполнять потери за счёт пришельцев. Как отец Навне когда-то говорил: «Я где-то там воюю, ты дома спокойно детей растишь — вот так должно быть». Ей самой это не удалось, зато теперь она подарит такую возможность другим.

Много чего надо там обдумывать, но ключевая задача — превратить Русомира в надёжного посредника между Соборной Душой и народом. Мешает этому многое.

Например, мешает уже то, что народ и его идеал — в разных мирах. Русомир может прямо общаться с Навной, земной человек — нет. Однако если Русомир уяснил мысль Навны, то это понимание передаётся и людям — в той мере, в какой те близки к народному идеалу. А значит, даже не слыша Соборную Душу, они поймут, чего она от них хочет. Так что сама по себе стена между мирами не столь уж непроницаема.

Другая препона — та самая, о которую разбился прежний план Яросвета, — словене не допускают и мысли об установлении княжеской власти, хотя без той хазар не победить. Но ныне вопрос о единовластии попросту отложен до той поры, когда обретёт актуальность. Пока же в разговорах с Русомиром Навна обозначает дальние планы очень обобщённо: наберёмся сил — отберём у хазар Поле; про уицраора не упоминает — и Русомир понимает это так, что тот не потребуется; да и вообще гораздо более озабочен ближайшим будущим. Конечно, при таком подходе единомыслие между Навной и Русомиром оказывается весьма ограниченным — ведь по-настоящему понять Навну можно, не иначе как уяснив, что такое русская тетрада, кто в ней с кем как связан (в том числе и Жругр — хоть его пока нет, но будет же) и как тетрада вписана в весь мир Земли, в Земоград. Получается, у Русомира установилось взаимопонимание с Навной, как бы вытащенной из тетрады. Но пока так сгодится.

Не эти преграды главные, а та, что вытекает из узости мышления обычного словенина. Для Навны вся Русь — своя, все на Руси — свои, она за каждого переживает, каждому жаждет помочь. А обычный земной человек смотрит на мир из своего дома, для него свои — прежде всего семья, заботы о которой способны придавить всё остальное. Словом, он руководствуется логикой Дингры (а то и Лилит, что гораздо хуже). Бездумно помогает более родному против менее родного — и возникают распри, в том числе с убийствами. И как эти раздоры улаживать?

В общем виде это Навне ведомо аж с раннего детства — она сама уже тогда таким миротворчеством постоянно занималась, — естественно, в отношении тех, кто ещё младше. И очень рано уяснила: главное — иметь целостное представление о своём мире. Конечно, такая глубокомысленная формулировка Навне тогда в голову не приходила — но и без того суть была ясна. Дети, которые вокруг неё вертелись, — в основном одни и те же, это довольно замкнутый мир, где всё взаимосвязано, а значит — его можно изучить как целое. И Навна в самом деле знала своих подопечных досконально — кто чем хорош, а чем плох, в каких отношениях каждый с каждым находится и так далее. И когда они ссорились, она принимала решение (руководствуясь то логикой, то интуицией, а чаще — тем и другим сразу) с учётом всего этого. И потому умела улаживать ссоры с мастерством, поражавшим старших (не младших — они воспринимали её способность к миротворчеству как саму собой разумеющуюся). Так что Навна с раннего детства знала, что значит управлять собственным населённым миром. И теперь смотрела на ту детвору как на прообраз Руси, которая скоро станет явью. Конечно, теперь ей придётся управляться не с дюжиной-другой детей, а с тысячами взрослых, — но и сама она уже не ребёнок. А суть дела та же: любые раздоры надо разрешать, руководствуясь целостным представлением о Руси, поддерживать мир в своём мире, видя его как единый организм, чувствуя его состояние здоровья, глядя на любую распрю как на болезнь Руси. Получается, не совсем уж новым делом Навна сейчас занималась, вовсю применяла свой детский опыт, подгоняла его к современности. И потому видела обстановку весьма предметно. Не без идеализации, конечно; всё-таки будущая Русь виделась ей заметно лучше, чем могла стать в действительности; но в общем картина получалась адекватная.

И главная беда не составляла для Навны тайны: несоответствие между обширностью Руси и кругозором обычного человека. Безусловно, тот в общем виде знает, как следует себя вести. Сознаёт, что может сохранить унаследованное от родителей и передать детям, лишь если окружающие признают, что это именно его отчина, и в случае чего помогут ему отстоять её от любых посягательств. Естественно, на основе взаимности — чтобы быть уверенным в том, что тебе в случае чего помогут, сам будь всегда готов помочь другим — даже рискуя жизнью. В основном тут всё строится на родстве — попавшему в беду помогают ближайшие родственники, если не справятся — то более отдалённые, и получается система взаимопомощи, охватывающая весь народ. Она решает множество проблем — но порой сама их создаёт. Двое поссорились, каждому на помощь спешит его родня — и образуются две многочисленные враждующие группировки, распря между которыми напоминает настоящую войну. Тут уже обычному человеку не разобраться, он не может воспринимать Русь во всей её целостности, а потому найти выход из столь обширного и сложного конфликта. А значит, решать за всех должны мудрейшие люди Руси, способные охватить её всю мысленным взором и найти способ излечения её от распри. Но хорошо, решение они найдут — а враждующие признают его верным? Только в том случае, если считают тех людей лучшими, имеющими право разрешать чужие споры. Лучшими — значит ближайшими к народному идеалу, Русомиру. А значит, его высшее качество — умение разрешать распри даже общерусского масштаба; кто это умеет — тот и стоит выше всех в глазах народа.

Справятся такие ближайшие к народному идеалу люди с поддержанием мира на Руси? Должны справляться. В то, что такое возможно, Навна в глубине души верила всегда. И теперь, когда на весь народ смотрит как на собственных детей, старается достичь того, чтобы любые распри пресекались именно так. Тогда для поддержания порядка даже и власть не нужна.


Вот так Навна время от времени наведывается в будущее — то по делу, то просто зарядиться вдохновением. Как всё прекрасно… правда, пока лишь здесь, в светлом будущем — но для Навны оно гораздо ближе к реальности, чем к небытию.

#### Земные навны


Навна спускается в явь, неся с собой сияющий образ грядущего и горя желанием поделиться им со словенами. Святогор не впускает её в их души — она не унывает: не признают меня словене — начну со словенок. Но и те не особо ей внимают. Так что Навна идёт путём долгим, зато верным и для неё самым доступным: воспитывает в земном мире себе подобных прямо с раннего детства. Видит девочку, которая её мало-мальски понимает, — и уже не отходит от неё всю жизнь, просветляет, как только это вообще возможно сквозь стену между небом и землёй (проще всего — через сны), показывает будущую Русь, где нет страха за будущее и где достаточно жить дружно, чтобы жить счастливо.

Вот чем Навна большей частью занята, вдохновенно и изобретательно, не зная ни минуты покоя, находя всё новых учениц, и действует год от году успешнее. Лет через двадцать после приземления на Ильмене уже удовлетворённо отмечает:

— Пусть меня самой в том мире нет, но зато там другие навны, в каждой себя узнаю. Не так их пока много, но лиха беда начало. И у каждой теремок, и у некоторых уже свои дети, и эти дети вырастут какими надо. Так что я точно туда возвращаюсь, не смог меня Кощей заточить на небесах навеки.

Они очень разные, эти земные навны, — во всяком случае, для самой их наставницы каждая неповторима. Но одно у них общее — вера и в замысел Святогора и в будущую счастливую Русь. Сама Навна, разумеется, знает, что не бывать счастливой жизни там, где властвует Святогор, но старается пока не сталкивать с ним мечту, которую внушает своим воспитанницам, — не время ещё. А потому они верят, что Русь скоро уничтожит Хазарию, сама большому риску не подвергаясь. И живут уже в двух мирах. Один — окружающий их привычный мир, в котором мы то ли скоро вернёмся в Поле, то ли все будем истреблены хазарами. Другой — надёжно ограждённая от всех врагов Русь. Святогору верят потому, что ему не верить — родителей (да и вообще старших) не уважать, Навне — потому, что рисуемая ею картина слишком прекрасна, чтобы быть ложью.

Так с россыпью теремков Навна возвращалась в наш мир. Вернее, делала очередной шаг по этому пути. Когда обосновалась на Ильмене и обзавелась кароссой — тщедушной, но живой, — первый шаг. Теперь земные навны принесли образ будущей Руси в мир дольний — ещё шаг. Замена Святогора Русомиром станет последним, решающим шагом, окончательным возвращением. А пока собственный теремок Навны по-прежнему невидим земным словенам, они равняются на свой старый идеал. В этом смысле русская богиня тогда всё ещё парила в безвестных высотах, как то изобразил Даниил Андреев в поэме «Навна». Не могла коснуться земного впервые — в качестве Соборной Души. Во всяком случае, коснуться столь ощутимо, чтобы заменить народный идеал.

Пока образ Руси всего лишь занимает какую-то нишу в душе земной навны, он может уживаться с обитающим в другой части души Святогором, избегать встреч с ним. Но когда ученица Навны выросла и мыслит по-взрослому, и должна уже заботиться о своих детях, то её отношение к словенскому идеалу начинает меняться — слишком уж часто он мешает.

Сначала земным навнам кажется, что Святогор их должен понимать, они же к нему со всей душой: тебе нужны богатыри — мы их родим и вырастим, мы сами того и желаем, но наши теремки должны быть надёжно защищены — они того заслуживают! Естественно, земные навны говорят подобное не самому Святогору, а тем, кто на него равняется, — своим мужьям, сыновьям, братьям. Да и не так обобщённо высказываются, а напоминают о всяческих частностях. Сначала о мелких — вроде того, что пора крышу у дома починить, потом порой уже и о крупных — что засеки, сделанные на случай нападения хазар, прохудились, а с соседними чудскими племенами мира нет. Да мало ли о чём ещё — на Ильмене навалом всяческого неустроя именно из-за вечного пренебрежения словенской дружины к своему тылу; дружина дома не столько работает, сколько отдыхает от предыдущей войны и готовится к войне следующей. Но такие привычные непорядки выглядят нетерпимыми с точки зрения земных навн, которые смеют требовать небывалого — права растить своих детей в благополучии и безопасности. А самое главное — уверены, что все должны помогать всем своим. А вот это уже явная ересь. Святогор знает: как только все начнут думать не о Поле, а друг о друге, как только каждого начнут оценивать по пользе, которую он приносит своим ближним, так сразу возникнет вопрос: а для чего нужна эта дружина, которая не только не заботится об ильменском гнезде, но и ставит его под удар? И зачем, следовательно, сам Святогор?

Мало-помалу земные навны осознают, что они, оказывается, идеалистки, а на деле стратегия Святогора и нормальная человеческая жизнь попросту несовместимы. А значит, всё кончится или разгромом гнезда хазарами или рассыпанием словен на племена мстян-шелонян. И приходит страх — а он заставляет объединяться. Как ни занята каждая ученица Навны своим теремком, но страх за теремки объединяет их всех. Боятся полного прирастания словен к северным лесам, забвения Поля, — тогда такие теремки станут ненужными, богатыри — смешными. И боятся Святогора — он может довести до того, что все теремки в одночасье развеются пеплом; ему такое не впервой. По мере того, как земные навны находят друг друга, общаются и сознают свою значимость, в виде их общего мнения — всё более определённого и всё смелее выражаемого — правда Навны прорывается в земной мир уже без недомолвок, и всё очевиднее её враждебность Святогору. И рядом с ним всё отчётливее прорисовывается другой идеал — вроде схожий, но добрый, который никогда не принесёт теремки в жертву чему бы то ни было. Правда, такого вроде быть не может, потому что никогда не было, — и пока земные навны не могут его ясно разглядеть и заменить им в своих теремках привычного Святогора. Они же очень чтят традиции (ведь те — не от кого-то, а от родителей) и самостоятельно вводить новшества не помышляют. Но хотя бы подсознательно уже готовы пойти за тем, кто сумеет ясно обозначить новый идеал. Кто? Тут Навна переключает основное внимание со своих питомиц на их подрастающих сыновей. Ищет среди них того, кто способен первым понять замысел Яросвета. И наконец останавливает выбор на Волхе.

#### Волх


Волх — сын одной из лучших воспитанниц Навны. Сначала его видение будущего таково же, каково оно с детства было у самих Яросвета и Навны: мы непременно скоро вернёмся в Поле — мы все, весь наш народ. Взрослея, Волх осознаёт, что Святогор ведёт нас не в Поле, а к гибели. И делает вывод: надо пока оставить хазар в покое, заняться обустройством своей страны — вот станет Русь сильной, тогда, пусть очень нескоро, раздавит Хазарию.

Так Волх уяснил замысел Яросвета — но отнюдь не полностью. К примеру, он смешивал ближайшую цель с конечной, предполагал, что мирное развитие Руси само по себе со временем сделает её сильнее Хазарии, не понимал, что потом понадобится ещё установление княжеской власти. Но тут — отдалённое будущее, то есть пока — вопрос чисто теоретический. Подобные заблуждения Волха мало заботили Яросвета и Навну; по-настоящему русские боги обеспокоены другим: Волх не понимает, что останавливать войну нельзя.

Волх вырвался из соборного мира словен и теперь смотрит на него извне. А потому видит то, чего никто из словен не видит, — и не видит того, что видят все. Он поднялся над общим мнением — но оказался вне этой соборной общности, его я выпало из словенского мы, утрачено взаимопонимание с народом. И у отца Навны такое было, и у Яросвета — не только в земной жизни, но даже и в небесной. Разница в том, что они пытались убедить словен принять княжескую власть, а Волх — прекратить войну; а общее то, что убеждали людей в том, с чем те всё равно не согласятся. А если уж сам демиург может столь долго ошибаться в таком запутанном вопросе, то земной человек, даже умнейший, — и подавно.

Но сейчас хотя бы сам Яросвет знает решение, и проблема сводится к недопониманию его Волхом — что поправимо.


Навна время от времени просвещает Волха посредством снов. Разумеется, он далеко не всё понимает и уж тем более не всё помнит, проснувшись; но польза всё-таки есть.

Однажды во сне Волх идёт к Руси — та сияет где-то далеко впереди, к ней надо всем народом прорубать дорогу сквозь непроходимые дебри. Но здесь почему-то как бы два народа, хотя те и другие — словене. Один народ — тёмного цвета, поскольку мысли его заняты лишь войной с хазарами. Другой — светлый, настроенный мирно обживаться на севере. Волх, естественно, направляется ко второму, чтобы повести его к Руси. И тут появляется Навна:

— Этот народ не просто светлый, а вовсе прозрачный, потому что вымышленный; какой от него прок? А другой — он лишь рядом с этим призраком выглядит тёмным, а вообще там люди как люди. Ну да, они не совсем таковы, как тебе хочется, но — это именно те словене, какие есть. Так что повернись к ним.

Однако Волх не желает отказываться от «своего» народа:

— Почему же он выдуманный?

— Тебе очень хочется, чтобы словене были именно таковы, — вот такими они тебе и видятся. Не понимаешь тот народ, какой есть, — и выдумываешь вместо него нечто несусветное. И к чему придёшь? Вот погляди на Святогора…

Тут поодаль обнаружился Святогор, во главе ещё одного призрачного словенского народа пытающийся пробиться через некий дремучий лес — но безуспешно: лес — настоящий, он призрачным топорам не поддаётся. Навна пояснила:

— Это тот словенский народ, который существует лишь в воображении Святогора и который в действительности ничего достичь не может.

— Конечно, — охотно подхватил Волх. — Святогор выдумал народ, которому своих детей растить не обязательно, потому что потери якобы можно восполнять пришельцами со стороны. Ясно, что это чушь; пришельцы же не по-нашему воспитаны. Такого народа вообще не бывает — разве что в бреднях Святогора.

— Но если поглубже вдуматься — а откуда эти бредни? Разве Святогору самому не лучше было бы, пополняйся словенская дружина людьми, для которых он — кумир с детства?

— Так для этого нужно, чтобы дети росли в безопасности, а Святогор никого надёжно защитить не может.

— Верно. Тот народ, какой есть, Святогора не устраивает — и он вымыслил ему замену. Да, Святогора ты верно раскусил и разоблачил… но ты сам грешишь тем же — с народом понимания найти не можешь, вот и выдумываешь вместо него что-то своё, приписываешь народы черты, которых у него нет.

— И в чём моя выдумка?

— Ты думаешь, словене способны взяться за мирное обустройство Руси с таким же рвением, с каким сейчас воюют против хазар. Но война за Поле — стержень словенской души, выдерни его — душа рассыплется. Если просто остановить войну, словене перестанут держаться друг за друга, распадутся на мелкие племена — и никакой Руси не получится.

— Но нужен мир!

— Я-то понимаю, что нужен, только мы этого не поймём.

— Просто я пока плохо объясняю; ничего, найду доводы, которые подействуют.

— Не найдёшь — их просто нет.

И Навна объяснила Волху стратегию Яросвета во всей её полноте; самое главное — как именно заменить Святогора Русомиром:

— Не надо слишком бранить Святогора. Русомир — не его отрицание, а преображённый Святогор. Русомир не отвергает цель Святогора, а действительно способен её достичь, тогда как Святогор будет топтаться вокруг неё до бесконечности. И это надо доказать делом — вот для чего нам сейчас Низовская земля.

— Конечно, лучше не спеша наступать на Низовскую землю, чем бессмысленно ломиться прямо в Поле… но жить пока вообще мирно — ещё лучше.

— Лучше… так, опять же, мы не поймём. Я же не спорю, что вообще-то ты прав. Но, начав думать обо всех, ты перестал думать вместе со всеми, на одном языке со всеми, — и тебя не понимают. Так нельзя. Повернись к тому народу, который есть.


Но пока ни во сне, ни наяву Волх не мог повернуться от выдуманного народа к настоящему. Чего-то не хватало. Однако вскоре это что-то случилось.

#### Возвращение


Ильменское гнездо становилось всё сильнее и многолюднее, а дружины, временами вылетавшие из него к Полю, жалили хазар всё больнее. И хазары задумывались о том, как пробиться-таки к этому — с их точки зрения — разбойничьему логову и уничтожить его. Наконец — почти через полвека после приземления Навны на Ильмене — они начали большую войну. Известие об этом вызвало среди ильменцев смуту. Мстяне, шелоняне и прочие обвиняют настоящих словен, что те накликали беду, и подумывают, не перекинуться ли ради спасения на сторону хазар. А многие из настоящих словен, видя такой поворот дела, уже помышляют уйти отсюда ещё куда-нибудь. Что ж, дружина налегке уйдёт, а её неповоротливый семейный обоз хазары точно догонят. И Хазаор убьёт Дингру.

Навна в ужасе наблюдала, как к её подопечной ползёт похожий на гигантского паука Хазаор со стеклянными глазищами. Перед ней стояли жуткие воспоминания из земной жизни, пожирающий тогдашнюю Дингру Кощей.

— Сейчас ты достучишься до Волха, — сказал ей Яросвет. — Я уже внушил ему что мог, а сейчас он поймёт, что ему не хватает не каких-то новых гениальных идей, а самой обычной соборности с тобой и народом. Поймёт — ему деваться некуда.

В самом деле, видя Русь на грани гибели, Волх и на себя глянул очень критически. Вот когда кудесник премудрый, размышляя о том, быть ли теперь ильменскому гнезду словен явью или небылью, признал, что без помощи свыше не справится, и погрузил пронзительный взор в небеса в поисках опоры. И различил наконец в синем небе синие глаза Навны, полные страха и тоже умоляющие о помощи. И вдруг понял, что это она — его Соборная Душа.

— Волх, ты меня узнаёшь? — спросила она.

Он не может ничего ответить: словно его же мать с неба глядит, а сам он вернулся в детство. Навна ответа и не дожидается:

— Вот у неё и спроси. И внимательнее её слушай — как в детстве. Ведь в чём-то очень важном она тебя и до сих пор умнее.

Спросил. А мать сказала:

— Мы никогда не согласимся оставить хазар в покое даже ненадолго. Хорошо это или плохо — судить не берусь, но такие уж мы есть, нас не переделать.

Подобное Волх слышал от неё множество раз на все лады — но лишь теперь вдруг понял: а ведь точно не переделать, он зря старается. Убедить словен хоть на время прекратить войну с хазарами — дело не просто тяжёлое, как он доселе считал, а абсолютно безнадёжное. Тут аксиомы соборности, а она здравому смыслу вовек не уступит. Волх признал свою неправоту, перестал ломиться в эту стену. Понял: время подняться над предрассудками народа — и время прислушаться к народу; сейчас второе. И разглядел настоящий план Яросвета.


Волх сказал тем, на чьё понимание рассчитывал:

— Не надо никуда бежать, надо встать здесь насмерть.

— Так всякие шелоняне нас предадут, тогда все тут пропадём, — возразили ему.

— Но они по-своему правы. Мы довели дело до такой напасти, а теперь драпанём куда-нибудь, а тем же шелонянам за всё отдуваться. Ведь они думают сговориться с хазарами именно потому, что уверены: мы за ильменское гнездо биться до последнего не будем.

— Не будем. Если дело поворачивается столь скверно, надо выводить дружину из под удара, а то кто потом будет воевать с хазарами, если она сейчас погибнет? И в старину так в подобных случаях делали.

— Но в старину у словен не бывало такого большого и обжитого гнезда, как это. Здесь подрастает великое войско, только оно не готово к бою — кому год, кому пять, кому десять. Как же можно бросить его в пасть хазарам?

Все задумались. Ведь истинные последователи Святогора подумывали о бегстве вовсе не из трусости, а потому, что от веку привыкли: если дело совсем худо — надо сберечь самое ценное, то есть словенскую дружину, а её семейный придаток не так важен. То, что придаток этот под прикрытием северных лесов необычайно разросся и терять его очень жалко, — такие мысли мелькали у многих, но сделать из этого радикальный, меняющий всю картину мира вывод никто не мог — кому ума не хватало, кому смелости. А теперь никто не мог возразить Волху, все молча глядели то на него, то друг на друга, стараясь привести в порядок свои запутавшиеся мысли.

— Но ты же раньше говорил, — припомнил Волху кто-то, — что надо вовсе оставить в покое хазар. А сейчас не подводишь ли окольным путём к тому, что надо заключить с ними мир навеки?

— Нет, не подвожу. Я был неправ. Надо воевать с хазарами без остановки, пока их не уничтожим, больше я никогда с этим спорить не стану. Только воевать надо иначе.

— Как?

— Раз и навсегда уясним, что отступать нам некуда — здесь не просто очередное гнездо, которое можно сменить, а наша страна, Русь, которую мы обязаны спасти. Пусть даже наша нынешняя дружина погибнет, защищая её, лишь бы уцелело войско, которое на Руси растёт.

Представление о Руси уже было — в основном благодаря земным навнам и их детям — весьма распространено среди словен, но оставалось как бы оторванным от реальности, висело над ильменским гнездом потусторонней дымкой-мечтой. А теперь Навна видит, как Русь начинает сходить в явь — по мере того, как слова Волха доходят до словен.

— Защитим Русь — а потом? — спросили его.

— Будем воевать дальше — но так, чтобы не подвергать Русь большой угрозе. Надо наступать на Низовскую землю. Хватит попусту тратить силы на юге, лучше возьмёмся за Низовскую землю основательно — и выбьем хазар оттуда.

— Когда?

— А чем основательнее возьмёмся, тем скорее выбьем. Нужен порядок на Руси — это главное. Чем сильнее станет Русь — тем быстрее Низовская земля станет нашей, — а там уж очередь за самим Полем. Сколько ещё можно надеяться, что все племена поднимутся против хазар и дадут нам силу? На свою силу надо надеяться, а для этого надо её растить, а не губить.


Не так уж много нашлось людей, которые сразу вполне поняли Волха. Но требовалось что-то срочно решать, и за идею Волха ухватились даже те, кого она устраивала хотя бы каким-то одним боком. И мыслетрясение в головах — в каких сразу, в каких попозже, — улеглось. Стена между Волхом и настоящими словенами стала рассыпаться на глазах, многие из них посмотрели на него уже без предубеждения — и увидели вождя. А Навна видела и то, что рушится стена между Волхом и соборным миром, в котором он вырос и из которого потом выпал, а теперь возвращается и преображает тот мир, поскольку ведёт с собой самого Русомира.

Поспорив некоторое время, значительная часть словен провозгласила Волха предводителем в предстоящей войне; большинство, правда, его пока не признавало.


— Это ещё кто такой? — взъярился Святогор. — Не желаю видеть его воеводой!

— Зато мы желаем, — ответила Навна. — Я тебе ещё полтора века назад обещала, что найду на тебя управу. Хочешь ещё и эту Дингру сгубить? Не сумеешь — я уже не та беспомощная девчонка, которая только плакаться могла, теперь ты не отправишь меня играть в куклы. Уходи с Ильменя, пока добром просят.

— Да что ты мне сделаешь?

— А ты вообще кто теперь? — вопросил его Русомир, подходя к нему с самым решительным видом. — Русский идеал — я, а ты как бродил веками туда-сюда, так и дальше броди где-нибудь, а здесь — наша страна.

Два идеала набросились друг на друга — и Святогору пришлось туго. В земном мире это выражалось в том, что словене на глазах переходили от тускнеющего Святогора ко всё лучше различаемому ими Русомиру — с появлением которого раскол начал на глазах преодолеваться. Многие настоящие словене, ещё недавно думавшие об отступлении в другое место, исполнились решимости умереть, но отстоять Русь — это слово для них наконец стало значимым. Тогда многие мстяне, шелоняне и прочие стали присоединяться к ним, о переходе на сторону хазар уже не заикались. В свою очередь, видя такую перемену в их настроениях, и прочие настоящие словене начали признавать вождём Волха. А тогда и остальные мстяне-шелоняне — тоже. А когда большинство объединилось вокруг нового вождя, то особо твердолобые с той и другой стороны, Русомира в упор не видящие и не понимающие, что такое Русь, подчинились Волху уже просто из страха — а то ведь порубят как смутьянов, обстановка весьма располагает к крайним мерам. Разве что совсем упёртые из числа настоящих словен ушли вслед за Святогором, которого Русомир после недолгой схватки вытолкал взашей с Ильменя.

Хазары, подступив к земле словен, с удивлением обнаружили перед собой противника многочисленного, сплочённого и намеренного стоять насмерть. После нескольких сражений убедились, что ничего не добьются, и отступили восвояси.

При виде уползающего в степь Хазаора Навна окончательно поверила в себя: ещё бы, сумела защитить свою кароссу — значит, точно существую, а не где-то там в небытии бездеятельно маячу. Если ничего ощутимого делать не можешь, то начинаешь подозревать, не призрак ли ты, часом: жизнь идёт, а ты как бы невидимкой слоняешься. Навна только теперь полностью избавилась от ощущения своей призрачности. Убедилась, что, уйдя на небо, не ушла из жизни. И возвращение в земной мир воспринималось также и как возвращение из полунебытия в явь.

#### Земная Русь


После войны Святогор попытался опять вернуться на Ильмень, перетянуть словен к себе:

— Сейчас побили хазар — так пойдём немедля все в Поле и уничтожим их вовсе!

И в земном мире многие ему вторят — эйфория от победы велика. Волх настаивает:

— Сначала займёмся Низовской землёй — а к этому надо хорошо подготовиться.

И действительно начинает самую серьёзную подготовку. Так что не получается у Святогора обвинить его в уклонении от войны с хазарами — и словене продолжают держаться за своего воеводу. А главная подготовка к войне — обустройство Руси, то есть то, что Яросвету с Навной и нужно более всего.

Лет через 10 русское войско выгнало хазар из западной половины Низовской земли. Рассказы об этом походе потом и приобрели вид былины о Волхе Всеславьевиче.

Святогор, теряя опору на севере, ушёл на юг, начал там сбивать новую дружину и Руси более особо не мешал.


Если раньше лучшие силы без толку гибли на юге, то теперь они стали в основном использоваться на севере — с гораздо большей отдачей. А Дингра уже не ковыляла кое-как, а вовсе забегала. И росла на глазах. И её народ с нею.

Теперь Русомир действительно стал посредником между Навной и народом. И Русь действительно делается, в общих чертах, такой, какой она представала в мечте Навны. Конечно, с разными изъянами, но такова жизнь.


Картина получалась запутанная. Одни называли себя русью, другие всё равно словенами (именно в отрицаемом Навной узком смысле этого слова), третьи то так, то так. Одно с другим уживалось, поскольку русь и словене — общности, как бы в разных плоскостях пребывающие, не столь уж между собой несовместимые.

— Не всегда разберёшь, — жаловалась Навна Яросвету, — кто русь, а кто нет. С одной стороны, русь — весь народ Дингры, даже те, кто сами себя называют словенами, шелонянами или ещё как. С другой, кто сам себя причисляет к руси — тот и русь. Но ведь на самом деле русь — все, кто действительно соборны со мной!

— Конечно. Но из всех определений руси это — наименее очевидное.

— Ну да… но когда я вижу, что один человек называет себя русином, а со мною не соборен, а другой зовётся словенином, хотя со мною соборен… да, бывает ведь такое, — это запутывает. Настоящая русь, соборная со мною, не полностью совпадает с кругом людей, которые сами себя именуют русью.

Знала бы она, насколько усугубится это несовпадение в будущем!


В каком-то смысле Русь похожа на планету. На её верхнем, обращённом к Богу полюсе — Соборная Душа. На нижнем, опрокинутом к дьяволу — существо, в «Розе Мира» именуемое велгой; но, пожалуй, более подходящее название — хаосса, ведь она — проявление мирового хаоса в отдельной стране.

Хаосса — главнейшая врагиня Навны, от которой не избавиться никогда, как от тени. Пока Навна не имела возможности себя проявить в земном мире — не особо беспокоилась и насчёт хаоссы: нет там самой Навны — нет и её тени. Но едва Русь стала явью — выросла и хаосса.

Соборная Душа объединяет вокруг себя лучшие силы Руси, хаосса — худшие. Она сходна с кароссой хаотичностью, распылённостью своих мыслей и действий, а с уицраором — жестокостью, склонностью объединять людей для насилия. Притом хаоссе бесконечно чужда присущая кароссе доброта, равно как и свойственное уицраору стремление к наведению порядка. Получается, она соединяет в себе худшие черты кароссы и уицраора, напрочь отвергая лучшие. Её отношение к стране — чисто хищническое. Хаосса приспосабливается к своей стране настолько, насколько это нужно для её ограбления, служит центром притяжения для всех разрушительных сил, для всяческого отребья. Хаосса бездумно пожирает свою страну, и, дай только волю, съест её целиком и саму себя напоследок.

С рождения человек в руках Дингры. А дальше Навна начинает тянуть его ввысь, в русский соборный мир, а хаосса — вниз, в свою, так сказать, пещеру, где души людей прозябают и разлагаются во тьме и грязи, ограждённые от влияния Соборной Души, а тела их служат хаоссе, ведомые одними низменными инстинктами.

Вокруг хаоссы кучкуются, чтобы что-то урвать. Однако делать это открыто и с размахом можно лишь при явном развале страны, когда пресекать разбой уже некому. Поэтому чаще хаоссе удаётся устроить крупное безобразие, замаскировав его под некое полезное (или хотя бы безвредное) дело. Вот на этом и основана связь той или иной хаоссы с какой-либо соборицей и её страной. Хаосса является тенью такой-то соборицы в том смысле, что приспособилась пользоваться изъянами именно её соборности для того, чтобы придавать разбою вид соответствующих соборности дел. Наша хаосса — русская в том смысле, что наловчилась прикрывать грабёж Руси русской соборностью. Понятно, что для Навны сейчас нет существа ненавистнее хаоссы. Хазаор, правда, сам по себе опаснее, но он нынче за лесами, а хаосса — тут.


В последующие десятилетия освоение северных земель шло вовсю. Русь в разной мере подчинила все народности вплоть до Уральских гор. Их названия, попадая в русский язык, приобретали в нём ту же своеобразную собирательную форму: чудь, земигола, литва, пермь, мордва и так далее.

Но без Поля Навна как-то не совсем ощущала себя русской Соборной Душой — скорее лишь ильменской богиней.


#### Идеал и явь


Навна старается воплотить свою мечту в жизнь, добиться того, чтобы все на Руси жили дружно, не боялись хотя бы друг друга. Но это намного сложнее, чем она надеялась. Даже сам Волх не мог вполне защитить своих близких — причём от взора Навны не укрывалось то, что защищать их надо более всего от их же собственной узости мышления.

Вокруг Волха образовался круг людей, тесно с ним связанных — родством или чем-то иным. И они зачастую были склонны без меры пользоваться близостью к воеводе для извлечения всяческих выгод. Навна отлично видит, чем такое чревато. Забирая себе слишком много почёта и власти, клан Волха тем самым противопоставляет себя остальному народу, создаёт вокруг себя кольцо зависти и враждебности. И наконец возникшая на этой почве ссора обернулась убийством. А за него надо отомстить — и следует целая череда убийств, распря грозит перерасти в междоусобную войну.

А Навна смотрит на это сквозь призму своей войны с хаоссой. И видит, что все участники распри очутились во власти хаоссы. Хотя большинство из них — приличные люди, сами по себе вовсе не склонные путаться с хаоссой. Они всего лишь, следуя заветам кароссы, стремятся безоглядно помогать более близким против менее близких. Навна силится втолковать им, что чужой, которого ты убил в отместку за кого-то из своих и которого ты ни во что не ставишь, — тоже для кого-то является самым близким, а ты для него ничего не значишь. Но мало кто понимает.

Волх тем временем, разобравшись в этой заварухе, вынес справедливое решение, не различая своих и чужих. Но его не поняли ни свои, ни чужие.

С точки зрения обычного человека, в случае столкновения с кем-либо мы (обычно это та или иная кровнородственная группа, клан) должны сплотиться, проникнуться чувством своей безусловной правоты и бить противника до полного истребления. Не потому, что так разумно, а потому, что это самый простой и общепонятный подход к делу. У каждой из враждующих сторон своя правда. Кровь своих для них — кровь и есть, кровь чужих — вода; за своих стремятся отомстить (часто — не соблюдая никакой меры), чужих считают убитыми поделом и не заслуживающими возмещения. Обе стороны ни о какой общей русской правде слышать не желают, держатся каждая за свою правду. Каждая сторона ожидает от Волха решения, именно её полностью устраивающего, — а он судит, исходя из блага всей Руси, что мало кому понятно. Так что свои обвиняют Волха в измене, пренебрежении родством и дружбой, а чужие — в пристрастии к своим.

И Навна скорбно признаёт, что Волх-примиритель здесь не преуспеет — только Волх-воевода. И действительно, не сумев убедить враждующих в справедливости своего решения и видя, что распря продолжает разрастаться, разгневанный Волх перестал уговаривать, ограничиваться ролью судьи, напомнил, что он воевода, потребовал от всех подчиниться его решению под угрозой смерти. Подчинились — деваться некуда. Тут страх внушает не столько сам воевода с его небольшой дружиной, сколько то, что его право судить по своему усмотрению освящено обычаем, отчего не вовлечённое в распрю большинство народа готово поддержать воеводу, задавить упорствующих. Кровопролитие было прекращено — но отнюдь не оптимальным способом. И даже не в этой отдельной распре дело, а в том, что стало ясно — так будет и в других подобных случаях, то есть мир на Руси возможно поддерживать лишь с помощью власти.

Вообще-то тут ничего нового для Навны — ей подобные эксцессы ещё с земной жизни знакомы, и позднее у словен такое случалось часто, в том числе уже на Ильмене. И выход известен — если уж усобица приобрела столь опасный размах, то порядок водворяет воевода. Причём обе враждующие стороны, как правило, остаются недовольны его решением, подчиняются лишь из страха, — но такова жизнь. Тут дело привычное. Однако эта усобица происходит уже на Руси, друг друга убивают представители народа, о котором должна заботиться Навна, — так что она и воспринимает это несравненно эмоциональнее. Она ведь жаждет сделать Русь как можно идеальнее — и вот её окатило холодным душем.

Становится очевидным, что Русомир, требующий от лучших людей разрешать споры, не глядя на родство, оказывается недосягаемым идеалом, вознесённым над народом столь высоко, что теряет способность служить сколь-нибудь действенным ориентиром. Народ не понимает людей, способных подняться над родством, не хочет на них равняться и следовать их указаниям. То, что надо заботиться прежде всего о родных — аксиома. «Кто роднее — тот и лучше» — против этой кароссической аксиомы пока идти невозможно. Значит, надо на неё опираться. Пусть достойнейшим считается тот, кто, умея рассудить всех по справедливости, использует это умение на пользу своим. Если перенести это на вышеописанный конфликт, то получается, что Волх должен был всё беспристрастно взвесить — и определить, как разрешить споры к наибольшей выгоде своих близких. Вот тогда он, вероятно, и достиг бы примирения как судья, не прибегая к использованию власти.

Конечно, такой вариант не столь мил сердцу Навны, но зато он реалистичен, соответствует нынешним нравам; так что на нём русская богиня и остановилась. Пусть Русомир будет поднят над общим умонастроением именно так, в меру, чтобы не оторвался.

Вот такие миротворцы, заботящиеся прежде всего о своих близких, вписывались в реальность гораздо лучше. От них было много пользы и Руси в целом. Однако даже они отнюдь не любой раздор могли уладить, так что временами оставалось надеяться только на власть.


Навна часто рисовала Русь в виде круга, в центре которого — Русомир, а по всему периметру — люди, каждый со своей отчиной. А окрест рыщет хаосса, стараясь прорваться внутрь, дабы натравить всех на всех. Когда разгорается большая распря — это и есть прорыв хаоссы сквозь кольцо отчин. А поскольку подобное случается часто, то вся страна провалилась бы в хаос, не будь власти, которая в случае чего вмешается и силой заставит враждующих примириться на продиктованных ею условиях. Так что рядом с Русомиром Навна нарисовала грозного воеводу, который заделывает каждую брешь, пробитую хаоссой в кольце отчин. Естественно, тут же размечталась — воображает, что Русомир становится всё совершеннее, а влияние его на народ — всё действеннее; миротворцы всё мудрее и сплочённее, а народ внемлет им всё прилежнее, по мере чего прорывы хаоссы становятся всё реже и слабее — и наконец полностью прекращаются, а воевода тает, пока не исчезает вовсе — за ненадобностью. Вот как должно быть. Конечно, потом для низвержения Хазаора всё равно потребуется Жругр, но ведь управлять уицраором не в пример проще, опираясь на такого Русомира, а значит — на такую сплочённую русь; и вообще, это потом. Однако Навна видит, сколь далеко реальному Русомиру до такого идеального состояния, и скорбно признаёт: без власти мы и в лесах не проживём, перережем друг друга. И мечта улетучивается, на прощание сулясь осуществиться когда-нибудь в далёком будущем. Затем опять возвращается, заставляет Навну ещё под каким-то новым углом зрения разглядывать Русомира — а может, вот таким образом уже сейчас научишь его обходиться без власти? И опять оказывается, что невозможно, — но очень уж хочется; так что та мечта возвращалась часто, всё тормошила Навну. И после каждого набега мечты становилось всё очевиднее, что ничего тут пока не поделаешь. В конце концов Навна всё же признала: жить в мире без власти Русь сможет разве что через много веков, а пока для этого нет основы. О другом теперь следует думать — о возвращении Поля; эта мечта выглядит гораздо более достижимой.


### Часть седьмая. ЖРУГР


#### У края Поля


Избавившись от необходимости сидеть с Дингрой в няньках и видя, что та уже в состоянии пережить любую войну, Навна вновь стала посматривать на шатающегося по её милому Полю Хазаора не как на угрозу, а как на жертву. А значит — пора обзавестись Жругром.

В Поле Навне без уицраора не высунуться. Ведь достигнутое ею относительное единство русских душ не выстраивает людей в воинский порядок, не даёт ответа на вопрос, кто кому должен подчиняться в бою. Будь даже вся русь одним соборным существом, даже и тогда на войне требовалась бы строгая иерархия, чтобы каждый знал своё место. Только уицраор превратит людей в единую управляемую силу. Это требуется даже тем, кто действительно разделяет чувства Навны. А уж тем, кто ближе не к ней, а к кароссе (тем паче — к хаоссе), — и подавно: этих надо не только организовывать, но ещё и подгонять, чтобы не прятались за чужими спинами.

Навне опять снится полёт на Жругре — как тогда в буреломе. Но теперь сон — словно рядом с явью, стремится вклиниться в неё и исправить. Толпящиеся вокруг теремка богатыри есть уже и в яви, осталось перенести сюда из сна также князя, который превратит их в войско, способное сокрушить Хазарию. Но как убедить Русь в необходимости единовластия, коли оно по-прежнему воспринимается как заведомая тирания, от которой один вред? В самом деле, зачем в глухих лесах какая-то постоянная жёсткая власть? Живём, работаем, возникла угроза — собираемся в войско, отражаем её, расходимся по домам, работаем дальше. Да, так жить можно, если опасности не слишком велики. А если слишком? Доселе леса и болота, разделявшие Русь и Хазарию, избавляли Навну от такой заботы. Нацелившись на Поле, она сама перед собой поставила этот вопрос ребром. Но основная часть руси, жившая вокруг Ильменя, не желала проникаться таким новым настроем своей Соборной Души. Разве что в Низовской земле настроения заметно иные. Тут беспрестанная война с хазарами и их вассалами, а потому низовская русь гораздо острее, чем ильменская, чувствует потребность в твёрдой власти. Потому именно здесь суждено родиться Жругру.

Лишь теперь Навна начинает действительно воспринимать войну в Низовской земле как начало возвращения Поля, а не просто как средство поддержания единства Руси. Больше не грезит о том, как бы устроить на севере порядок вовсе без власти, а уже по-настоящему вдохновляет русь побыстрее продвигаться к восточным и южным рубежам Низовской земли — иначе говоря, выходить на подступы к самому Полю.

Окрылённая Навна, можно сказать, сама тогда переселилась с Ильменя в Низовскую землю. Гуляет по Суздальскому Ополью — и оно вдруг расширяется на сотни вёрст, она уже в Поле — в русском Поле, где некого бояться. Потом возвращается в реальность и опять то обсуждает сотворение Жругра с Яросветом, то сама обдумывает свою часть этой работы.

Навна никогда не забывала, что Жругр будет как Франкаор — только геор. И порой поглядывала на Франкаора. В последнее время — часто и внимательно; всё примеряла его к Руси. А откуда вообще взялись такие уицраоры? В общих чертах это Навне давно известно, но для большей ясности следует ещё раз пройтись от Золотого века до современности.

#### Союз отчин


В Золотой век вместе с Навной отправилась Фрейя — соборица без народа, родом норманка. Там они построили себе по теремку — и наблюдают за обстановкой, которую сами же и моделируют на основе тогдашних реалий.

Поначалу всё замечательно — внешняя угроза умеренная, жёсткая власть для обеспечения безопасности не требуется, люди живут свободно, каждый передаёт своим детям всё, что имеет — от идеалов до коров. Но вот в Великой степи появились и стали грозной силой кочевники. Чтобы теремки Навны и Фрейи не погибли, живущие в той местности люди должны стать гораздо сплочённее. Появляется сильный вождь, собирает дружину, превращает ближайшие племена в единую силу и отражает угрозу. Конечно, это сопровождается ощутимой перетасовкой общества — дружина делается новой элитой, а кто ей противится — лишаются всего. И отнюдь не всё тут происходит по правде, есть и сведение личных счётов, и грабёж, и прочее безобразие. Стерпев однажды такие побочные эффекты как неизбежное зло, повторения подобного в будущем Навна и Фрейя решительно не желают. Вождь должен защищать отчину каждого не только от внешних врагов, но и от произвола власти — и от себя самого, получается.

Но как такого достичь? Правителя слушаются лишь тогда, когда он может отобрать у нерадивых (тем паче — у непокорных) всё и отдать своим верным слугам. Как такое стыковать с неприкосновенностью отчины? Надо крепко-накрепко привязать самого вождя к идее отчины, признав его власть наследственной, превратив её тоже в отчину. А наследственный вождь — уже князь.

Власть князя держится на неприкосновенности отчин. Люди верны князю, пока сохраняют возможность передавать своим детям то, что унаследовали от родителей, и видят, что лишиться отчины могут лишь явные нарушители порядка. Если же князь станет ни за что отбирать у людей их отчины, то у него отнимут его собственную отчину — власть, отдав её более покладистому представителю правящего рода. Крайне важно то, что главная забота у него та же, что и у всех — передать детям то, что получил от предков. В этом смысле он такой, как все, а потому понятный — что очень способствует согласию между ним и народом. Тогда как вождь, получивший власть не по наследству и знающий, что за ним не признают право завещать её сыну, — совсем другое, это человек, находящийся совсем не в том же положении, что и остальные, и мыслящий совсем иначе. И он, естественно, склонен окружать себя людьми, на него похожими, тоже стремящимися иметь то, чего у их предков никогда не бывало. Большинство опасается такого вождя — уж лучше наследственный князь. Так возникла идея союза отчин, на вершине которого — правящий род, который заботится обо всех, поскольку в случае краха потеряет больше всех. Недостатки такой системы очевидны, но это — лучший способ обеспечения единства во времена, когда ещё нет внятного понятия о государстве и всё держится на личных связях.

Однако пока такая стройная система — лишь в замысле, да и тот мало кому внятен, в основном люди попросту стихийно объединяются вокруг сильного вождя, а затем столь же стихийно, каждый блюдя свою безопасность, приходят к тому, что пусть он лучше передаст власть сыну. И, конечно, тут куча сложностей, вытекающих из непривычки людей жить при единовластии. Утрясти всё это, создать действительно устойчивый союз отчин — дело долгое, довести его до завершения можно лишь в относительно спокойной обстановке — а в Поле данное условие становится невыполнимым.

Навна с Фрейей моделируют дальше. Итак, князю наследовал его сын. Но враги наваливаются с ещё большей силой, мы разгромлены, потом выдвигается новый вождь, сколачивает новую дружину, теперь люди объединяются вокруг него. И понятно, что в дальнейшем подобное будет время от времени повторяться — Поле делается всё опаснее. Какая уж тут неприкосновенность отчин и наследственность власти! Фрейя и Навна всё больше беспокоятся за свои теремки — похоже, те здесь будут либо уничтожены степняками, либо окажутся беззащитны перед произволом собственной власти, мечта о союзе отчин проваливается в степной чернозём, не сможет пустить в нём корни, ей для созревания требуется надёжное укрытие.

— Значит, придётся уйти подальше от Поля, — печально заключила Фрейя. — Это ужасно, но иначе не получится.

Навна с нею вроде и согласна — но Поле не отпускает. Мы же самые сильные, можем гулять по чисту полю, никого не боясь, так было всегда — и должно быть всегда. Отступить в леса на время можно, если иначе никак, но вовсе отречься от Поля — ни за что.

— Нет, — ответила она. — Мы остаёмся.

На самом деле обе сейчас всего лишь повторяют то, что в ту эпоху решили их предки. А Фрейя и Навна ответ на данный вопрос получили с рождения в готовом виде — каждая свой. Фрейе ясно, что нужно продолжать строительство задуманного союза отчин — хоть бы и вдали от Поля, а Навне — что Поле бросать нельзя ни при каких напастях.

Вот так (если очень упрощённо) разделились славянские и германские (в широком смысле, то есть германоязычные) племена. Ухватившись за край Поля, славяне обрекли себя на жизнь бурную и непредсказуемую, в которой не вырасти никакой устойчивой наследственной власти. Бывали вожди, способные объединить множество племён, но не могло быть династий, способных держаться много поколений. Но это всё Навне и так хорошо известно, а сейчас ей надо пройтись с Фрейей по истории ушедших на север.

А у них мало-помалу превращается в реальность тот союз отчин, о котором говорилось выше. Германское племя — союз отчин. И складывается соответствующий народный идеал. Идеал человека, для которого главное — его наследственные права и обязанности, и который считается с подобными правами других людей (и требует соблюдения ими обязанностей, конечно). В сущности, человек погружён в мир отчин, мыслит его понятиями, по ним сверяет все свои действия.

Правда, всем объединиться в некий один союз отчин во главе с единой династией оказалось невозможно. Как показала жизнь, такие союзы постоянно враждовали между собой, это неискоренимо. И даже внутри любого из них невозможно устойчивое единовластие. Князь (впрочем, тут уже лучше использовать норманское название — конунг) не мог передать всю власть одному из своих сыновей. Её приходилось делить между всеми (причём нередко вклинивались ещё и другие представители правящего рода), что часто влекло за собой смуты, а иногда — даже распад племени на несколько новых. И ничего с этим не поделаешь. Конечно, если рассуждать отвлечённо, то лучше бы правил кто-то один — так порядка куда больше. Но Фрейя даже не упоминает о такой возможности, да Навна и не спрашивает, поскольку обеим и так всё ясно: чтобы конунги оставались своими и понятными для народа, отношения в их роду должны быть такими же, как у всех. Вот почему нельзя отменить разделение власти между сыновьями конунга. Ведь если кому-то из братьев должно достаться всё, а прочим — ничего, то в правящем роду создаётся совсем особая атмосфера, убивающая родственные чувства уже с детства, и конунги отпадают от народного идеала, всячески утверждающего силу и святость родства, — и становятся чужими, а потому непредсказуемыми, что воистину страшно. Уж лучше терпеть — в качестве меньшего неискоренимого зла — неудобства, связанные с дроблением власти.

Многие племена рассыпались и гибли, но Навна с Фрейей не сворачивают в тупиковые ответвления истории, держатся её фарватера, который выводит к такому обществу, какое сейчас у норманнов.

В нём наверху — конунг, ниже — знатные люди (наиболее общее название их — хёвдинги), ещё ниже — простые свободные люди (обобщённое название — бонды). И всё пронизано идеей отчины. Бонд унаследовал от отца личную свободу, дом, имущество, место в обществе, — это его отчина. И он не будет рисковать ею ради того, чтобы попробовать перетряхнуть всё и занять место выше, чем было у его отца. В случае каких-либо потрясений в стране бонды, как правило, следуют за ближайшими к ним хёвдингами; время противостояния верхов с низами ещё не настало. Так что судьбу власти решают в основном хёвдинги. Причём никто из них не пытается стать конунгом. Ведь отрицать монополию правящего рода на верховную власть — значит подрывать принцип наследственных прав вообще, что грозит катастрофой и самим хёвдингам. Свергнуть конунга могут — но его заменяют другим представителем того же рода.

А свергают конунга, как правило, если он слишком задевает наследственные права подданных. Но что тут значит слишком? Вот камень преткновения. Никто не отрицает, что конунг обязан поддерживать порядок, при необходимости лишая его нарушителей даже отчины (а то и жизни). Естественно, один не справится, у него есть помощники (дружина, обобщённо говоря), которых он и вознаграждает за счёт провинившихся. В экстремальных условиях (обычно — в случае войны или смуты) подобное перераспределение богатства, должностей, почёта может происходить в большом масштабе. И это считается законным, поскольку люди сознают: или мы, поступаясь некоторой частью свободы в пользу конунга, в целом сохраняем свои отчины, — или потеряем всё — из-за своих раздоров или вражеского вторжения. Но какой именно частью свободы допустимо пожертвовать в той или иной обстановке — вопрос крайне сложный и болезненный. Вот в него и упёрлось дальнейшее развитие германского идеала. Ведь чем крепче он становится, чем сильнее делаются равняющиеся на него племена, тем жёстче между ними конкуренция, тем настоятельнее потребность в том, чтобы использовать ту крайне значимую возможность, которая до сих пор оставалась в резерве. А именно — дать конунгу большую свободу рук, позволить действовать по собственной стратегии — что означает рождение уицраора. В мире людей оно проявляется в том, что конунг получает право окружать себя теми людьми, которым он сам доверяет, — хоть бы и незнатными, а то и чужестранцами. Эта новая сила, сплочённая не идеей отчины и родственными связями, а верностью конунгу, и есть главная опора уицраора в земном мире.

Уицраоры тут особенные. Рождаясь в мире, где всё держится на идее отчины, они впитывали её в себя, проникались почтением к наследственным правам, убеждённостью в том, что не считаться с ними — самоубийство. И всё же уицраор есть уицраор, а значит — очень опасен.


Сначала такие уицраоры появляются не в коренных германских землях, а там, где шавва уже веками родится в изобилии — на руинах Римской империи, особенно в западной её половине. Готы, бургунды, вандалы и прочие легко подчиняли себе бывших римлян, численно превосходящих их в десятки раз. В ходе чего у этих племён и появляются подобные уицраоры. Потом один за другим гибнут в схватках между собой и с чужими уицраорами — и остался, окрепнув и закалившись, лишь один, благодаря союзу с Аполлоном и Беллой стоящий на Земле твёрже всех, — Франкаор. Недаром Яросвет ещё два века назад указал Навне на него как на образец для Жругра. Демиурги уже тогда видели, что именно Франкаору суждено утвердиться на костях себе подобных.

Норманские уицраоры зарождаются много позднее, но Навна предпочитает изучать именно их — тут условия, довольно близкие к русским, а то, что уицраоры эти весьма незрелые — так ведь и Жругр не взрослым родится.


Отчасти Фрейя сейчас в том же положении, в каком находилась Навна, когда не могла достучаться до словен, преобразить их народный идеал. А главнейшее различие в том, что для норманского идеала уицраор — уже факт, надо лишь научиться воспринимать его правильно — а вот это чудовищно сложно. Союз отчин, связывая людей прочной сетью взаимной ответственности, помогает им организованно противостоять внешним (в любом смысле) силам — и иноземцам, и своей хаоссе, и своему зарвавшемуся уицраору… и своей Соборной Душе — тоже, ведь и она — внешняя сила в том смысле, что находится в ином мире, не встроена в эту систему отчин, никому тут лично не родня. Это сильно осложняет непосредственную связь Соборной Души с каждым человеком, Фрейе намного труднее объединять людей напрямую вокруг себя, чем Навне. Потому проблемы у двух собориц разные. Навне нужно создать на Руси такой же союз отчин, в который можно вписать княжескую власть. А у норманнов всё это уже есть — но Фрейя сама не может туда вписаться в качестве Соборной Души. Соборных Душ у них пока нет вообще, есть только народные идеалы (в сущности — варианты одного норманского идеала).

— Наш идеал ведёт себя так, словно он ещё в прошлом, где уицраоров нет, — сетует Фрейя. — Для него власть — словно невидимка. Последствия плачевные, люди между идеалом и уицраором, как между жерновами.

И поясняет на примерах. Навна в них вдумчиво вникает — и видит приблизительно то, о чём будет сказано в следующей главе. Почему лишь приблизительно? Потому что далее речь пойдёт о событиях, происходивших двумя с лишним веками позже — они подробно описаны в сагах, а потому лучше подойдут в качестве иллюстрации; но суть та же, что и в примерах, приводимых Фрейей.


#### Власть-невидимка


Открываем «Круг Земной», а именно — «Сагу об Олаве Святом». Она повествует о правлении норвежского конунга Олава Толстого (позднее его прозовут Святым). Норвежская Соборная Душа стремится повернуть народный идеал лицом к уицраору, чтобы народ проникся уважением к службе государству. Но идеал противится — и народ следом за ним. Человека, как от веку ведётся, оценивают в первую очередь по знатности. Если хёвдинг хорошо служит конунгу, то тем самым в глазах народа несколько поднимается — но не очень, этот приобретённый службой почёт воспринимается всего лишь как довесок к почёту, основанному на родовитости. А если благодаря службе возвысился простой человек, то он воспринимается, в сущности, всего лишь как удачливый раб конунга. Вот что, к примеру, сказал однажды конунгу один из знатнейших людей Норвегии, Эрлинг Скьяльгссон:


— Я охотно склоняю голову перед тобой, Олав конунг, но мне было бы трудно кланяться Ториру Тюленю, который рождён рабом и происходит из рабского рода, хотя он Ваш управитель, или другим людям, которые не выше родом, чем он, хотя они у Вас и в чести.


Эрлинг никоим образом не отрицает, что Олав выше его (ведь Олав — из рода конунгов, а Эрлинг — нет), а вот его слугам подчиняться не желает. Но они же — всего лишь проводники воли конунга, в конечном счёте — представители государства. Эрлинг не понимает (тут не лицемерие, а именно непонимание), что тем самым фактически выступает против самого конунга. Как сам народный идеал в плену у старого, чуждого государственности мышления, так, вместе за ним, и Эрлинг, да и подавляющее большинство народа. И пока сам народный идеал не осознал, что служба государству должна стать почётной в глазах общества, твёрдой власти не бывать, а без неё нельзя надёжно обеспечить ни порядок в стране, ни даже её независимость (угроза со стороны Дании тогда была существенной). Пока же люди зажаты между враждующими уицраором и идеалом. За идеал держатся в силу традиций, а уицраору подчиняются разве что по принуждению.

Как бы не замечают власть. Могут признавать её силу и из страха ей подчиняться, но саму сущность власти не видят, а потому не испытывают уважения к тем, кто ей служит. Вот жизненный путь, указываемый народным идеалом, — по нему и иди, власть не учитывается.

Пожалуй, менее всего считаются с уицраором там, докуда он с трудом дотягивается, — на крайнем севере Норвегии, в Халогаланде. В тех краях людям легче прямолинейно следовать путём народного идеала. Рассмотрим на примере, чем это оборачивается.


Жил в Халогаланде молодой хёвдинг Асбьёрн. Он, ради поддержания своего престижа, регулярно устраивал многолюдные пиры. Но, ввиду недорода, припасов стало не хватать. Мать Асбьёрна Сигрид уговаривала его обойтись пока без пиров или хотя бы созывать их пореже. Он не слушает — и в кладовых уже гуляет ветер. Придётся съездить на юг страны, закупить всё необходимое. Но тогда действовал введённый конунгом запрет на такую торговлю. Однако народный идеал, по своему обыкновению глядя на власть так, словно та где-то в параллельном мире, подзадоривает Асбьёрна:

— Ты — большой хёвдинг, у тебя такая влиятельная родня, тебе неприлично отступать перед всякими запретами. Если рабы конунга и пронюхают — едва ли посмеют тебя тронуть.

И Асбьёрн поехал на юг, к брату своей матери, упоминавшемуся уже Эрлингу. При встрече тот указывает племяннику, что надо бы вести себя осмотрительнее, слишком уж они там на далёком севере недооценивают силу конунга; Асбьёрн же давит на то, что нам не пристало никого бояться. Эрлинг тоже старается соответствовать идеалу, а посему в итоге отмахнулся от дурных предчувствий и продал-таки племяннику что тому надо. На обратном пути корабль Асбьёрна перехватил тот самый Торир Тюлень, о котором Эрлинг ранее столь нелестно отзывался, — и конфисковал товар; наглядно доказал, что государство отнюдь не в параллельном мире и считаться с ним всё-таки придётся, что бы там ни вещал народный идеал. Асбьёрн вернулся домой с пустыми руками, а главное — глубоко уязвлённый.

— Ты вляпался в беду по собственному легкомыслию, — пытается образумить его Соборная Душа. — Ну зачем было надрывать хозяйство пирами, если такая обстановка? А запретил конунг вывозить продовольствие на север — значит, были причины, ему виднее; сейчас запретил — потом разрешит. И не вздумай мстить Ториру Тюленю — он всего лишь исправно несёт службу!

Но Асбьёрн глух к голосу Соборной Души, зато по-прежнему внимает народному идеалу, а то твердит своё:

— Твой отец устраивал пиры трижды в год — и тебе нечего от него отставать, — и никто не смеет тебе мешать. А тут что? Безродный выскочка Тюлень тебя ограбил — и заслуживает смерти!

Да ещё и другой дядя Асбьёрна, Торир Собака (прозвище в данном случае не оскорбительное, а указывающее на крутой нрав, видимо), самый влиятельный из хёвдингов Халогаланда, насмехается, тем самым подталкивая племянника к решительным действиям. Не вынеся унижения, Асбьёрн вновь отправился на юг и убил Торира Тюленя, да ещё и прямо на глазах у конунга. Олав намеревался казнить убийцу, но на выручку тому явился Эрлинг с целым войском. Между конунгом и Эрлингом происходит любопытная беседа, показывающая, что они попросту не вполне понимают друг друга — логика слишком разная. Эрлинг полагает, что всего лишь заступается за родича, для него эта передряга — частное дело, с политикой не связанное, он вообще-то не против власти. Но силы Эрлинга столь велики, что его заступничество по масштабу и решительности напоминает настоящий мятеж; прояви стороны меньше гибкости — дело могло обернуться настоящей войной. Тут оторванность народного идеала от жизни предстаёт во всей красе. Равняющиеся на него хёвдинги фактически решают судьбу Норвегии (конунг может править либо в согласии с ними, либо используя их рознь, против сплотившихся хёвдингов ему не устоять), так что объективно они — самые что ни на есть политики. Но не сознают себя таковыми, поскольку их идеал тонет в частной жизни, живёт в прошлом, где сколь-нибудь сильного государства ещё нет. И сейчас его не видят. Хёвдинги хотят всего лишь, чтобы конунг как можно меньше мешал им жить их привычной жизнью.

Конунг пошёл на уступки, назначил Асбьёрну гораздо более мягкое наказание: самому исполнять обязанности убитого им, да и то не немедленно — пока может съездить на север, уладить домашние дела. Эрлинг и Асбьёрн согласились — надо же как-то замять дело. Они всё-таки готовы — под давлением здравого смысла — нескольку отклониться от указываемого идеалом пути, принять компромисс. Но не тут-то было. Торир Собака ещё более верен идеалу, чем они. Он сурово вопросил вернувшегося в Халогаланд племянника:


— Ты, наверное, думаешь, что отомстил за то унижение, которое тебе пришлось испытать, когда тебя ограбили осенью?

— Да, — сказал Асбьёрн. — А как ты думаешь, родич?

— Я это тебе сейчас скажу, — отвечал Торир. — Твое плавание на юг покрыло тебя позором, но этот позор ещё можно было как-то смыть, а вот это твое плавание покроет позором и тебя, и твоих родичей, если ты и вправду станешь рабом конунга и сравняешься с худшим из людей — Ториром Тюленем. Ты поступишь как настоящий мужчина, если останешься здесь в своей усадьбе. А мы, твои родичи, постараемся, чтобы ты никогда больше не попадал в такую беду.


Итак, конфискация незаконно приобретённого товара безоговорочно приравнивается к грабежу, верный слуга конунга — худший из людей, ну а то, что Асбьёрн, отказавшись выполнить решение Олава, неминуемо навлечёт на себя гибель, просто игнорируется. Тут надо ясно понимать, что Торир Собака — не враг конунгу Олаву и, тем более, государству вообще, не ищет ссоры с ними — он просто видит их сквозь народный идеал и потому воспринимает искажённо, даже не очень серьёзно. Следует путём, который с детства привык считать единственно достойным, не заботясь о последствиях: живу как подобает хёвдингу — и будь что будет. Под давлением его авторитета Асбьёрн решил на службу к конунгу не являться.

Соборная Душа убеждает совсем оторвавшихся от реальности халогаландцев одуматься:

— Вы что делаете? Нельзя разбудить медведя в берлоге и самому улечься рядом спать; надо его либо тут же убить, либо не тревожить вовсе, пусть бы спал себе. Так и с конунгом — надо или свергнуть его (союзники найдутся — Олав уже многим насолил) или подчиняться ему, но довести его до бешенства и после этого жить как ни в чём не бывало… он же Асбьёрна теперь убьёт непременно!

Но те её не слышат. Сами закрытые для влияния уицраора, не чувствуют, какую бурю вызвали в душах его приверженцев.

Кипящий гневом уицраор сверлит Олава:

— Асбьёрн убил ни за что твоего верного слугу, отделался лёгким наказанием, но даже и его нести не намерен; он тебя ни во что не ставит. Да кто будет тебе подчиняться, коли стерпишь такое поношение? И кто захочет тебе служить, если твоих людей убивают безнаказанно?

Конунг загнан в угол — и принимает единственно возможное решение. Вскоре Асбьёрн пал от руки подосланного Олавом убийцы. И когда после его похорон Торир Собака уже стоял у своего корабля, собираясь отплыть домой, к нему подошла Сигрид:


— Вот мой сын Асбьёрн и послушал твоего доброго совета, Торир. Он не успел отблагодарить за то, за что стоило. И хотя я не смогу сделать этого так, как он сделал бы это сам, я всё же хочу сделать, что могу. Вот подарок, который я хочу тебе дать, и я надеюсь, что он тебе пригодится, — и она показала ему копьё. — Вот копьё, которое пронзило моего сына Асбьёрна. На нём ещё видна кровь. Так ты лучше запомнишь, что оно было в ране, которую ты видел на теле твоего племянника Асбьёрна. Ты поступил бы доблестно, если бы так метнул это копьё, что оно вонзилось бы в грудь Олава Толстого, и я назову тебя самым ничтожным из людей, если ты не отомстишь за Асбьёрна.

С этими словами она повернулась и ушла. Торир был так разгневан её словами, что не смог ничего вымолвить. Он уже ничего перед собой не видел, ни копья, ни сходней, и свалился бы со сходней в воду, если бы его люди не помогли ему взойти на корабль.


Торира так потрясло вовсе не напоминание о необходимости мести. Отомстить за племянника он, несомненно, и без того намеревался — это его прямая обязанность, по тогдашним понятиям. Но Сигрид сказала нечто, вовсе не стыкующееся с указаниями народного идеала. И теперь тот пытается убедить Торира в никчёмности её слов:

— Мало ли что женщина может наговорить, находясь в таком горе, не принимай близко к сердцу. В смерти Асбьёрна ты неповинен. Ты всего лишь напомнил ему о том, о чём более далёкие от меня люди помалкивали, — о том, как должен был вести себя настоящий хёвдинг в такой передряге; тут ты просто вернул его на правильный путь — и не в ответе за последствия. А то, что Сигрид призывает тебя убить конунга, — ни с чем не сообразно. Где такое видано, чтобы в отместку за хёвдинга убивали самого конунга? Так не принято. Не слушай Сигрид, действуй по обычаю. У тебя убили родственника, так что твоей жертвой должен стать либо сам убийца, либо кто-то из его родни — словом, до кого сумеешь дотянуться, а требовать от тебя чего-то большего никто не смеет.

Но Торир его уже не слушает. Он столь последовательно равнялся на этот идеал, что теперь поднялся над ним, перестал с ним считаться, разглядел выше его саму Соборную Душу, давно уже призывающую всех, а хёвдингов особенно, вырвать-таки своё мышление из болота частной жизни, повернуться лицом к государству.

Тут надо отличать саму новую истину от её проявления в тех или иных условиях. Здесь она проявилась в том, что Торир превратился в смертельного врага Олава. Можно сказать, приняв от Сигрид копьё, сам обернулся копьём, нацеленным в конунга, — отныне лишь о том и думает, как того убить (и убьёт — но тут речь не о том). Однако это всего лишь обусловлено обстоятельствами. В иной ситуации такой переворот в сознании мог сделать человека как раз идейным сторонником конунга. Никакого парадокса тут нет, поскольку суть остаётся той же: разглядеть государство таким, каково оно есть, уяснить логику людей, которые ему служат, а значит, самому начать мыслить государственно. И уж тогда осознанно делать выбор — поддерживать ли нынешнего конунга или постараться заменить его другим. Торир вынужден выбрать второе, поскольку теперь ему ничего иного не остаётся; сумей он подняться над старым идеалом раньше, до гибели Асбьёрна, — вполне мог бы выбрать первый вариант.

#### Дружемир


Разумеется, подобные истории случались и веками ранее (только Соборных Душ как таковых тогда у норманнов не было, разве что соборицы без народа, а им ещё труднее достучаться до людей), а потому Навне есть что изучать. И она видит: если отдельно взятый человек сумел подняться над народным идеалом и прозреть истину Соборной Души — это замечательно, но суть проблемы отнюдь не устраняет. Вот если такой человек передаст эту правду другим и в итоге сам народный идеал повернётся лицом к государству — тогда другое дело. Задача Навны — повернуть лицом к будущему Жругру самого Русомира. Тот должен принять необходимость уицраора и усвоить то, что у норманнов уже есть, — идею союза отчин.


Навна понемногу приучает Русомира к мысли о скором наступлении в Поле. Само по себе это Русомира зажигает. Как ни прирос он к северу, а врождённая мечта о Поле не даёт ему покоя. На то Навна и упирает, напоминая, что для разгрома Хазарии нужен Жругр. Однако при упоминании о нём Русомир кривится:

— Ты же сама меня учила: Святогор всем хорош, только о Руси не заботится. Вот я и вырос, равняясь на него во всём, кроме этого, и усвоил, что от князей один вред, а уицраоры — наши извечные враги, они для меня все — хазаоры. А теперь ты же говоришь, что всё наоборот!

Да, тяжело соборице мчаться за Землёй вдогонку. Сначала планета велит учить народ одному, потом — другому, а Навна остаётся виноватой перед народом — получается, будто она сама не знает, чего хочет, без очевидной всем причины меняет своё мнение и людей с толку сбивает. Куда уж проще тем соборицам, которые за Землёй не гонятся и со своими народами не ссорятся, тонут с ними в прошлом, из века в век внушая им одно и то же, хоть бы и безнадёжно устаревшее, зато родное и привычное. Однако позавидовав им и пожалев себя, Навна вспомнила о своём уговоре с доброй Землёй и мудрым Яросветом, вспомнила свою судьбу, и все сомнения улетучились. Настроилась на долгую тяжёлую работу и принялась терпеливо разъяснять Русомиру, что жизнь изменилась, а он должен не отставать от неё, и всё время указывала на всегда понимающего волю планеты Земомира — Русомир же обещал на него равняться. Вот и равняется — насколько может; без особого успеха.

Навна чувствует, как Русомир отдаляется от неё, перестаёт её понимать. Ибо связанная со Жругром (пусть пока гипотетическим) Навна — совсем не то же, что Навна сама по себе.

И опять же надеяться Навне остаётся на одних низовцев. Они склонны смотреть на Русомира с несколько иной стороны, нежели ильменцы, акцентируют внимание именно на его мечте о Поле. В их сознании возникает новый идеал — как бы тот же Русомир, но куда более решительно нацеленный на скорейшее возвращение Поля, готовый ради этого на установление сильной власти, на превращение русского народа в единую дружину. В сущности, получается идеал дружины — отчего Навна нарекла его Дружемиром. Если Русомир — тот же Святогор, только заботящийся о Руси, то Дружемир — тот же Русомир, только готовый служить русскому князю. Естественно, Навна впустила его в свой теремок. Там же, напомню, много самых разных ипостасей русского идеала, просто в этой книге обычно говорится лишь о Русомире — как самом значимом. Скоро Навна обнаружила, что Дружемир всё увереннее выдвигается в теремке на первое место, заслоняя самого Русомира, — как гораздо более способный и усердный ученик. Навна замучилась тащить в гору упирающегося Русомира, а Дружемир сам туда охотно поднимается. Ну как его не ценить? Навна надеялась, что скоро Русомир начнёт брать с него пример, станет таким же, и тогда Дружемир в нём опять растворится, выполнив свою задачу.

Однако Русомир нимало не спешит следовать примеру Дружемира, а значит, отчуждается от Низовской земли и будущего Жругра.

Мало того что Русомир сам опасается появления уицраора, так ещё и находится под сильнейшим влиянием Дингры. А та предпочла бы вовсе не высовывать нос из северных лесов. Правда, там много чего не хватает для благополучной жизни — отчего и Дингра отчасти поддерживала продвижение к Полю. Но один только взгляд на памятного с детства Хазаора вгонял её в трепет, и смертельной схватки с ним Дингра отнюдь не желала. Если Навна каждому с колыбели внушала, что Поле — тоже Русь и надо его как можно скорее освободить, то Дингра — что Русь лишь тут, в лесах.

И не только Хазаора Дингра боится, но и ожидаемого Жругра. Любая каросса предпочитает, в идеале, обходиться вовсе без уицраора. Ведь он вырывает людей из частной жизни, а поскольку та для кароссы равносильна жизни вообще, то выходит, что уицраор забирает людей вовсе в никуда. И даже признав необходимость уицраора, каросса будет всячески ограничивать его власть. В свою очередь, уицраору не терпится выстроить всех во властную вертикаль, не особо заботясь о том, насколько это мешает людям нормально жить и насколько отбивает у них желание и умение думать своими головами. И Навна уже сейчас предвидела, чем обернётся появление Жругра, если не подготовиться к нему как следует. Ему сейчас с кароссой не ужиться. Дай полную волю Дингре — она настолько придавит Жругра, что тот и шевелиться не сможет. Дай полную волю Жругру — он прижмёт Дингру так, что нормальной человеческой жизни вовсе не станет, установится такой удушающий порядок, что не лучше хаоса. Впрочем, скорее они просто раздерутся в кровь, после чего расползутся восвояси — она засядет на коренной Руси, он — в Низовской земле. И останется Русь без государственности, а в Низовской земле начнёт складываться отдельный народ, не русский. Во избежание чего Жругру и Дингре следует предоставить столько воли, сколько считает нужным Соборная Душа. Тут Навне есть над чем ломать голову, ведь влияние как кароссы, так и уицраора на народ колоссально, и если эти влияния не уравновешены в соборности как следует, то расшатают и развалят Русь. А Русомир в противостоянии Жругра с Дингрой слишком склонен вставать на сторону последней, так что примирять их друг с другом Навна сможет разве что с помощью Дружемира. В сущности, последний задвигал Русомира так же, как тот сам когда-то задвинул Святогора. Вроде бы история повторялась — но такого допустить нельзя. Замена народного идеала предполагает замену самого народа, что для Соборной Души — крах всего. Русомир для Навны — русский идеал навеки, именно его она должна всегда вести за собой. Но если он не идёт, а другой идёт?

— Вот этого другого пока и веди, — посоветовал Яросвет. — С его помощью оседлаешь Жругра. А Русомир пусть помогает в той мере, в какой может и хочет, а сам научится управляться со Жругром потом. Пока Дружемир и Жругр будут в Низовской земле и оттуда пойдут в Поле, а Русомир останется на коренной Руси.

— А я?

— Там и там. Потому что там и там Русь.


— Не так уж это просто, — усомнилась Навна, когда Яросвет разъяснил ей свой замысел подробнее. — Если народный идеал раздваивается, то и вся соборность раздваивается. Получаются как бы две Руси. Дингра раздваивается. И… я сама раздваиваюсь. Одна я живу на коренной Руси, а другая я разъезжаю на Жругре… нет, так нельзя.

— Только не это. Остальное пусть раздваивается, а Навна должна быть одна.

— Конечно должна, но как быть, если подо мною всё раздваивается и рвёт меня пополам? Ну как я не раздвоюсь, если мы раздваиваемся?!

— Княжеский род будет связан со всей Русью и не допустит полного раздвоения. Так что и Властимир будет един. Держись за него — не раздвоишься.


Признав, что Дружемир — не нечто мимолётное, Навна озаботилась уже иным:

— Получается, он — смертный идеал, прорубит дорогу для лентяя Русомира и станет лишним. Не знаю, как с ним общаться, я же полюблю его, как самого Русомира, — и буду всё время помнить, что он умрёт, и умрёт тем раньше, чем быстрее выполнит свою работу… но это же страшно.

— Он не умрёт, а уйдёт в высший мир с сознанием выполненного долга. И в любом случае другого пути всё равно нет. Без помощи Дружемира Русомир со Жругром общего языка не найдёт.

Ладно, пусть так, раз иного не дано. Навна вновь принялась рисовать. Земомир в самом верху, под ним прочие: слева Властимир, правее и ниже — Дружемир, ещё правее и ниже — Русомир. Так лучше всего: и иерархия соблюдена и от Земомира друг друга не заслоняют.

— Вот там внизу пока и будешь, — не без ехидства сказала она Русомиру. — Пока сам по-настоящему не захочешь подняться. Я же не могу волочить тебя, как бревно. Учись у Земомира и тех, кто к нему ближе тебя.

А вообще тут не до шуток. Прежнего взаимопонимания в теремке уже нет. Русомир не признаёт Жругра, а Дружемир — своей временности.


Но на Властимира равняться пока некому. Для появления княжеского рода сначала должна стать реальностью русская дружина. Навна сосредоточилась на воспитании Дружемира.

#### Медвежонок


Дружина в Низовской земле росла и крепла, и наконец родился отчасти просветлённый Жарогором уицраор. Яросвет с Навной нарекли его Жругром и возложили на него корону.

Хотя воплощение Жарогора — дело демиурга, но и для Навны тут теперь не такой уж тёмный лес. Ведь Жарогор для неё уже не какое-то непонятное существо из ниоткуда, а старый друг, и смысл его существования ей ясен.

Жарогор как бы между Яросветом и Жругром — он уицраор, подобно Жругру, но уицраор идеальный, легко подправляемый Яросветом. Соответственно, и дружина Жарогора — на стыке между земными единомышленниками Яросвета и иерархией Жругра.

Единомышленники Яросвета — сообщество столь же важное, сколь и расплывчатое. К нему можно отнести любого, кто достаточно ясно видит, что сейчас нужно для гармонии между Русью и Землёй, и действует в этом направлении — в какой бы то ни было сфере, не обязательно государственной. Сила единомышленников Яросвета — в ясном понимании обстановки, слабость — в малочисленности и разобщённости; сами по себе они руководить страной не в состоянии. У иерархии Жругра наоборот: она способна сплотить весь народ в ведомую единой волей силу, но запросто может повести его не туда, даже прямо к гибели.

Назначение дружины Жарогора — вписать яросветовцев в иерархию Жругра. Когда яросветовцы (хотя бы часть их) объединяются вокруг определённой государственной идеи, превращаются в достаточно единую силу, то это и есть дружина Жарогора. В идеале они должны составить верхушку иерархии Жругра, направлять всю её деятельность. Сама по себе иерархия вполне уицраорская, в ней всё по приказу, и приказы — от Жругра, но он уже столь похож на Жарогора, что фактически приказы идут от Яросвета. Противоположный вариант — когда дружина Жарогора не существует или, во всяком случае, лишена возможности влиять на иерархию уицраора. В таком случае Жругра как такового нет, потому что уицраор, вовсе на Жарогора не равняющийся, — уже не Жругр. На практике подняться до первого варианта невозможно, а свалиться до второго русские боги не позволят, так что на деле будет некий компромисс. Но крайне важно, какой именно, насколько Жругр близок к Жарогору.


Итак, Жругр есть, пора его оседлать. Но этого Навна ещё не может, поскольку не в силах дать ему то, в чём он нуждается острее всего, — множества людей, готовых воплощать в жизнь его стратегию. Дружина Жарогора малочисленна, а массовую опору Жругру способна обеспечить лишь Соборная Душа. Пока нет людей, верных Соборной Душе и в то же время своих для уицраора, никакой полёт соборицы на уицраоре невозможен.

Яросвет обрисовал дальнейшее развитие событий:

— На Дружемира ориентируется лишь русская дружина. Она и служит для Жругра кулаком против Хазаора. Сначала она набирается сил в Низовской земле, затем стягивает вокруг себя славянские племена и, видимо, перемещается южнее. Дружина несёт основную тяжесть войны и за то имеет власть, богатство и почёт. А коренная Русь остаётся с Русомиром, сохраняет вечевые порядки, вообще в целом живёт по-прежнему, но при том помогает дружине всем, чем нужно. Главное — людьми. Люди, которым Дружемир ближе Русомира, уходят с севера в дружину. Но между коренной Русью и дружиной, несомненно, будут возникать разногласия по самым разным поводам, и тут спасает только князь, который отвечает не перед вечем и не перед дружиной, а перед самой Русью.

— Князь — предводитель дружины, живёт среди дружины, но перед нею не отвечает… а если дружина сильно недовольна и заменит его другим?

— Он не будет признаваться князем без согласия коренной Руси. А та признает лишь князя, способного заставить дружину сражаться за Поле. Впрочем, это всё будет важно потом, когда Жругр наберётся сил и сможет сеять добро и зло всерьёз. А для начала князь — просто вождь дружины, вместе с нею равняющийся на Дружемира. Русомир пока в стороне, Властимир — в будущем.


Дружина в Низовской земле выбрала князя — как верховного потомственного правителя всей Руси, какой та должна быть, объявили его отчиной всю Русь — включая Поле. Возвращение Поля — для князя и его потомков теперь обязанность. Такое своеобразное переплетение идей отчины личной и общей. Хотя отец князя, само собой, Полем не владел, но поскольку русь считает Поле своей отчиной, то и для русского князя оно тоже отчина. Это дружина Жарогора позаботилась, чтобы княжеская власть воспринималась именно так.

— Теперь то, что Поле всё ещё под хазарами, для любого князя будет таким же личным оскорблением, как и для тебя или меня, — сказал Навне Яросвет. — Поле для него отчина примерно в том же смысле, что и для нас с тобой.

— Да, так и есть… а он удержится на такой высоте?

— Увидим.

Князь — опять же по внушению дружины Жарогора — принял титул кагана. У кочевников Великой степи каган (хакан) — примерно то же, что император. Он должен быть один. Несколько каганов мирно не уживутся, тем более — рядом. Русь провозгласила, что настоящий каган — у неё, так что хазарский — не каган, а невесть кто. Поле одно — и каган один. Яросвет опасался, что уицраор уклонится от той цели, для которой создан, и старался привязать его к ней чем только возможно. В том числе — этим титулом. Будучи принят русским князем, он служил напоминанием о том, что другому каганату, то есть Хазарскому, нет места под солнцем. Титул кагана делал Жругра и Хазаора смертельными врагами.


Главная задача Навны сейчас — подружить Дружемира со Жругром.

Общее у них — мечта о Поле, — Дружемир унаследовал её от Русомира, а в программу Жругра она вложена Яросветом. И оба за твёрдую власть — Дружемир потому, что сознаёт её необходимость для победы над Хазарией, а Жругр — просто потому, что уицраор. Так что в теории Дружемир готов следовать за Жругром. Но мыслит Жругра по образу и подобию хорошо знакомых славянам степных уицраоров — того же Хазаора, к примеру. Не понимает, что на Руси приживётся только уицраор, опирающийся на союз отчин, а союз такой появится не раньше, чем его признает сам народный идеал; не Русомир, так хотя бы Дружемир. Тут ему надо учиться у норманнов, а он не хочет, надеется, что обойдётся без этого.

А потому Дружемир весьма склонен считать, что Жругра следует заменить, так сказать, русским Хазаором, а Жругр — что с Дружемиром невозможно иметь дело, требуется иной народный идеал. Хотя в реальности у них нет иного выбора, кроме как найти общий язык. Навна всевозможными способами налаживает взаимопонимание между ними. С Дружемиром проще хотя бы в том смысле, что это существо, природа которого хорошо знакома Навне. Зато выверты мышления Жругра нередко ставят её в тупик. Распутывая такие хитросплетения (порой успешно, а порой запутываясь ещё сильнее), Навна понемногу проникалась сознанием того, что такое собственный уицраор.

Она чувствовала себя так, словно в своей земной ещё жизни медвежонка выкармливает. Зачем? Ну, скажем, чтобы потом стадо от волков охранял. Не будет? Так и из геора, говорят, такой же конь для соборицы, как из медведя пастух. Вот такого рода сомнения пилили Навну. Смогу по-настоящему привязать его к себе — или он, выросши, меня же первую и растерзает? А вот надо его душу изучить. А душа уицраора жаждет наведения порядка. Причём он действует всегда, можно сказать, по-медвежьи, тут ничего не изменишь, уицраор есть уицраор. Чтобы им управлять, Навна должна внушить ему свою мечту. Но очень уж сложно соборице путешествовать по жутким лабиринтам уицраорской души и не сгореть от её созерцания. Однако деваться некуда. Если Навна по-настоящему поймёт Жругра, то сможет на нём летать, как бы ей ни мешали. А не поймёт — тогда не сможет, даже когда никто не препятствует.

Впрочем, какие там если? Сколь ни страшен Жругр, а все сомнения Навны — поверхностные; в глубине души уверенность в успехе полнейшая.

А в понимании такого уицраора ей не меньше Яросвета помогала Фрейя.

#### Лабиринт жругровой души


Фрейя прилетела в Низовскую землю следом за норманнами, которых вокруг Жругра собиралось всё больше — ведь с ними ему гораздо легче найти взаимопонимание. Цель у неё весьма туманная — в родных краях пока удачи нет, а тут затевается великое дело, в котором участвуют и норманны, так зачем же проходить мимо? Может, что получится, а может… да, пожалуй, она уже тогда предчувствовала, что найдёт здесь идею для создания своего народа, с которой и вернётся домой.

Фрейя долго наблюдала за мучениями Навны, нередко давая дельные советы, а когда не могла — просто сочувствовала. Со временем советов становилось меньше, сочувствия — больше. Наконец Фрейя сказала:

— Может, я берусь судить о том, о чём не следует… но русь же просто не готова к приручению уицраора, да ещё такого страшного. Чтобы при таком недоверии к власти, как у вас, соборица оседлала уицраора… У меня уже и мыслей никаких нет на этот счёт. По-моему, с норманским уицраором лишь норманны способны справиться… попытаться, хотя бы. Может, я попробую его приручить?

Навна молча развела руками.


— Так пусть попробует, — сказал ей Яросвет, когда она передала ему слова Фрейи. — Пока что тебе Русь, ей — Жругр; она его приручает, ты помогаешь. И учись как следует по ходу дела. А дальше видно будет.

— Ладно, — согласилась Навна грустно. — Буду помогать.

— А летать на Жругре будешь всё-таки ты, — ободрил её Яросвет. — Это твой уицраор — уже по природе своей, я же именно в расчёте на тебя его растил. Фрейе с ним не справиться, она просто не представляет, кого берётся приручать, не прочувствовала ещё отличия этого зверюги от норманских уицраоров. Стену, в которую ты бьёшься, видит, а того, что перед ней самой стена куда выше, не разглядела ещё. Не ездить ей на Жругре. А без соборицы ему против Хазаора выйти — самоубийство. И уклониться от смертельной схватки с ним он не может — Русь не позволит. Так что он всё равно повернётся к тебе, от судьбы своей не уйдёт, а ты к тому времени подготовишься получше. Так что поедешь на нём… а в Мире времени и полетишь. Так будет.

Оптимизм к Навне сразу вернулся. Но теперь стало обидно за Фрейю:

— Фрейе со Жругром всё равно не справиться, но пусть мучается с ним, а я ещё и вроде как помогать ей в этом безнадёжном деле должна? Это что мы с тобой делаем?

— Ну давай попробуем разъяснить ей безнадёжность её затеи, и что? Себя на её месте представь.

Навна представила — и всё стало ясно. То, что Фрейе не судьба летать на Жругре, — очевидно одному Яросвету. Соборицы просто не могли столь же глубоко вникнуть в обстановку, чтобы это разглядеть. Если Навна сейчас и знала, что затея её подруги-соперницы безнадёжна, то лишь потому, что верила Яросвету на слово. А Фрейя не поверит. Скажет, что и демиурги порой ошибаются и что она не станет отказываться от своей мечты из-за чьих бы то ни было дурных предсказаний.

— Не послушает, — согласилась Навна. — Но всё-таки я скажу ей, что ты в её успех совершенно не веришь. Для очистки совести хотя бы скажу.

— Скажи, конечно. Но тогда уж добавь, что, по-моему, эта попытка совместного приручения Жругра пойдёт на пользу и тебе и ей. Много чему обе научитесь.


Теперь оседлать Жругра пыталась Фрейя, а Навна ей добросовестно помогала. Главное следствие такой перемены состояло в том, что на первое место выдвинулся норманский идеал, а Дружемир оказался в роли его ученика. Русская дружина стала приобретать явно норманский вид, из руси и её союзников в ней оставались лишь те, кто усвоил норманские представления о жизни. Теперь союз отчин в Низовской земле становился более-менее реальностью. Набравшись сил, русская дружина начала наступать на юг, чтобы объединить вокруг себя как можно больше славян для решающего удара по хазарам.

Однако низвержение Хазарии — великий труд, причём главная тяжесть ложится на русскую дружину. А варягам недостаёт стимулов, чтобы идти на такие жертвы. Это у руси вера в то, что Поле — наше и его надо непременно вернуть, а норманнам что это Поле? Они не испытывали жажды победить Хазарию любой ценой.

Причём те же настроения распространялись среди низовской руси — она начинала походить на норманнов больше, чем следует. Уж если человек усваивал, что для него важнее всего личная отчина, то начинал мыслить народ как совокупность людей, каждый из которых тоже отстаивает свою личную отчину, и вот на такой основе они и объединяются при необходимости. Сплочение тут шло снизу (в соборном смысле, не социальном), от каждого человека, от его потребности в союзе с другими для защиты личной отчины. Сначала отдельно взятый человек — а уж потом народ. Представление о руси как едином соборном существе сюда не вписывалось, и сама Соборная Душа задвигалась куда-то в тень. Такое общество вообще склонно мнить себя центром мира и не признавать никаких приказов извне — а Навна тут как бы вовне и оказывалась. Вместе с её идеей возвращения Поля. Кому лично оно отчина? Разве что князю, да и то какая-то своеобразная — ведь его отец Полем отнюдь не владел. Ну тогда и всем оно не отчина, и нечего ради него головы класть, лучше будем жить тут в Низовской земле в своё удовольствие. Навну такие умствования доводили до белого каления — уж для неё-то Поле точно отчина.

А славяне могли объединиться лишь вокруг такой дружины, которая решительно нацелилась на Хазарию и идёт впереди всех, принимая на себя основные опасности; другая им просто ни к чему. Так что разросшаяся было в душах славян шавва для Жругра начала иссякать, когда они пригляделись к варягам и низовской руси получше. Отощавший Жругр с русской дружиной вместе откатился обратно в Низовскую землю. Его отношения с варягами сильно разладились. Он искал возможности возобновить наступление на Хазарию — и не находил.

Фрейя вся извелась, внушая норманнам мысль о величии стоящей перед ними задачи и необходимости больших жертв ради неё. Но постепенно убеждалась, что дело неподъёмное.

Вот и вертелись две соборицы вокруг всё более пренебрегающего ими Жругра, не зная, как к нему подступиться. Он требовал от них людей, способных служить ему надёжной опорой в смертельной схватке с Хазаором. Соборицы таких людей дать не могли. Тем, которых предлагала Навна, не хватало организованности, а те, которых давала Фрейя, объединялись отнюдь не вокруг той цели, к которой рвался Жругр.

Эти мучения произвели на собориц противоположное действие. Славянка, одержимая мечтой о Поле, только крепче стиснула зубы и упрямо искала новые подходы к метафизическому медведю, не допуская даже мысли об отступлении; она знала: мы найдём решение. А у норманки другое мы, и она выходила к иному: здесь нам решения не найти, зато сквозь это поражение всё явственнее просвечивает её настоящая судьба.

Фрейя подвела итог:

— Получается, даже норманны слишком зависимы от власти, не могут без неё понимать своё общее дело. Да, здесь у нас, норманнов, ничего не выйдет. Ну и ладно — я знаю, что нам предложить.

— Что?

— Надо рассмотреть получше, — и Фрейя ушла в себя; иначе говоря, улетела в своё светлое будущее. Что ж, такое Навне по себе знакомо, тут лучше не мешать и заниматься пока своими делами.


#### Мечта Фрейи


Вернувшись в явь, Фрейя тотчас нарисовала то, что грезилось и Навне: страна в виде кольца отчин, непреодолимого для хаоссы, ибо внутри — народный идеал столь совершенный, что обеспечивает единство народа, не нуждаясь ни в какой власти. И сказала:

— Вот так будет в моей стране — скоро.

Так сказала, словно и в жизни уже почти так, как на рисунке, осталось разве что чуток доработать.

Шокированная Навна словно на себя со стороны глянула. Хоть Фрейя и выросла в другом мире и во многом страшно далека от русской богини, но чем-то на неё удивительно похожа. И тоже пронзает мечтой толщу времени и видит вроде вовсе неправдоподобное будущее. Или мираж? Ведь Навна уже смирилась с тем, что в сколь-нибудь обозримой перспективе подобное недостижимо. Но сразу поверила Фрейе — именно потому, что сама такая.


Они перенеслись в Норвегию (впрочем, мало кто в земном мире пока воспринимает это пространство как единую страну). Тут налицо то, что творилось бы на Руси без Соборной Души и единой власти, — хроническая война между разными конунгами и толстая хаосса ползает, разжиревшая на кровопролитии. Многим такое осточертело, они жаждут какого-то твёрдого порядка. Простейшее решение подсказывает уицраор, пока маячащий привидением, — все, кто за мир, должны дружно поддержать сильнейшего из конунгов, чтобы он передавил прочих и водворил мир. Но так получится тирания. Фрейя намерена опираться на тех, кто, стремясь к установлению прочного порядка, хочет сохранить свободу. А свобода совместима с порядком лишь там, где люди способны улаживать свои раздоры сами, не доводя до того, что только власть способна усмирить их своими грубыми средствами, как расшалившихся детей.

Навна смотрит на Норвегию — и вспоминает, как до появления Жругра стремилась установить на Руси порядок с помощью тех, кто способен всех понять и примирить. И видит, что у норманнов таких людей заметно больше, а остальные гораздо более склонны к ним прислушиваться. Так что Фрейе есть на кого опереться. Но слишком уж страшна хаосса… пожалуй, с нею не совладать.

— Да, тут ничего не выйдет, — подтвердила Фрейя. — А значит, уйдём туда, где никто не помешает обустроить жизнь правильно.

И соборицы перемахнули в пустынную ещё Исландию.

— Вот здесь построим свой мир без какой бы то ни было власти. Смотри…

Фрейя показывает своё будущее царство уверенно, словно то уже существует. Тут очень многое унаследовано от Норвегии — Фрейя подходит к делу основательно, вводит лишь необходимые ей новшества, не пытаясь переиначить всё подряд. Превратить людей в ангелов она не надеется, а значит, исходит из того, что и здесь тоже случаются кровавые распри. Но для их пресечения не требуется вмешательство власти. Фрейя пояснила:

— Здесь каждый чувствует себя в ответе за порядок во всей стране, не перекладывает на власть ровным счётом ничего — а потому та излишня. Обязанности по поддержанию порядка полностью распределены между людьми.

— Полностью? — восхищённо-недоверчиво переспросила Навна.

— Да. Уважающий себя человек должен обеспечить своим близким безопасность, а она возможна, лишь если в стране мир. Значит, каждый обязан вносить свою лепту в поддержание порядка в стране. Это его долг перед своими родными. А если с иной стороны глянуть, то помогать родным мирно выходить из любой распри — долг каждого перед страной, поскольку это вклад в подержание мира в стране. А кто этого не понимает — тому в моей стране места нет.

Вот как переплетены долг перед страной и долг перед родными. И не только в сознании самой Фрейи, но и в мыслях её народа — потому что таков созданный ею народный идеал. Он безоговорочно требует от людей того, что Русомир в силах всего лишь ненавязчиво рекомендовать. Оба идеала утверждают заботу о родных как высшую ценность, но исландский идеал уточняет: лучшая забота — обеспечить родным возможность жить в мире со всеми. А значит, в случае распри наилучший не тот, кто убьёт много врагов, а тот, кто найдёт путь к примирению на приемлемых условиях. Если даже враждующие сами не в состоянии достичь примирения, то обратятся к тому, кто ближе их к народному идеалу, кто способен найти выход. А при таком умонастроении действительно можно сохранять порядок в стране без помощи железной руки власти.


Мир Фрейи плывёт у Навны перед глазами — не потому, что всего лишь предполагаемый, а от восторга. То, что у неё самой было смутной мечтой, а сейчас и вовсе ушло в тень, у Фрейи — несомненное близкое будущее. А почему несомненное? Отчасти потому, что норманны намного лучше славян готовы обустроить жизнь таким образом, а удалённая Исландия — гораздо более подходящее место для этого, чем Русь. И всё-таки главная причина того, что Навна поверила в такую перспективу, — сама по себе уверенность Фрейи. Мираж приблизился и стал осязаемым.

— Когда-нибудь и на Руси так будет, — вымолвила Навна мечтательно. — А сейчас в ту сторону и не сдвинуться.

— Так посмотрим.

Они вернулись на Русь. Походили, поглядели. Нет, в ту сторону действительно не тронешься. Тем более что и саму Навну всё же больше тянет не туда, а в Поле. Всё-таки сначала нужен Жругр — без него в нашем мире страшно. А Фрейе не страшно? Навна напомнила:

— Но рано или поздно уицраоры доберутся и до Исландии — и тебе всё равно потребуется свой уицраор, чтобы защититься.

— Вот потребуется — тогда и вырастим, — самого идеального, надеюсь.

А почему бы нет? Когда-то предки Фрейи вроде забились в глушь — и там научились обращаться с уицраорами так, как никто не умеет. А теперь Фрейя уйдёт вовсе к Полярному кругу и, быть может, там доведёт дело пращуров до логического завершения, вырастит вовсе идеально управляемого уицраора, вроде воплотившегося без искажений Жарогора. Чем сплочённее народ, чем меньше он нуждается во власти для поддержания порядка — тем легче ему управляться с уицраором. Так что всё возможно.

— Но когда ещё он потребуется, — заметила Фрейя. — А пока делаю что задумала.

— Это чудесно, — заключила Навна. — У тебя всё получится, без сомнения. А я всё-таки приручу Жругра.


И Фрейя улетела обратно за море, как валькирия к Одину, вот только уносила она не душу павшего воина, а свою новую мечту, оставив труп старой мечты в зубах Жругра.


#### Взлёт


Теперь Навна пыталась обуздать Жругра одна. Более всего занималась воспитанием Дружемира — норманские понятия о жизни он уже более-менее усвоил, вопрос в том, как правильно состыковать их с русскими. Но у Дружемира они стыковались не как надо, а как проще. Он непомерно о себе возомнил, стал слишком похож на норманский идеал, а на Властимира, Русомира и Жругра поглядывал весьма неприветливо. И прохладно воспринимал идею возобновить наступление на Поле.

В итоге русская дружина разболталась настолько, что основная часть руси заодно со словенами, кривичами и чудью её разогнала. Варяги ушли за море, а свои — кто куда.

Русомир к тому времени усвоил, что уицраор и наследственная власть нужны, так что и на коренной Руси распространилось такое мнение. Набрали новую дружину, выбрали нового князя. Теперь все они равнялись уже на Русомира. Получилось нечто недееспособное, ибо Русомир со Жругром — определённо в параллельных мирах.

— Дружемир понимает Жругра куда лучше, чем ты, — сказала Русомиру Навна, дождавшись, пока тот достаточно намучается и осознает, что влез не в своё дело.

— Лучше, — нехотя подтвердил Русомир. — Но какая от того польза, если он приручает Жругра только для себя, а не для меня? Правильно я его прогнал.

— Конечно, взбучка ему на пользу. Теперь он одумается и признает, что тоже не может служить идеалом для князя. Княжеский идеал — Властимир.

— Согласен. Только Дружемир не одумается, упрям слишком.

— А если одумается?

Русомир поглядел окрест, подумал — всё-таки нужна дружина, а значит — и Дружемир тоже. И сказал:

— Тогда пущу его обратно.

Навна взялась за Дружемира:

— Меры не знаешь. Хочешь быть выше Русомира — признай Властимира выше себя. Мы с Яросветом вас давно уже расставили по местам, и твоё место не такое уж низкое, так что хватит воду мутить.

Дружемир молчит угрюмо, не в состоянии ни отказать, ни согласиться.

— А не то будешь как сейчас, вообще без всякого места, — добавила Навна строго.

Дружемир умерил-таки гордыню, уступил.

Так Властимир занял своё законное место в теремке. Это означало, что влияние Дружемира отныне ограничено дружиной, причём он ей внушал, что князь не обязан быть понятным, ему виднее, как править, дело дружины — выполнять его волю. Дружина будет стоять над прочим народом лишь при условии, что сама безоговорочно подчиняется князю. Если князь велит воевать за Поле — значит, воюйте без рассуждений о том, зачем оно нужно.

После чего и состоялось знаменитое призвание князей. Именно князей, княжеского рода, которому вручили власть над Русью — с Полем, естественно. А дружина — просто при них и без них никаких прав не имеет.


Тогда Яросвет взял Навну на руки и посадил верхом на Жругра. Как когда-то на белого Жарогора — только теперь уже наяву. И Жругр её не сбросил. Проехалась — чуть-чуть, осторожно. Ну ничего себе, а ведь слушается. И с высоты уицраора она сразу стала смотреть на мир гораздо увереннее. Глянула на Поле взором полководца. И тут у Жругра вдруг выросли крылья, и он взлетел. Но так же не бывает! В Мире времени — бывает. Вот куда Навна вознеслась — и там действительно обнаружила себя летящей уже не на призрачном Жарогоре, а на вполне реальном крылатом Жругре. Прошлые Земли одна за другой остаются позади, настоящая Земля становится всё ближе. И улыбается Навне:

— Самое главное ты сделала. Теперь точно меня догонишь.

Навна и не сомневается, что догонит. Да, в реальном мире путь ещё далёк и не очень ясен, но на крыльях мечты она уже достигла будущего. В нём до Земли остаётся совсем немного… и тут сияющая от счастья планета протягивает навстречу руки — и Навна на Жругре приземляется прямо на её сложенные ладони.


#### На Жругре в рай


Навна прогуливалась на Жругре верхом. Ведь даже просто ездить, хоть бы и ничего не делая, сейчас очень важно. Георы — самые сильные существа на свете, и то, что один из них отныне подчиняется соборице, само по себе сильно меняет обстановку на планете. К тому же Навна боялась загружать Жругра какой-то серьёзной работой — а то ещё сбросит докучливую всадницу, а лишиться добытого с такими страданиями коня — воистину кошмар.

Однако долго так продолжаться не могло. Яросвет напомнил:

— То, что есть управляемый соборицей геор, — это для Земли уже сбывшаяся мечта, уже реальность. А теперь Земля велит, чтобы геор этот делом доказал свою силу.

— Он убьёт Хазаора и отберёт у него Поле. Это ясно. Я сама этого страшно хочу… и страшно боюсь, что Жругр меня скинет, когда на самом деле попробую повести его на Хазаора. Я всё ещё плохо его понимаю.

— А ты его по-настоящему поймёшь только в настоящем деле. Погляди — ведь опять начинаешь понемногу отставать от Земли.

Навна прыгнула в Мир времени и с ужасом обнаружила, что действительно отстаёт — слишком лениво машет крыльями Жругр. Да, надо спешить.

И они с Яросветом отправились к Полю на разведку. А там давно бродит Святогор — собрал новую словенскую дружину и всё пытается сплотить полян, вятичей и прочих против Хазарии.

— Святогор теперь будет нашим союзником, — сказал Яросвет. — Он умеет объединять славян; да, до определённого предела — но умеет; и он гораздо ближе здешнему населению, чем Дружемир. И к тому же, если не договориться со Святогором, он станет нам мешать — и тогда точно ничего не выйдет.

Навна пристально разглядывает Святогора. Согласится ли тот на союз? А сама Навна уже согласна. Чтобы вернуться в Поле, она готова заключить союз хоть с кем (кроме Гагтунгра, конечно, — уговор с Землёй нерушим). Да и не вызывает уже Святогор былой отчуждённости, скорее ностальгию по первому теремку, — всё-таки и сама Навна — воспитанница Святогора. Пожалуй, сейчас можно найти с ним общий язык; но не слишком ли опасен такой союзник? Хорошо зная притягательную силу Святогора, Навна беспокоится:

— А он не перетянет к себе всю русскую дружину, не превратит Дружемира в идеал без последователей?

— Не перетянет — уже потому, что Жругр такого не допустит. Не забывай, Святогор для любого уицраора может быть лишь временным союзником против другого уицраора, ещё более ненавистного. И Жругр это знает, так что не станет ради Святогора гнать от себя Дружемира — тот гораздо надёжнее. Жругр будет дружить с обоими — с каждым в меру, и так до победы над Хазаором. Покончим с Хазаором — и не будет более основы для союза Святогора со Жругром.


Навна поехала на Жругре в Киев. Заняла позицию для решительного удара по Хазаору. В земном мире это проявилось в захвате Киева Олегом.

Святогор сначала воспринял северных пришельцев враждебно. Однако многие его приверженцы, понимая необходимость твёрдого порядка для успешной борьбы с Хазарией, скоро оценили организаторские способности русского уицраора. Враги хазар начали стягиваться вокруг Жругра. Осознав, что придётся приноравливаться к новым обстоятельствам, Святогор решил стать лучшим другом Жругра, идеалом княжеской руси. Вот так он по-своему признал Русь.

Отныне в русской дружине три основных центра притяжения — уицраор и два народных идеала. Жругр внушает всем необходимость беспрекословно подчиняться князю, ни о чём особо не раздумывая. Людей, действительно преданных уицраору, немного, но они составляют как бы скелет дружины, поскольку без них всё развалится. Святогор призывает как можно быстрее объединить всех для уничтожения Хазарии — и ради этого слушаться князя. Получается, Святогор всё время подгоняет Жругра, требуя быстрых впечатляющих успехов и грозясь в противном случае увести от него своих сторонников. Дружемир же, как и положено ипостаси домовитого Русомира, подходит к делу основательно, делая ставку на обустройство Руси, налаживание хороших отношений с южными племенами при сохранении прочных связей с севером, словом — в наступлении на Хазарию уделяет большое внимание тылу. И притом он гораздо лояльнее Жругру, чем Святогор, поскольку отнюдь не столь же уверено чувствует себя в открывшемся ему бескрайнем мире — родном для Святогора. Для Дружемира свой понятный и надёжный мир — в северных лесах, а здесь он держится за Жругра. Каждый из этой тройки склонен слишком тянуть в свою сторону, а Яросвет посредством дружины Жарогора старается получше согласовать их действия.

А Навна в теремке занята более всего Дружемиром, всячески помогает ему освоиться в Поле и его окрестностях, чтобы твёрже проводить свою стратегию, — и в то же время учит поддерживать согласие со Жругром и Святогором.

Дружемир внушал всем, что каждый заслуживает уважения настолько, насколько он полезен для достижения конечной цели — освобождения Поля. Тем самым нацеливал каждого на службу Жругру, на достижение как можно более высокого места в его иерархии. Самый яркий символ эпохи — Свенельд, который поднялся, пожалуй, выше самих князей.

Конечно, Навну весьма угнетали многочисленные издержки такой системы, в которой люди — и в первую очередь лучшие — настолько ценят место в иерархии уицраора и на всё ради него готовы. Но без такого стимулирования Жругр не получит достаточного числа преданных и энергичных приверженцев и не сможет победить Хазаора. Так что, тайком переживая из-за крайней зависимости Дружемира от Жругра, перед ними самими Навна этого никак не выказывала. Если им сказать, что после уничтожения Хазарии отношения между ними должны в корне измениться, то это собьёт с толку Дружемира, а от Жругра тогда и вовсе можно ожидать чего угодно. Лучше уж пока помалкивать на этот счёт.


Яросвет понимал, что, относясь к славянским племенам одинаково, прочной опоры на юге не создать. Русь заключила союз с полянами и решительно поддерживала их против всех их врагов, будь то хазары, древляне или уличи. Теперь русь уже стала подпитываться от полян, да и других славян тоже, так что норманство из неё постепенно выветривалось.

Вместе с Русью разрослась и русская хаосса. И в дополнение к пещере выстроила ещё крепость — Хаосград. Правда, нечто подобное было и раньше, ещё на севере, но лишь теперь приобрело столь грозные масштабы.

Сходство обоих бастионов хаоссы в их назначении — терзать Русь. А различие в следующем. В пещере — русские души, отпавшие от Навны, отдавшие свои тела во власть хаоссы. В Хаосграде руси нет. Там могут оказаться целые племена и города, стремящиеся разрушить русский порядок, ничем его не заменяя. Скажем, если древляне выступили против русской власти, то они тем самым превращаются в орудие русской хаоссы. Это не предполагает какого-то их нравственного разложения — своей древлянской хаоссе они не служат, Древлянскую землю не разоряют. В пещере оказываются люди, предавшие Навну, а в крепость входят люди, с Навной от рождения не связанные, так что измены тут нет. Предают только Жругра, что куда легче в моральном плане, а если подчинялись ему лишь из страха — то этой проблемы и вовсе нет.

Пещера и крепость взаимосвязаны. Достаточно вспомнить, как князь Игорь, поддавшись влиянию хаоссы, грабил древлян и тем вызвал восстание — то есть толкнул древлян в Хаосград.


Но, несмотря на все препоны, Русь закреплялась на юге всё прочнее и всё жёстче сдавливала Хазарию. Хазаору приходилось туго, поскольку на него наседал уицраор, которому сама Земля поручила с ним покончить. Хазарский уицраор слабел, в том числе потому, что славяне постепенно выходили из под его власти, дань от них подпитывала теперь Жругра, да и люди тоже, и шавва утекала от Хазаора к Жругру.

А в Мире времени Навна на Жругре пробивалась через завалы прошлого всё ближе к настоящей Земле. И мир тот менялся на глазах. Никак уже не скажешь, что Русь вся в прошлом. Частью там, а частью — на настоящей Земле.

Наконец Навна на Жругре поехала в чисто поле, на Дон и Волгу. А в нашем мире туда шло войско Святослава. И Жругр порвал Хазаора в клочья и разметал по метафизическому Полю. Хазарского каганата более не существовало.

Видение сбылось — через треть тысячелетия. Навна носилась на Жарогоре в облаках над Полем, вспоминая. Сейчас на сон была похожа уже та ночь в буреломе в окружении щупалец Аваора. Вот теперь русская богиня была по-настоящему счастлива. Она в самом деле догнала на Жругре Землю и влетела на нём в рай.

В том раю нет страха за всех своих, за своё мы. Страх этот неотвязно преследовал Навну ещё с земной жизни — а теперь убежал без оглядки. Потому что нет более врага, угрожающего самому существованию Руси; не отдельным я, а всему русскому мы. И главное даже не в самом по себе уничтожении Хазаора. Ведь и другой такой появиться может — но и он не страшен, Жругр и его свалит. Вот что главное — Жругр уже всех сильнее и притом слушается Навну, благодаря чему Русь надёжно защищена. В мире появилось нечто, для Навны крайне важное и доселе бывшее недостижимым, и потому сейчас мир для неё — рай.


### Часть восьмая. ДУША И ВЛАСТЬ


#### В тающем раю


Рай недолговечен. Когда к нему привыкаешь, внимание смещается с того, что делает его раем, на то, что следует исправить, и вот так райское настроение превращается в рабочее, а рай — в обычный мир. В чём Навна теперь и убеждалась. То, что Русь в безопасности, уже не вызывало былого восторга, став обыденностью. И всё сильнее раздражало то, что слишком уж зависит от Жругра эта безопасность. Внешняя — ещё ладно, тут ничего не поделаешь; но ведь и внутренняя — тоже. Даже внутренняя в самом узком смысле — безопасность русских людей друг от друга. Попросту говоря, без Жругра вся княжеская русь передерётся между собой.

Обобщённо дело можно изобразить так. Вот люди наиболее могущественные — бояре, а вот вся прочая южная русь. Если боярин повздорил с простым человеком, а вмешаться в их свару некому, то боярин, естественно, сумеет разрешить спор в свою пользу, а его противнику остаётся лишь затаить обиду. И вот так обиды на бояр копятся, что может кончиться взрывом, от которого княжеская русь разлетится на куски и русское государство погибнет. Не докатываемся до этого лишь потому, что есть князь, к которому могут апеллировать пострадавшие от более сильных. Помня об этом, бояре ведут себя умереннее. Получается, лишь князь и предотвращает катастрофу. Но почему даже самые могущественные бояре его слушаются? Ведь не в его личном авторитете тут дело, а в том, что у всех в душе аксиома: князя надо слушаться. А эта аксиома и есть проявление Жругра. Исчезни он — князь начнёт восприниматься как обычный человек, решения которого допустимо оспаривать, — и всё рухнет немедленно.

Столь жёсткая зависимость от уицраора очень тяготит Навну. Как поправить дело — в теории ясно: если более сильные добровольно прекратят тиранить более слабых, то у последних не будет причин всё время искать заступничества у князя, а значит — чрезмерно питать уицраора шаввой. Отчасти это достигается смягчением нравов, но ещё важнее другое. Вся иерархия княжеской руси строится на том, кто для русской державы полезнее. И конфликты, по большей части, возникают из-за того, что кто-то из спорящих (зачастую — оба) переоценивает свою значимость для Руси и на этом основании требует себе лишнего. Обычно тут не какое-то наглое осознанное пренебрежение справедливостью, а просто неспособность каждого видеть Русь в её целостности, а значит — верно определять, кто чего заслуживает. Предполагается, что так мыслить может лишь князь, он тому с пелёнок учится, а прочим людям, хоть бы и боярам, это недоступно. Вот что надо переломить. Если и обычный человек будет мыслить столь объективно, по-княжески, то не станет возносить себя выше, чем он на самом деле есть, хвататься за то, что по справедливости ему не принадлежит. Сами себя будут ограничивать — и роль Жругра резко сократится, так что свободы станет куда больше.

Навна мечтает, чтобы такой княжеской логикой руководствовались все. Картина получается чудесная: каждый человек видит Русь как единое целое, сознаёт её потребности — а потому понимает, кто насколько полезен для неё, а значит — что кому по правде причитается. Тут и ссориться не из-за чего: каждый занимает своё место и действует на благо страны; полная гармония. Впрочем, Навне ясно, что тут она размечталась совсем уж без меры; можно сказать, населила будущую Русь ангелами. Но если даже глянуть на дело реалистичнее, исходить из того, что большинство мыслит по-старому, то достичь цели всё же возможно: способные мыслить по-княжески объединяются и, сами взяв лишь то, что им должно принадлежать по справедливости, расставят по местам менее сознательных, а с особо несознательными разберётся Жругр — это уж точно его работа. Такая картина относительно правдоподобна; вот к чему следует двигаться. Однако даже и до такого страшно далеко. Способных рассуждать по-княжески людей столь мало, что они даже совместными усилиями призвать к порядку остальной народ не сумеют. А много их станет лишь после преображения самого народного идеала.

Навна разглядывает идеалы в своём теремке. Надо привить Дружемиру то ценнейшее качество, которым пока обладает лишь Властимир, — отношение ко всей Руси как к своей отчине. Легко сказать! На Властимира равняются люди, для которых Русь на самом деле отчина и каждый из которых имеет шанс стать её единовластным повелителем. А на Дружемира — те, кому путь к верховной власти заказан. Вот в чём загвоздка: для достижения поставленной цели Навна должна научить мыслить по-княжески людей, для которых княжеская власть заведомо недостижима.

Прежде всего воспитывать в таком духе следует ближайших сподвижников князя, то есть тех же бояр. Во-первых, они привыкли думать о государственных делах, так что им легче научиться смотреть на мир по-княжески, а во-вторых, именно у них наибольшие возможности обижать остальной народ, так что их первыми и следует от этого отучать. А самый могущественный из бояр — воевода Свенельд. Он по своему влиянию сопоставим с самим князем. И он — пример для прочих бояр.

Навна разглядывает души Святослава и Свенельда. Общего много, а откуда главное различие — Навне ясно. Они же видят её теремок под очень разными ракурсами: Святослав фокусирует внимание на княжеском идеале, Свенельд — на дружинном, у которого не научишься заботе обо всей Руси. И решение в теории очевидно: Свенельд (не обязательно он, конечно, но ему это сделать легче, чем другим) должен подняться над Дружемиром, обрести тайное зрение и своим примером исправить идеал. Словом, проделать то, о чём в этой книге уже не раз говорилось, — преображение идеала с помощью личного примера. Опереться тут можно на то, что Свенельд и так уже давно мыслит и действует в масштабе всей страны. А мешает то, что передать такое своё положение по наследству затруднительно; во всяком случае, за это надо жестоко бороться.

Но с этим ничего не поделаешь. Сейчас каждый заботится о том, что ему принадлежит; князю принадлежит верховная власть над Русью, потому он и печётся обо всей Руси. А надо, чтобы обо всей Руси заботились вообще все составляющие верхний слой общества — несколько десятков, хотя бы, для начала. То есть каждый должен заботиться о том, что ему не принадлежит, так, словно принадлежит. А как такое возможно? Вот Свенельд и покажет… если послушает свою Соборную Душу. Он должен понять: стремиться всячески наращивать своё могущество — бессмысленно, в этом смысле он и так уже достиг всего, чего можно. А надо увидеть всю Русь целиком, а значит — и на себя глянуть со стороны, по справедливости оценить, что действительно твоё, а что отобрал у более слабых товарищей. И вот это лишнее следует добровольно отдать. Да, станешь не столь богат, столь многочисленную дружину содержать не получится, придётся её несколько сократить, — зато и врагов заметно поубавится, да и князь перестанет на тебя смотреть столь подозрительно — ну опасен же такой вельможа, у которого уже столько власти, а ещё больше хочет — а куда ещё выше? разве что самому князем сделаться.

И когда другие бояре увидят, что сам Свенельд стал столь умеренным и щепетильным, то многие из них тоже поумерят аппетиты, будут больше считаться со справедливостью, а не хвататься за всё, что подвернулось под руку, и, глядишь, станет общепринятым, что вот так и надо себя вести — а это и означает преображение дружинного идеала. И тогда бояре станут ядром уже более-менее сплочённой княжеской руси, которая сама по себе не склонна разваливаться, не нуждается в том, чтобы Жругр железной лапой поддерживал её единство.


Навне вспоминается детский сон, в котором Яросвет (под видом её отца) поведал ей о тайном зрении. Теперь ясна сущность прозрачной стены, выросшей в том сне вокруг теремка. Будет у всех (да хотя бы у бояр, для начала) такой тайный глаз, такая способность смотреть на себя со стороны и добровольно себя ограничивать — и утихнет вражда, теремки окажутся в гораздо большей безопасности, — и не будут обязаны этим жуткому Жругру, за услуги которого приходится расплачиваться столь тяжким ограничением свободы.

Вот такой у Навны план. Но как его осуществить? В поисках примера для подражания Навна всё внимательнее поглядывает на Исландию. Ведь Фрейя выполнила своё обещание, создала-таки страну, в которой порядок обеспечивается мало того что без уицраора, но и вообще без какой бы то ни было власти. Потрясающе; в этом спектре Исландия для Навны выглядит недостижимым образцом, ослепительной путеводной звездой. Но ведь русская богиня понимает, что ей в Поле без грозного уицраора не обойтись, а потому не может прямо равняться на опыт Фрейи. И переводит взгляд с нынешней Исландии на Норвегию недавнего прошлого — а может, Фрейя всё-таки могла подчинить норвежского уицраора, просто не сумела? В любом случае, надо повнимательнее присмотреться к тому, как из Норвегии вырастала Исландия — и почему мир свободы не возник в самой Норвегии.

И вот Навна в Исландии, в гостях у Фрейи. Но углубляться в исландскую жизнь пока не время; сначала надо получить ответ на обозначенный выше вопрос. И вскоре соборицы отправились в путешествие по норвежскому прошлому, лет на 70-80 назад.

#### Полёт над фьордами


Тогдашнюю жизнь в Норвегии замечательно иллюстрирует «Сага об Эгиле» (записана в XIII веке, но основана на рассказах, передававшихся от поколения к поколению изустно). Это повесть о норвежской аристократии, привыкшей жить вольно и любые разногласия улаживать самостоятельно — когда по-хорошему, а когда и мечом. И вот в этот мир вломился новоиспечённый уицраор, выстраивающий свою властную вертикаль, на вершине которой — конунг Харальд.

Некоторые знатные люди превратились в преданных слуг Харальда и вписались в новый порядок, многие яростно противились ему. Но те и другие в саге — на заднем плане, она акцентирует внимание на тех, кто, приняв власть Харальда, не намеревался действительно менять образ мыслей и образ жизни. Что это значило, Навна видит без объяснений: признавая Харальда, они отвергали уицраора. А как такое возможно и чем оборачивается? «Сага об Эгиле» проясняет это на множестве живых примеров.

Она повествует о судьбе знатного норвежского рода, во главе которого тогда стоял Ульв (он часто именуется Квельдульв — Вечерний Ульв). Это человек большого ума, рано прозревший скрытую от других суть происходящих в стране изменений. Сага вращается вокруг пророчества Квельдульва о том, что его роду не ужиться в одной стране с конунгом Харальдом. Собственно, пророчество это — понятие обобщённое. Оно состоит из нескольких высказываний Ульва, суть которых в том, что его роду будет много зла от Харальда и помешать этому нельзя. Из чего вывод: по возможности не вступать с конунгом ни в какие отношения — ни враждебные, ни дружественные, просто держаться от него подальше. Ульв не желает вставать на сторону ни Харальда, ни его противников. Но ведь победители в этом противоборстве и станут господами Норвегии (объединённой или по-старому раздробленной), а отсиживавшимся в стороне уготовано подчинённое положение — что для людей вроде Ульва тоже неприемлемо. Значит, участвовать в этой войне нельзя — и не участвовать тоже нельзя. Сознавая негодность всех видимых решений, Ульв не находит и годного. И долго пребывает в нерешительности.

А его старший сын Торольв свой выбор сделал. Он, вопреки предостережениям отца, поступил на службу к Харальду, воевал за него, заслужил почёт и богатство, приобрёл большие владения на севере Норвегии, в Халогаланде. Но, сделавшись вроде своим для конунга, остался чужим для уицраора. А такая коллизия должна как-то разрешиться.

Однажды Торольв поссорился с двумя своими соседями, заметно уступавшими ему знатностью и могуществом (в саге они именуются сыновьями Хильдирид — по имени матери), полностью присвоив одно богатое наследство, на долю в котором они тоже претендовали. Он исходил из привычной логики: поскольку они явно слабее его, то можно их обделить — и пускай обижаются, нечего их опасаться.

Но Торольв сбросил со счетов уицраора — а зря. Тот подсказывает сыновьям Хильдирид:

— Торольв обнаглел, он мнит себя здесь самым сильным. Но теперь сильнее всех — я. Положитесь на меня — и добьётесь своего.

Ободренные такой поддержкой, сыновья Хильдирид начали интриговать против Торольва, ссоря его с конунгом. А Торольв недооценивал опасность, вёл себя столь же легкомысленно, как и хёвдинги, о которых говорилось в главе «Власть-невидимка». Дело закономерно кончилось его гибелью.

Причина этой трагедии ясна Навне: не имея тайного глаза, Торольв не воспринимает Норвегию как целостный организм — и оказывается в нём инородным телом, не замечая того.


Навна выстраивает альтернативную, счастливую версию биографии Торольва — как человека с тайным глазом, с княжеским взглядом на жизнь. Такой Торольв видит, что обделять сыновей Хильдирид неразумно. И потому делится с ними тем наследством, чему они безмерно рады (поскольку на такой поворот дела мало надеялись) и становятся его верными друзьями. Да он и вообще не стремится слишком наращивать своё могущество, чтобы не вызывать опасений у конунга. При такой жизненной стратегии Торольв не зарится на лишнее, не ссорится ни с конунгом, ни с соседями, — и живёт долго и счастливо.

— Настоящий Торольв не мог так жить, — возразила Фрейя. — Смотреть на жизнь столь широко, оценивать свои и чужие действия по тому, укрепляют они порядок в стране или подрывают, — этому же учиться да учиться; непривычно — предки Торольва успешно обходились без этого, а он равняется на них.

— Ну так учился бы, — настаивает Навна. Это же для неё вопрос отнюдь не отвлечённый — говорит о Торольве, а перед глазами Свенельд, которого она тому же самому и намерена учить.

— Невозможно. Пока ответственность за порядок в стране можно свалить на власть — так все и будут сваливать. И лишь если власти вообще нет и быть не может — тогда люди поймут, что обуздать хаос могут только они сами — и возьмутся за это по-настоящему. Нет, нам оставалось лишь уйти в Исландию, чтобы строить правильный мир на чистом месте.


А Квельдульва и его младшего сына Скаллагрима жизнь уже явно толкала за море. Они перед мрачной дилеммой: не отомстить за Торольва — себя не уважать, а пытаться мстить повелителю всей Норвегии — верная гибель. Единственный выход — как-то насолить Харальду, отвести душу, — и без промедления, не дожидаясь ответного удара, навсегда исчезнуть из Норвегии. А куда? В Исландию. Другого подходящего варианта нет, сторонники Фрейи должны были постепенно собраться именно в Исландии, это очевидно, если вникнуть в тогдашнюю обстановку. Иначе говоря, это судьба.

И Квельдульв с сыном отправились в Исландию. Естественно, немного задержались для того, чтобы расправиться с попавшимися под руку родственниками Харальда (тем самым и за Торольва отомстили и сожгли за собой мосты — после такого им в Норвегии уж точно показываться нельзя). Старый Квельдульв в том бою утомился настолько, что уже во время плавания умер и в Исландию прибыл в спущенном за борт гробу. Зато Скаллагрим пустил в Исландии прочные корни.

Тут родились его сыновья — Торольв и Эгиль. Но едва они выросли, как выяснилось, что обоих страшно тянет на родину предков. Благо зацепки там остались — некоторые друзья Квельдульва и Скаллагрима по-прежнему жили в Норвегии и даже были приближёнными конунга. С их помощью удалось притушить старую вражду, сыновья Скаллагрима получили право жить в Норвегии. Но закрепиться там всё равно не смогли. А почему — лучше всего видно по Эгилю.

Он одарён очень разносторонне — настоящий богатырь, хороший военачальник, и даже сведущ в колдовстве, да ещё и замечательный поэт-скальд. Правда, слишком уж буйный. Изрядную часть своей сознательной жизни он потратил на попытки прочно ухватиться за большой мир — то за Норвегию, то, на худой конец, за Англию. Совершил по ходу дела разнообразные подвиги, поубивал без счёту народу, добыл немалое богатство, сочинил множество стихов, темы для которых черпал из своих приключений, но так и не достиг заветной цели — не смог прижиться в большом мире.

Казалось бы, такой воин и такой скальд должен там отлично устроиться, подобных людей конунги очень жаловали. Но даже когда после смерти Харальда двое его сыновей — Эйрик и Хакон — боролись между собой за власть и остро нуждались в людях, ни один из них не пожелал взять Эгиля на службу.

А всё потому, что за обоими конунгами — один уицраор, а он Эгиля на дух не переносит. Ведь у Эгиля ужасный недостаток, перевешивающий в глазах уицраора все его достоинства. Какой именно — Навне объяснять излишне, она же видит, что Эгиль и со Жругром не ужился бы. Душа Эгиля наглухо заперта для любого уицраора — своевольный скальд напрочь отвергает ключевую уицраорскую аксиому о праве власти на собственную логику. Уицраор внушает каждому: слушай, что велит конунг, гляди, кому какую власть он дал, к кому он больше благоволит, к кому меньше, — учитывай всё это, иначе в в моих владениях не выжить. А Эгиль этим пренебрегает. Поэтому где есть власть — там он лишний. Да, он может принести принявшему его на службу конунгу очень много пользы — но в награду всегда будет требовать ещё больше, чем заслужил. Не обязательно даже в виде золота или земли; ещё более — в виде права вести себя как вздумается, тем самым расшатывая сами основы выстроенного уицраором порядка, да ещё и увлекая других своим примером; при случае такой человек может даже возглавить мятеж.

Логика Эгиля — логика традиционного норманского идеала, поощряющего отношение к власти как к невидимке (опять же вспомним главу «Власть-невидимка»). На тот идеал по-прежнему равняется большинство, но — в разной мере; а Эгиль — почти без всякой меры; и многим такое его удальство по душе.

Очень показательны отношения Эгиля с двумя людьми, которым он очень многим обязан, — его братом Торольвом и лучшим другом — Аринбьёрном. У обоих очевидные преимущества перед Эгилем: Торольв намного его старше, Аринбьёрн же гораздо твёрже стоит на норвежской земле, поскольку его род издавна в дружбе с конунгами. Однако фактически оба оказываются под сильным влиянием Эгиля. Почему — сразу и не поймёшь; сколь бы героической личностью ни был Эгиль, но ведь и те двое ему под стать. А дело именно в его необычайной близости к тому норманскому идеалу. Бесцеремонность Эгиля по отношению к власти импонирует Торольву и Аринбьёрну — они и сами воспитаны в том же духе, но мало-мальски считаются с уицраором. Получается, Эгиль — как бы между ними и идеалом, и для них подтягивание к идеалу на деле часто оборачивается равнением на Эгиля. Жена конунга Эйрика Гуннхильд заметила однажды: «Торольв был хорош, пока его не испортил Эгиль. А теперь я не вижу между ними никакой разницы». Да и про Аринбьёрна позже она высказывалась подобным образом.

Торольв, вроде бы уже обжившийся в Норвегии, из-за буйств брата был вынужден вместе с ним пуститься в странствия и в итоге погиб. Про Аринбьёрна тоже едва ли можно сказать, что польза, принесённая ему Эгилем, хотя бы компенсировала вред от проблем, создаваемых таким беспокойным другом. Для наглядности приведу такой пример.

Однажды в Англии, в городе Йорке, Эгиль попал в руки конунга Эйрика (тот там находился, будучи изгнан из Норвегии). Чтобы избежать казни, сочинил для конунга хвалебную песнь, которая так и называется — «Выкуп головы». За такой шедевр скальда полагалось щедро одарить; и Эгиль получил превосходную награду — собственную голову, то есть позволение убраться подобру-поздорову. Впрочем, он к тому времени причинил Эйрику столько зла, что откупиться песнью едва ли смог бы; на самом деле он более обязан спасением Аринбьёрну — тот, будучи приближённым Эйрика, заступался за друга столь рьяно, что был готов даже вступить в бой с конунгом. Получается, Эгиль получил жизнь, Аринбьёрн — крупную ссору со своим конунгом; не очень справедливо. Конечно, можно рассудить просто: Аринбьёрн вёл себя, как настоящий друг; так оно и есть, но этот эпизод вообще характерен для их отношений — Аринбьёрн же не раз из-за Эгиля попадал в подобные передряги, а Эгиль из-за Аринбьёрна — никогда.

Вскоре после той истории Эгиль попросился в дружину к конунгу Хакону (он владел Норвегией) — благо ему никак навредить ещё не успел, — однако тот без малейших размышлений наотрез отказался от его услуг. И даже когда Эгиль по собственной инициативе съездил за данью в такой непокорный край, где её сборщиков привыкли попросту убивать, и с боем доставил её конунгу — не дождался от того даже благодарности, не то что приглашения на службу. Похоже, после этого Эгиль всё-таки понял, что причина его неладов с конунгами не в каких-то частностях и старых счётах, а в чём-то гораздо более глубоком и непреодолимом. Уяснил, что не судьба ему осесть в большом мире, — и вернулся в Исландию уже навсегда.

Навна глядит на Эгиля, прогуливающегося по берегу Боргарфьорда, сочиняющего очередной стих и поглядывающего на море, за которым — вожделенный большой мир. Сейчас сын погибшего уже конунга Эйрика Харальд правит в Норвегии, а Аринбьёрн — один из главных его сподвижников, очень богат и уважаем, — а его закадычный друг Эгиль — на далёком острове, будто в ссылке, хотя он вроде ничем Аринбьёрна не хуже, скорее наоборот. Обидно как-то. Но Эгиль уже не рвётся ещё раз попытать счастья на родине предков. Может, предчувствует, что через несколько лет и Харальд, и Аринбьёрн сложат головы в битве, а их владения захватят враги, тогда как он, Эгиль, в благополучии доживёт до глубокой старости, оставив многочисленное потомство. Вот где теневая сторона манящего большого мира: пусть в нём очень многого можно достичь, но больно уж шатки там любые успехи. Тогда как в Исландии всё пусть куда скромнее, зато не в пример надёжнее. Только тут у Эгиля отчина — всеми признаваемая, на которую никто не посмеет покуситься.

И Навна сознаёт, что не только Эгилю, но и ей самой пора оставить Норвегию в покое и углубиться в мир, построенный Фрейей.

#### Мир умеренности


Навна вникает в то, как поддерживается порядок в Исландии. Попробуем в этом разобраться и мы — и тут нам в помощь исландские родовые саги.

А как они вообще появились и как дошли до наших дней? При их чтении напрашивается вопрос: к чему было тратить уйму времени и дорогущего пергамента на описание того, как один человек — не конунг или ярл, а простой человек, — убил другого простого человека, как его самого потом в отместку убили и тому подобное? Как ни поразительно, мы о множестве рядовых исландцев того времени знаем гораздо больше, чем об иных современных им монархах. Неужели исландцам была настолько интересна частная жизнь обычных людей?

Но, если вдуматься, родовые саги — вовсе не о частной жизни. Все они — одна повесть о беспрерывной войне между Фрейей и хаоссой. О том, как верные Соборной Душе исландцы несколько веков защищали свой мир от хаоса и выглядывающего из него призрака уицраора, готового ворваться в страну в вихре распрей. Поле битвы — души исландцев. Хаосса подстрекает каждого жить, никаких обязанностей за собой не признавая и ни с кем не считаясь. Её влияние часто приводит к распрям, каждая из которых — прорыв хаоссы в мир Фрейи, попытка его взбаламутить. Но увлечь за собой основную часть исландцев хаоссе не по плечу — на этом пути Фрейя воздвигла непреодолимую преграду в лице исландского народного идеала. Потому и распри в Исландии развиваются не так, как в других странах.

Обычная для большого мира логика конфликта такова: чем больше врагов убьём, тем лучше, всех истребим — победим. Но в Исландии она не работает. Здесь полная победа в распре невозможна, поскольку сила — в руках истинных сторонников Фрейи, а они всё равно заставят примириться. И тогда производится подсчёт: кто кого убил, кто кого ранил, кто кому ещё как-то навредил, — и какая вира (выкуп) за это причитается. Победителей здесь ещё как судят, за все победы придётся платить. Если убил объявленного вне закона, или чужестранца, или убил кого-то при самообороне — тогда можно отделаться от виры, обычно же платить придётся. Причём много, вира способна довести человека до полного разорения, а иной раз даже и не позволяют откупиться, прямо приговаривают к изгнанию из страны или даже объявляют вне закона. Отчего участники распри попросту остерегаются убить слишком много врагов, вообще нанести противнику чрезмерный ущерб, — опасения, которые на настоящей войне выглядят весьма странно. Ибо тут война ничего не спишет. Потому и настоящей войне не разгореться — возможна только умеренная распря, участники которой постоянно опасаются переборщить. В ней каждая из сторон лишь добивается для себя как можно более почётных и выгодных условий примирения — а в том, что таковое всё равно состоится, ни у кого сомнений нет. И вмешательство любой третьей силы тоже направлено на достижение столь же ограниченных целей, никто не имеет шансов использовать смуту для того, чтобы сделаться конунгом Исландии (или хотя бы её части). Какого бы накала ни достигали порой распри, сколько бы людей ни вовлекали в себя, — никогда не возникало реальной угрозы настоящей гражданской войны или раскола Исландии на части.

Собственно, желание избавиться от любой власти Навну нисколько не удивляло — и у славян оно часто проявляется. Главное средство поддержания порядка без власти — система кровной мести — тоже было прекрасно знакомо русской богине ещё из земной жизни. То есть вроде ничего особенного. Поражало то, насколько надёжно это работает.

Порядок в Исландии поддерживают все — и никто. Исландский народный идеал не требует ни от кого заботы обо всей стране. Он признаёт, что каждый должен печься о своих близких, — но уточняет: лучшая помощь им — добиться, чтобы у них не было врагов. Для чего очень полезно знать весь исландский мир, все его внутренние взаимосвязи, — чтобы со знанием дела встроить в него себя и своих. Кто это умеет — те и есть полезнейшие для страны люди, вместе они способны разрешить даже самый далеко зашедший конфликт, грозящий миру во всей стране. В этом смысле они совместно выполняют ту же роль, которая в Норвегии отведена конунгу. Но фундаментальное различие в том, что они — такие же частные лица, как и все исландцы, у них нет власти как таковой, права приказывать. И нет того, что обязательно для князя или конунга — усвоенной с детства личной ответственности за страну.

Но вообще можно, не обладая властью, относиться к стране по-княжески ответственно и благодаря этому справедливо разрешать любые споры? Навна пристально всматривается в души исландцев, у которых такое получается в наибольшей мере.


Тут в моём повествовании возникает небольшая проблема. Хотя в сагах говорится о многих людях, умевших улаживать самые сложные распри, но для примера лучше всего подходит, несомненно, Ньяль — ему посвящена целая сага, причём даже самая объёмная из родовых саг. Однако изложенные в ней события произошли уже после этого визита Навны в Исландию. Так что Навна вникала в суть дела, изучая деятельность более старших миротворцев. Ну а мы смотрим «Сагу о Ньяле» — в ней всё это особенно наглядно.

Ньяль — непревзойдённый знаток законов. И он очень близок к исландскому идеалу. И о своей семье заботится именно так, как идеалом предписано: прежде всего — обеспечить мир со всеми, не встревать в конфликты без крайней необходимости. Ньяль уступает там, где люди, от народного идеала более удалённые, лезут в драку.

Но такое поведение отнюдь не всегда понятно его родным. Обладая большим авторитетом в округе (да и в стране), Ньяль, тем не менее, не всегда способен контролировать собственную семью. И жена, и сыновья порой действуют наперекор ему. Проблема в том, что он воспринимается как, можно сказать, слишком миротворец. Такой разлад в конечном счёте привёл всю семью к гибели.

Неподалёку от Ньяля жил знатный и влиятельный человек — Траин. Во время поездки в Норвегию он прогневал тогдашнего её повелителя — ярла Хакона. Сам Траин ускользнул, зато от осерчавшего на исландцев ярла пострадали находившиеся там же сыновья Ньяля, чуть не погибли (вероятно, коварный Хакон преднамеренно их зацепил, при этом дав уйти живыми, — с целью спровоцировать то, о чём будет сказано далее). Вернувшись в Исландию, они сочли себя вправе требовать у Траина извинений и возмещения ущерба. Но Траин своей вины не признаёт — он же им никак умышленно не навредил, просто так вышло, что они попались ярлу под горячую руку. Словом, обе стороны толкуют запутанное дело как им нравится, не сознавая, что другая сторона тоже по-своему права, так что лучше найти компромисс. Это обычная логика — хоть и осуждаемая исландским идеалом, но очень популярная — слишком уж прочны её корни.

А у Ньяля логика миротворца. Он не встаёт бездумно на сторону своих сыновей, а принимает во внимание также позицию Траина и видит: пытаться что-то с него взыскать при неочевидности его вины — бессмысленно и чревато самыми тяжёлыми последствиями. А значит, разумнее всего предать тот инцидент забвению. Но сыновья и зять Ньяля уже раздули дело, и Ньялю пришлось их возглавить, чтобы довести распрю хотя бы до относительно благополучного разрешения. В итоге сыновья и зять Ньяля убили Траина и нескольких его приятелей. За убитых была выплачена вира, заключён мир. Ньяль, однако, понимает, что многочисленная родня Траина сейчас согласилась на примирение лишь в силу обстоятельств, а попозже тлеющая вражда запросто может вспыхнуть вновь. Желая погасить её окончательно, устранить эту угрозу своей семье, Ньяль взял на воспитание сына Траина — Хёскульда, а когда тот вырос, добился того, что Хёскульд получил годорд.

Что такое годорд — объяснять долго; а если коротко, то у кого есть годорд — тот годи, а годи — это, в сущности, исландская элита, они играли огромную роль во всякого рода судебных делах. Получается, годорд — своего рода пропуск в элиту. Сам Ньяль — не годи, что несколько удивительно. Не имея наследственного годорда, Ньяль мог бы так или иначе им обзавестись — возможность такая была. Но за всю жизнь так и не обзавёлся, отчего смотрится странно — в законах разбирается куда лучше большинства годи, но сам в число годи не входит.

В сущности, Хёскульд стал живым талисманом для семьи Ньяля — можно не опасаться мести за Траина, раз уж его сын получил от Ньяля такие благодеяния.

Но сыновья и зять Ньяля считали, что тот слишком уж дорого заплатил за безопасность семьи. Им не понять, почему он добился годорда для Хёскульда, а для себя (и, значит, для своих наследников) не может. В конечном счёте, отсюда и пошёл разлад (хотя и со стороны было кому его раздувать), и наконец сыновья и зять Ньяля убили Хёскульда. Родственники погибшего начали тяжбу, надеясь, вероятно, достичь объявления виновных вне закона (тогда их можно будет убить безнаказанно) или хотя бы изгнания из страны. Но при всей огромной значимости закона в Исландии буквальное следование ему отнюдь не служило панацеей. Всяческих неувязок и формализма в законодательстве хватало, и умелое жонглирование ими нередко позволяло вертеть законом как угодно. Так случилось и здесь. Иск по убийству Хёскульда был хитроумно провален, после чего родне убитого предложили удовлетвориться гораздо меньшим — взять за Хёскульда виру (хоть и необычайно большую), а убийц оставить, по большому счёту, без наказания. Но родичи Хёскульда сочли это унизительным и отказались мириться, а вскоре сожгли Ньяля в его доме со всей семьёй (по исландским понятиям, это крайне дикий способ мести, но тут ненависть зашкаливала и средств не выбирали).

Теперь уже родственники и друзья Ньяля принялись в судебном порядке добиваться объявления его убийц вне закона. Но и этот иск утонул, напоровшись на юридический подводный камень. Впрочем, к такому повороту дела сторона обвинения оказалась готова. У неё имелся план, который подсказал один из самых влиятельных людей Исландии — Снорри Годи.

Подобно Ньялю, Снорри — умнейший человек и знаток законов. Но действует иначе. Ньяль — безусловный миротворец, когда как Снорри жёстко отстаивает интересы своих близких — и те следуют его указаниям, отчего у него прочный тыл, не то что у Ньяля. А потому успех сопутствует Снорри. Что касается распри, о которой тут идёт речь, то Снорри не имел тесных связей ни с одной из сторон, но счёл уместным поддержать друзей Ньяля.

Концовка глубоко продуманного плана, который Снорри предложил (без лишних ушей, разумеется) стремящимся отомстить за Ньяля, звучала так:


И когда вы перебьёте из них примерно столько, за скольких у вас хватит денег уплатить виру, не расставаясь с вашими годордами и не покидая ваших округ, тогда я прибегу со своими людьми и разниму вас. А вы должны будете послушаться меня, когда я сделаю это.


Такая вот чисто исландская логика: да, вы должны отомстить, и если не сумеете добиться своего по закону, то прибегните к оружию — но только не убивайте слишком много, а не то такая победа обернётся поражением! Закон преступить можно, если жизнь принудит, — но никогда нельзя преступать меру.

Прямо на альтинге (всеисландском вече) развернулось настоящее сражение. Успех в нём сопутствовал друзьям Ньяля, они действительно поубивали врагов достаточно, чтобы считать месть свершённой, — но и не слишком много; а тут Снорри, как обещал, вмешался и прекратил побоище. После чего принялись считать убитых и пострадавших в течение всей распри, определять, за кого какую виру следует платить, а кто её не заслуживает, — и в итоге заключили мир. Правда, некоторые не согласились мириться, последовала ещё череда убийств — но это лишь отголоски большой, угрожавшей миру в стране распри, — а она была погашена. Значит, Снорри Годи в самом деле нашёл правильное решение. Он, зная исландский мир вдоль и поперёк, сумел учесть всё — и выработал стратегию, которая действительно сработала; а сработала — значит, правильная и есть.


А Навна изучает деятельность влиятельных исландцев более раннего времени, некоторые из которых характером ближе к Ньялю, другие (их гораздо больше) — к Снорри Годи. Явно сочувствует первым — но быстро убеждается, что порядок в Исландии держится скорее на вторых — они твёрдо стоят на земле, их логика понятна народу. Да, каждый из них старается для своих, но все они заинтересованы в том, чтобы Исландия не погрузилась в хаос, и знают, как это обеспечить.

А это не совсем то, что ищет Навна, — не княжеская логика, поскольку в центре внимания остаётся не общее благо, а благо именно своих близких. Жругра с таким подходом не подчинить.

#### Планента Исландия


Исследовав исландский мир изнутри и не найдя ответа на свой вопрос, Навна разглядывает Исландию из поднебесья, охватывая взором её всю целиком.

Уже сам вид Исландии сверху — населённое побережье, кольцом охватывающее безлюдное внутреннее пространство страны, — напоминал о той картине, которую Фрейя нарисовала больше века назад. Так что в воображении Навны тот рисунок наложился на настоящую Исландию — и получается страна как кольцо отчин, вокруг которого уныло слоняются тощая хаосса и призрак уицраора. Как ни ненавистны друг другу эти два существа, но тут держатся вместе, поскольку призрак уицраора может ворваться в страну не иначе как верхом на хаоссе. Вырвется та на волю, начнётся война всех против всех — и возжаждут люди порядка любой ценой, тогда разрастётся и расцветёт шавва, и тогда воссядет на престоле свой уицраор или же иноземного попросят навести порядок. И всё тогда, рухнет мир Фрейи.

Хаосса атакует кольцо отчин где только может, порой чего-то достигает, и призрак всё мечтает через пробитую ею брешь пролезть на берег и там, разжившись шаввой, воплотиться в явь. Но безуспешно. В одном месте его отгоняет прочь дракон с полчищем змей, ящериц и жаб, в другом — птица чудовищных размеров, а за ней целая стая подобных тварей, в третьем навстречу непрошеному гостю идёт морем вброд огромный бык во главе войска духов страны, а в четвёртом на берег не пускает великан с железной палицей и множество великанов идёт за ним. И все горы и холмы полны духов страны, которые не желают видеть никакого уицраора. А главное — исландский народный идеал. Он в самом деле таков, каким его намеревалась сделать Фрейя, — и потому кольцо отчин непробиваемо. Вот и крутится призрак вокруг Исландии впустую, не может зацепиться за исландские души, выкачивать из них для себя шавву — нету её там. Не растёт шавва в Исландии, как ни удивительно. Не растёт именно потому, что нет воли хаоссе.

А на Руси как должно быть? Да такое же непробиваемое кольцо, и Жругр тоже вовне, только отнюдь не призрачный, а могучий и грозный, не подпускает к Руси других уицраоров. Вот такую картину Навна нарисовала и показала Фрейе. Та, однако, усомнилась:

— Столь сильный уицраор непременно будет влезать во внутренние дела и всех поработит.

— Если наберётся достаточно людей, мыслящих по-княжески, то они и Жругра будут видеть насквозь, с их помощью смогу держать его в узде.

— Такого монстра можно удержать в узде, лишь если по-княжески мыслят все, кто близок к власти. Все ваши бояре. А для этого сам твой Дружемир должен от них этого требовать неукоснительно: мол, или мысли по-княжески — или ты не боярин, а пустое место.

— И будет требовать, — упрямо подтвердила Навна. Хоть и неподъёмным смотрится дело, но отвернуть вроде некуда, вот она и ломится вперёд как заведённая.

— Не получится. Боярин же не привык отвечать за всю страну — ну откуда у него такая привычка? Чтобы кто-то, не будучи правителем страны, чувствовал свою личную ответственность за неё — это же большая редкость; разве что самые наилучшие люди на это способны. Если народный идеал будет требовать такого от всех — оторвётся от людей.

Навна и не сомневается, что тут Фрейе виднее. Теперь, когда та осуществила свою мечту, Навна относилась к ним с ещё большим почтением — и к самой Фрейе, и к её мечте, да и как их разъединишь… попробуй отдели саму Навну от её мечты. Однако почтение почтением, а Жругра как-то приручать надо, так что отступаться от своей затеи Навна не желает. Вот и молчит озадаченно.

Фрейя от безнадёжности предлагает нечто компромиссное:

— Может, лучше отступить обратно на север, сделать Новгород столицей? Там можно обойтись и не очень страшным уицраором, его для начала и попробуешь столь основательно подчинить.

— Сейчас отступить на север нельзя — Поле потеряем. От Поля я вовек не откажусь, а его только со Жругром и можно удержать. Не обойтись мне без Жругра.

— Я понимаю, что не обойтись, но невозможно же сделать его столь послушным.

— Ну а я вроде понимаю, что невозможно, но не обойтись же. А значит, всё-таки как-то возможно.

Фрейе ясно, что тут ей с Навной не поладить. Очень уж разное у них отношение к уицраору — не какому-то одному, а к уицраору как явлению. Правда, для обеих уицраор — символ мирового хаоса, страшнейший из чудовищ, в этом хаосе обитающих, более того — поддерживающих его и усугубляющих. И обе сознают, что за этим хаосом — добрая Земля, и на неё надо опираться против хаоса. Но Навна точно знает, свято верит, что на Землю действительно можно опереться в чём угодно — без всякого исключения. В том числе в приручении хоть самого страшного из уицраоров. Земля поможет, даст союзников. Навна врывается в хаос, поскольку верит, что сила не за ним, сила — у Земли, и есть Яросвет, который найдёт способ задействовать эту силу. А Фрейя больше верит в себя, чем в добрую Землю. И предпочитает отгораживаться от хаоса, в первую очередь — от его главной ударной силы, то есть уицраоров.

— Но там, за хаосом — сама Земля, — напомнила Навна. — Закрываясь от хаоса, закрываешься от Земли.

— У меня тут своя Земля. Идеальная. Потому что свободная, а это главное.

Навне и самой казалось, что заглянула в Земной рай — идеал демиургов и собориц. Во всяком случае, тут налицо хотя бы одна из главнейших черт Земного рая: порядок держался без какой бы то ни было власти, только на самих людях. Да, отчасти прообраз будущей Земли. Большая Земля с разгулом свирепых уицраоров — сама по себе, а Исландия — рядом с ней, но сама по себе — как Луна. Планета Исландия.

Вот только способен ли этот чудесный мир расшириться за пределы маленькой страны у Полярного круга? Нет, пожалуй, только в такой природной крепости он и мог существовать. Так что, при всём восхищении, променять свой несовершенный, зато огромный, мир на этот Навна никак не пожелала бы. Она мечтала построить мир свободных людей на большой Земле, прямо в силовом центре Ойкумены, в Поле, настежь открытом для страшных степных уицраоров. А там без геора — как в море без корабля. Вот тут у неё с Фрейей вовсе противоположность. Навне необходим геор, а Фрейе не нужен даже и этнор, более того — и любая власть ни к чему.

— Ты не понимаешь, что значит Жругр, — сказала Навна. — Я на Жругре вернулась в Поле. В землю наших с тобой предков. Там Асгард.

Конечно, Фрейю тоже тянет на большую Землю. Да та и сама не отпускает новоявленную планету, исландский мир изрядно искажается из-за мощного притяжения большого мира. Выражается это в том, что люди действуют зачастую не по-исландски, чрезмерно держатся за привезённые из Норвегии обычаи, тем самым крайне мешая Фрейе довести её проект до совершенства. К тому же большая Земля нередко вовсе вырывает людей из Исландии, причём зачастую самых энергичных.

Тут уместно ещё раз вспомнить историю с сочинением «Выкупа головы». Жена конунга Эйрика Гуннхильд в сагах предстаёт закоренелой ведьмой — и в прямом смысле, и в переносном. Отношения с Эгилем у неё не заладились буквально с момента знакомства, и навредить друг другу они потом сумели предостаточно. Согласно саге, Гуннхильд напустила на Эгиля чары, чтобы тот не знал покоя, пока вновь с нею не увидится. Потому Эгиля и понесло в очередное плавание, потому его корабль и разбился не где-нибудь, а у берега Англии, как раз вблизи тогдашней ставки Эйрика. Получается, Гуннхильд буквально выдернула своего недруга из Исландии и доставила в Йорк, пред грозные очи конунга. Правда, недооценила поэтический дар Эгиля, силу его дружбы с Аринбьёрном и благоразумие Эйрика — всё это в совокупности и помогло скальду уйти живым. Однако сам этот колдовской сюжет очень знаменателен. Злобная и коварная королева Гуннхильд — словно олицетворение буйствующего на большой Земле уицраорского мира, который притягивает к себе тех исландцев, которым дома не найти применения своим силам. Чем притягивает, очевидно — в том огромном мире такие возможности для сильных и храбрых! Вот она, настоящая тяга большой Земли, тут и волшебство излишне. Ладно, Эгиль хотя бы в конечном счёте понял, что его место там, где он и родился, — а многих ведь и безвозвратно вытащило из мира Фрейи тяготение большой Земли, чудовищную силу и сущность которого никто не понимал лучше, чем сама исландская богиня. Но, ощущая это тяготение и на себе, она не забывает, что в большом мире — уицраоры, и хорошо помнит свою эпопею со Жругром, блуждания в потёмках его медвежьей души, подобные вторжениям героев саг в могильные курганы. Уицраор душит свободу — и Фрейя не видит способа этому противостоять. Она ответила:

— Но ты теперь зависишь от Жругра и ничего без него не можешь. А каков он — я тоже хорошо знаю. Ты с ним ещё намучаешься.

— Намучаюсь, — печально согласилась Навна. — Но Земля мне поможет. И Яросвет.


#### Три рая


Из Исландии Навна вернулась с горой впечатлений и мыслей, но без ответа на главный вопрос. Заглянула в Мир времени. Да, Земля заметно ушла вперёд — потому что Жругр тянет в сторону, а всадница не может вернуть его на путь истинный.

— Навна, не отставай, — строго говорит Земля. — Великая Русь уже есть, теперь мне нужна Русь, на которой порядок сохраняется и без Жругра.

И Навна уясняет, что значит держаться рядом с Землёй, ощущает главную сложность своего полёта в Мире времени. Выполнишь одно задание Земли — а она даст другое, и так до бесконечности. В этом судьба Навны и её счастье. Правда, далеко не всякий такое счастье поймёт, ну и ладно — главное, что она сама понимает.

Но как догнать Землю сейчас? Иначе говоря, как обеспечить порядок, не зависящий столь сильно от уицраора? Или, рассуждая совсем предметно, как побудить Свенельда вести себя умереннее?

Яросвет тем временем обдумывал новую стратегию. Внимательно выслушав рассказ Навны о путешествии в Исландию, сказал:

— Сначала определимся, где должна быть Русь. Княжеская русь должна постепенно сдвигаться на север и слиться с северной, не выпуская Поле из рук.

— Безусловно.

— Тогда определимся точнее, что действительно наше. Новгородская земля, Низовская, Смоленская, Муромская, ещё какие-то соседние; и прилегающая часть Поля, разумеется. Это и будет Русь. И за всем Полем надо присматривать, чтобы в нём не завелось ничего особенно страшного. Ядро державы — в Низовской земле, потому что ему не место ни в самом Поле, ни слишком далеко от него: первое опасно, второе неудобно. Вот так, в самых общих чертах.

— Да, так. Но как добиться того, чтобы порядок не слишком зависел от Жругра?

— Добьёмся. Обо всей Руси будет заботиться довольно много людей, а не один князь. Я знаю, как это сделать.

Последняя фраза настолько воодушевила Навну, что она без промедления растаяла в нарисованном Яросветом мире, порхала там из будущего Новгорода в будущее Поле, из будущего Смоленска в будущее Заволочье и так далее, всё внимательно разглядывая, раздавая указания будущему Жругру. Купалась в своём новом раю, стараясь поменьше вспоминать о том, что он пока всего лишь воображаемый. Но благодаря чему обеспечивается такая послушность Жругра? С этим вопросом Навна и выскочила из светлого будущего обратно в настоящее.

— Благодаря князьям , — ответил Яросвет. — Княжеский род должен превратиться в единую самостоятельную силу. А с помощью бояр такой порядок не обеспечить.

— Почему?

— Ты лучше вернись в будущее, оттуда меня и слушай, легче поймёшь.

Навна снова нырнула в прекрасное далёко, только одно ухо виднеется и внимательно слушает. Яросвет объясняет:

— Вот в Низовской земле — допустим, в Ростове, — князь всей Руси… видишь его?

— Конечно.

— В Новгороде, Смоленске, Муроме, прочих городах — воеводы. У каждого дружина, чтобы обеспечивать мир и порядок на вверенных ему землях. Поскольку расстояния огромны, то воеводы и их дружины обретают большую самостоятельность, срастаются с местным населением, из него же и дружина пополняется. У воеводы подрастают сыновья, для который тут — уже дом…

— Я поняла, в итоге воеводы делаются князьями, возникают местные династии, и Руси не будет, будет на её месте несколько других стран. А если менять воевод почаще, чтобы не слишком приклеивались к своим владениям?

— Как видно по истории других стран, это не поможет. Подробнее разъяснить?

— Потом как-нибудь, и так верю. У меня другой вопрос: а ведь Русь и сейчас примерно так управляется, почему не развалилась до сих пор? А впрочем, ясно — потому что военная держава. Войска то и дело собираются вместе, и никакого распада на устойчивые местные дружины не получается. И так было, пока основной целью являлось сокрушение Хазарии. А тут у меня, в светлом будущем, нет такого страшного врага, против которого постоянно надо всем вместе сбиваться, каждая дружина давит хаоссу в своей округе и дружины неизбежно обособляются… так что Русь уже дробится… не дело получается, я так не играю. Яросвет, ты мне настоящее светлое будущее покажи.

— Так смотри. В Ростове великий князь, в других городах его младшие братья, сыновья, племянники и так далее, — словом, всё по старшинству. Умер великий князь — его сменяет следующий по возрасту брат, и дальше тоже по старшинству.

— Это лествица, у некоторых степняков такой порядок — к примеру, у печенегов.

— Да, только у нас порядок будет гораздо устойчивее.

Только теперь Навна действительно признала, что Фрейя права: учить бояр мыслить по-княжески — не главное. А признала потому, что ясно увидела более удобный путь к цели. Ведь есть же князья, которые и сейчас с детства учатся воспринимать Русь как единое целое, это в самом княжеском идеале запечатлено как обязательное требование. Надо лишь добиться, чтобы к верховной власти князья поднимались по лествице, а не прорубались мечом. И тогда княжеский род перестанет сам себя истреблять, станет многочисленным — и, по сути, заместит боярство. И получится то, что нужно: устойчивый слой людей, привыкших смотреть на Русь как на единое целое, причём вся власть — в их руках.

Вот оно как. Властимира надо преображать. Правда, Дружемира тоже, но это оказывается уже вторичным.

«А почему я раньше об этом не догадалась? А впрочем, давно ли о таком думаю? Не до того было, пока был жив Хазаор. И притом воспитывать боярство, которое уже есть, — гораздо более очевидная идея, чем из сборища враждебных друг другу князей создавать то, чего ещё нет, — дружный княжеский род. А главное… а главное в том, что ведь такого нет ещё нигде в мире! Вот почему трудно было додуматься».

И в самом деле нигде нет такого. Лествичная система у некоторых степных народов — лишь слабый прообраз того, что намерены сотворить Яросвет с Навной.

Проникшись новой мечтой, Навна прогуливалась по будущему в глубокой задумчивости. Да, оно светлое, но вызывает вопросы. Прежде всего — как преобразить княжеский род? Ведь пока что он — просто источник людей, которые с детства учатся править и притом признаются имеющими право на власть. Внутренне он почти никак не организован, нет в нём чётких правил, определяющих, кому именно должна принадлежать власть. Её берёт тот, кто сумеет. Что побуждает князей смотреть друг на друга как на врагов. Конечно, многие князья тяготятся тем, что надо бояться своих же родичей и убивать их. И Соборная Душа отлично чувствует эту постоянную княжескую боль, желание многих князей жить более по-человечески, и старается на это опереться. Надо вырастить князя, который подаст пример действительно братских отношений в княжеском роду. Навна вмиг загорелась этой мыслью, и в надсознании уже смутно промелькнуло то, что потом действительно осуществится как история Бориса и Глеба. И даже предчувствие трагедии было вполне отчётливым — отлично зная, насколько князья привыкли решать свои разногласия оружием, Навна предугадывала, что только чьей-то добровольной жертвой и можно их убедить в братской любви, а увещевания не помогут.

А дальше что? Сомнения вызывает то, что княжеский род тут очень возвышается над прочим народом. В реальности сейчас наверху один князь, а вокруг него могут быть люди любого происхождения, кто сумел выделиться. А вот в светлом будущем многочисленные князья занимают весь верх общественной иерархии, перекрывая доступ туда всем остальным. Здесь невозможно представить, чтобы человек некняжеского происхождения возвысился, как сейчас Свенельд. Словом, князья превращаются в замкнутый правящий слой, что крайне непривычно и пугает.

Навна вернулась в настоящее и поделилась с Яросветом своими переживаниями:

— То, что князья будут совместно поддерживать на Руси мир и порядок, — прекрасно, но ведь прочий народ от этого отстраняется, просто выполняет указания сверху. А в Исландии весь народ заботится обо всей стране. У нас бы так!

— А Жругр?

— Не спорю, без Жругра нам никуда. Значит, каждому следует научиться ещё и участию в управлении Жругром, тогда буду держать того в руках через каждого человека. Ведь и Фрейя собирается именно так сделать, когда жизнь её всё-таки заставит обзавестись уицраором. Но я-то хочу… понимаю, что я слишком идеалистка, но я хочу свою Исландию прямо в Поле! Русь — как Исландия, в том смысле, что все сами обо всём заботятся, но это не на краю света, а здесь, на виду у всех, даже у самых страшных уицраоров, и чтобы они не смели к Руси и близко подойти!

И поглядела на Яросвета испуганно, настолько фантастичной ей самой казалась её мечта.

— Ну, хоть когда-нибудь такое будет? — спросила она жалобно. — Хоть через тысячу лет? Через три тысячи?

Да как же не быть такому, если оно уже было? В смысле — у Навны в раннем детстве, когда мы сами обо всём заботились и никого не боялись, потому что самые сильные. Правда, это было лишь в её воображении… и тем не менее…

Яросвет подтвердил:

— Будет. Через тысячу лет, или больше, или меньше, — не знаю, но будет.

Помолчал какое-то время, то ли размышляя, то ли просто дожидаясь, когда к Навне вернётся способность слушать, и продолжил:

— Такое возможно, если в каждом человеке совмещаются соборность и государственное мышление, то есть каждый и тебя хорошо понимает, и Жругра. Тут постепенно надо: сначала ты очень немногих научишь так жить, потом других.

Это Навне ясно. Нельзя всерьёз учиться, не используя приобретаемые умения на деле; если у человека нет возможности влиять на ход дел в стране, то все его размышления о ней отрываются от жизни и превращаются в пустышку. И в то же время опасно позволять неподготовленным людям влиять на политику. Двигаться вперёд с учётом этих не очень стыкующихся между собой соображений можно лишь очень осмотрительно.

— Но мы придём к тому, о чём ты мечтаешь; точно придём, — сказал Яросвет. — Со временем, разумеется; работать надо. Сейчас такое трудно вообразить, но оно возможно… впрочем, вижу, что тебе это доказывать излишне.

Да, сомнений Навна действительно не испытывала. Она не в состоянии даже задавать вопросы, зависла между явью, из которой доносился голос Яросвета, и ещё одним невероятно далёким и чудесным раем, в который она уже приготовилась вознестись. Вот Исландия прямо в Поле! Вот то, что она в детстве видела, пока ей не мешало знание жестокой реальности; она не мираж видела, а действительное будущее, и теперь разглядит это как следует. Удерживала Навну только неясность связи между этим раем и их нынешним замыслом насчёт княжеского рода. Вернее, интуитивно уже ясно, но надо же знать точно — тогда взлетишь легче и выше.

Яросвет завершил:

— Князья уже привыкли воспринимать Русь как свою отчину — и вот на это надо наложить умение обходиться друг с другом по-человечески. Князья делом покажут, как совмещать в себе человечность и государственное мышление. Для начала достичь такого совмещения хотя бы в пределах одного княжеского рода — чтобы он служил образцом для всех. Пусть все воочию видят, что такое вообще возможно — жить как все люди, не резать брат брата и сын отца, и при всём том мыслить и действовать государственно. Каждый день глядеть Жругру в глаза, оставаясь человеком. Князья делом докажут, что человеку такое по силам. Потом постепенно другие начнут брать с них пример — и когда-нибудь весь народ тому же научится.


В памяти улетающей всё дальше от яви Навны промелькнули и бык, и великан, и гигантская птица, и дракон, и духи страны, отгоняющие от Исландии призрак уицраора. А от Руси отводить беды станет сам уже по-настоящему приручённый уицраор — так куда надёжнее. Тут русская богиня совсем растаяла в своей мечте, в мирной свободной Руси, надёжно защищённой грозным и послушным Жругром.

Там любой вполне соборен с Соборной Душой и в то же время отлично понимает Жругра. А значит, Навна управляет уицраором буквально через каждого человека. И потому Жругр идеален и безоговорочно ей послушен — как сам Жарогор… и летает уже не только в Мире времени. И на Руси полный порядок при полной свободе — потому что такие мы все замечательные. Каждому с детства известно: он должен знать мир, слышать саму Землю, чтобы видеть Русь такой, какова она есть, и найти для себя дело, которым он будет Руси наиболее полезен. Смотреть на жизнь как-то иначе считается просто недостойным человека.

И всё это благодаря тому, что тут русская тетрада такова, какой ей и положено быть. Дингра обеспечивает воспроизводство народа, Навна воспитывает людей такими, чтобы они понимали Яросвета, а объединившийся вокруг демиурга народ не станет объединяться вокруг главы государства (на деле — вокруг уицраора). Тут всем ясно: глава государства — он и есть глава только государства, его дело — руководить выполнением стратегии развития, которая всем известна. То есть диктовать какую-то свою стратегию глава государства не может. А это и означает, что у Жругра нет возможностей своевольничать; он просто выполняет свою роль организатора.

Тут у неё полная соборность с каждым — ведь каждый относится к стране так же, как сама Навна.

Навна долго витала в том раю, заглядывая в каждый его уголок, что-то видя ясно, что-то туманно, чего-то вовсе не видя. Наконец слова Яросвета «работать надо» начали стучаться в её сознание слишком уж сильно, заставив вернуться в явь.


Когда мечта эта прочно повисла где-то немыслимо высоко как путеводная звезда, Навна оставила её в покое. Иногда только в трудные минуты к ней взлетала, путешествовала по той будущей счастливой жизни, заряжалась от мечты энергией.

Один рай остался позади, другой сияет впереди, но слишком уж далёк, и все мысли Навны сосредоточились на третьем — том, в котором Русь уже точно одна и на севере, управляемая братством князей. Опять в Мире жизненного пути Навна видит впереди крутую гору, а рай этот — на её вершине. Причём и на сей раз в один приём туда не подняться. Ведь надо решить несколько сложнейших задач, и начинать следует с какой-то одной.


#### Бешеный конь


Начать надо с обуздания хаоссы, которая, присосавшись к быстро растущей Руси, страшно разжирела. Жругр ведь ею маловато занимается, и Хаосград разросся. А прижать хаоссу следует в пещере и крепости разом. Ведь русская дружина не может обуздать хаос на Руси, коли он засел также внутри самой дружины. И наоборот, если против русской власти поднимутся все, то они её сметут — не так уж она и сильна сама по себе. Иначе говоря, Хаосград и пещера смертельно опасны для Руси даже поодиночке.

Сначала надлежит нацелить Жругра на обустройство уже покорённых земель, отвратив его от новых завоеваний. Но он так привык к расширению русских владений, что и остановиться не мыслит. И не остановится, пока рядом Святогор — а тот настроен крайне воинственно. Сейчас, когда чуть ли не половина славян объединена под русской властью, можно набрать такое войско, что и завоевание Византии — задача достижимая. А если собрать в один кулак вообще всех славян, то можно замахнуться и на всю Европу. От таких перспектив Святогор распалился настолько, что Навна и не чает его образумить. Надо оторвать от него Жругра — и тогда все мечтания Святогора пойдут прахом. Повернуть уицраора к Дружемиру, втолковать, что Русская земля — та, что есть сейчас, и он обязан её охранять, а всё прочее — чужое пространство, которое его может заботить, лишь если оттуда исходит угроза для Руси.


Яросвет, однако, указал на то, о чём сама она сейчас старалась не особо задумываться:

— Жругр сам должен стать другим, чтобы захотел повернуться от Святогора к Дружемиру.

— Да, нелегко будет Жругра переубедить…

— А скорее, невозможно.

— Опять намекаешь, что Жругр своё отжил? Нет уж, я его перевоспитаю.

Признав под давлением очевидности, что её любимый конь своей природой не отличается от прочих уицраоров, она всё же не верит в неизбежность его смерти. Вроде история доказывает, что уицраор не может быть бессмертным — в самом лучшем случае проживёт несколько веков. Но то уицраоры вообще, а то Жругр, — разница для Навны слишком велика; это же её собственный уицраор. Она непоколебимо верила, что добьётся для него бессмертия. Ведь в теории оно достижимо. Яросвет следит за тем, как меняется жизнь на планете вообще, а на Руси и вокруг неё — особенно, делает выводы о том, каким полагается ныне быть русскому уицраору, и соответственно подправляет Жарогора. И если Жругр на того добросовестно равняется, то всегда будет в гармонии с планетой, а значит — она из под его лап и не уйдёт вовеки. Вот он, секрет бессмертия, весьма прост… но ни один уицраор ещё не смог им воспользоваться. Уицраор заскорузлый и упрямый, он и сам Землю не чувствует и умных советов не слушает, а держится за вбитую в него при рождении программу, которая неизбежно устаревает. Правда, когда противится реальности по не очень важному вопросу, то зачастую разумнее уступить ему, чем ссориться. Но если Жругр намертво упрётся в чём-то принципиальном, то ему смерть.

Яросвет видел, что прикипевшая к своему коню Навна всё равно будет держаться за него до упора, а посему нет смысла препираться — упрямую соборицу разве что сама жизнь переспорит. Да и то не любую. Но упрямство Навны имеет предел — она в любом случае уступит, когда ясно осознает волю Земли. Яросвет сказал:

— Попробуй. Хотя бы узнаешь, каково приучать уицраора к сильно изменившимся условиям… даже если он сам же их изменил.


Да, растерзав Хазаора, Жругр перевернул обстановку в восточнославянских землях до такой степени, что сам оказался там лишним. Всё та же трагедия успешных уицраоров, которая для каждого из них оказывается неожиданностью, — они же не любят изучать историю, вечно перекрытую для них текущей политикой. А Навна впервые переживала эту трагедию сама, вместе со Жругром, а не глядела на неё со стороны.

Жругр был уицраор-завоеватель — именно такой и требовался для того, чтобы объединить славянские племена для уничтожения Хазарии, таким его и воспитали. Выполнив свою задачу, он почуял, что мир становится каким-то чужим и непонятным. Раньше у Руси был очевидный главный враг, собиравший вокруг себя других, противопоставлявший русскому порядку порядок хазарский. Словом, главный враг Жругра был похож на самого Жругра — и потому понятен ему. А нынче основная угроза Руси — не какое-то одно государство, а просто хаос. Надо обеспечить людям мирную жизнь, так что враги — все, кого мир не устраивает, то есть (с русской точки зрения) силы хаоса. Печенеги — в первую очередь, но именно потому, что они — опаснейшая из наличных сил хаоса; конкурентами в наведении порядка они быть не могли. Вместо Хазаора Жругру противостоял какой-то иной враг, бесформенный и расплывчатый — сама хаосса. Бороться с нею Жругр не умел и не хотел. Ему нужна ясная цель-жертва. Нет больше Хазарии — надо найти ей замену. Византия — самое то, тем более что на неё Жругр и раньше покушался.

— Нам угрожает хаосса, а не империя, — убеждала его Навна. — При Хазаоре нам было не до хаоссы, а теперь возьмёмся за неё как следует.

— Это не моё дело — гоняться за ней по всяким дебрям и норам, мне нужен настоящий, достойный враг, уицраор.

— Настоящий враг — тот, кто сейчас наиболее опасен для Руси, а это хаосса.

— Так если я не умею с таким врагом бороться?

— Будем учиться.

— Не хочу.

— Так иначе погибнешь.

— Не погибну.

И хоть кол на жругровой голове теши.

Навна чувствовала, что полёт кончается — не на ком лететь, испаряется взаимопонимание со Жругром. Казалось, они были единодушны, когда с вдохновением объединяли Русь против Хазарии. Но для Навны война с Хазаором — путь в иную, гораздо более мирную и счастливую жизнь, а Жругр в войне видит смысл своего существования. Сразив указанного Навной врага, требует другого, а поскольку она такового не указывает, то ищет его сам. До Жругра так и не дошёл истинный смысл русской власти.


А в чём тот смысл заключается — явствует уже из летописного сказания о призвании князей: установить и поддерживать мир и порядок на этом огромном пространстве (земли восточных славян и смежные с ними). Это своё пространство. А разграничение своего и чужого в летописях очень важно. Показательно, что «Повесть временных лет» начинается с рассказа о разделении мира между потомками Ноя, где сразу говорится о запрете преступать чужие границы, — то есть постулируется, по-современному выражаясь, многополярность мира. Также уместно вспомнить эпизод из летописного рассказа об испытании вер князем Владимиром. Иудеи излагают Владимиру основы своей веры; он, однако, переводит разговор на иное: а земля ваша где? Те отвечают, что Бог лишил их своей земли за грехи и рассеял по миру. И Владимир ставит точку на дискуссии: раз сами своей земли не удержали, то нам у вас учиться нечему. Насчёт достоверности данного рассказа гадать не будем — важно то, что он отражает русское отношение к связи между народом и его родной страной. Надо чётко отделять свою страну от чужого пространства и заботиться о ней; потерять её — страшнее всего.


А Жругр этого не сознаёт. Он усвоил лишь первую, завоевательную часть плана русских богов, а выполнив её, не может остановиться, намерен ломить дальше. Нет у него чёткого понимания, где своё, а где чужое, — и потому нет будущего. Так что сейчас они со Святогором — лучшие друзья; глубинная их чуждость подзабыта.

Навна пыталась направить Жругра на печенегов, поскольку больше всех мешали мирной жизни именно они. Но сам он мыслил иначе. Война с печенегами — дело тяжёлое, а большой добычи не принесёт — не так уж они богаты. А вот Византия, и Болгария заодно, — совсем иное дело. Жругр даже помышлял туда переселиться, перенести на Дунай центр русской державы. Словом, хотел уйти от коренной Руси и от Поля. Навна пыталась его утихомирить, отчаянно на все лады напоминая об их общей мечте. Ведь с этой мечтой русская богиня подарила ему и возможность бессмертия: будет Жругр Навне верным помощником, будет жить в унисон с Землёй, — никогда не отстанет от жизни и потому не умрёт. Но в душе Жругра эта подаренная мечта всё больше подавлялась собственной, из его уицраорской натуры растущей тягой к великим завоеваниям. Сначала Византия, а дальше… и тут он точно окажется очередным орудием Гагтунгра — тот ведь рад любому рвущемуся к мировому господству уицраору, сколько таких он уже использовал и потом выбросил.

Навна всё равно не отступалась, изыскивая всё новые доводы, способные вразумить Жругра. Правда, кусала порой вредная мысль: он всё равно не уступит, он уже самой жизнью приговорён, а тебе его просто жалко, вот и пытаешься спасти его вопреки судьбе. Но Навна упорно отгоняла такие сомнения. Ведь не одно столетие мечтала о настоящем, не призрачном полёте, и именно с помощью Жругра эту мечту осуществила, именно он свалил Хазаора и вернул нам Поле. Такое не забудется. Как же теперь от такого замечательного любимого коня отречься? И точно ли он обречён? Вот, скажем, раньше Дингры менялись, а теперь одна навсегда, — ну и Жругр должен быть один навеки, пусть русская тетрада будет целиком постоянной. Да, Яросвет уверяет, что всякий уицраор слишком врастает в обстановку, в которой родился, и неспособен пережить её слишком резкую смену, что это в самой уицраорской косной природе заложено, а потому уицраор заведомо смертен. Но Жругра было жалко настолько, что и вся премудрость Яросвета не могла Навну переубедить.

Переубедить сумел, однако, сам Жругр. Разумеется, отнюдь не словами. Разгневанный увещеваниями Навны, он её попросту сбросил и ринулся за Дунай.

Ушибленная, расстроенная и смертельно обиженная Навна приходила в себя и осматривалась. Куда же этот неблагодарный зверюга её скинул? Конечно, на прошлую Землю — на ту, что ещё с Хазаором. Вот оставайся ты, Навна, в том прошлом, когда ты мне ещё была нужна, будь персонажем ушедшей истории, а отныне мне твоя опека в тягость, мне нянька не нужна, я уже такой сильный, что и без тебя и Царьград возьму и вообще что угодно завоюю. Так примерно прощался с Навной Жругр, издевательски щерясь с улетающей в будущее планеты.


#### Вечный Жругр


Всё-таки взбесился приручённый было метафизический медведь. Навна чувствует себя перед ним, как когда-то в буреломе перед Кощеем-Аваором. И опять озирается, спасителя ищет. И вновь появляется Жарогор:

— Не расстраивайся, госпожа моя, Яросвет меня тебе подарил, не Жругру. Не хочет быть похожим на меня — значит, моя дружина уйдёт от него и будет новый Жругр.

Дружина Жарогора, состоящая из самостоятельно разбирающихся в обстановке людей, всегда находится в сложных отношениях с иерархией Жругра, предполагающей безусловное подчинение вышестоящим. Привычка слепо выполнять приказы отбивает способность мыслить своей головой, а привычка мыслить своей головой иногда мешает выполнять приказы. Этот разлад не устранить, можно лишь сглаживать. Доселе Жарогор и Жругр находили друг с другом компромисс. Теперь он стал невозможен.

— Я уже задыхаюсь в иерархии этого Жругра, — добавил Жарогор. — Она нацелена не туда. И ничего не поправить, дело ведь не в Святославе, а в самом Жругре, тут против него не попрёшь. Так что моей дружине остаётся только без лишнего шума уйти и собраться на севере, вырастить там другого Жругра, который со Святогором и сам никогда не пожелает связываться.

Навна ободрилась.

«Нет, ты меня ещё плохо знаешь, — подумала она, поглядывая на Жругра. — Царьград взять хочешь? Мелко плаваешь. Мы сам Хаосград разгромим, вот это настоящее дело. И если на тебе я Землю догнать не могу, догоню на… а вот на другом Жругре и догоню, прав всё-таки Яросвет, как обычно… как почти всегда. Мы ещё поглядим, кто из нас останется персонажем ушедшей истории. Сумел меня сбросить, так и думаешь, что ты сильнее? Это я сильнее, потому что за меня есть кому заступиться. Со мною добрая Земля, мудрый Яросвет и моя Русь — и даже Жарогор, без которого ты не настоящий Жругр. А с тобой кто? Без нас ты Земле не нужен, и носить тебя она долго не станет». Словом, переспорила-таки жизнь Навну, убедила, что нельзя бессмертной соборице слишком привязываться к смертному уицраору. Жругра ей, правда, даже и после всего этого было безумно жалко.

— Слушай, Жарогор, но хотя бы следующего Жругра мы воспитаем таким, что он сможет жить вечно?

— А зачем ему непременно жить вечно?

— Хотя бы потому, что мне очень жалко моего коня… но вы это не очень понимаете — что ты, что Яросвет.

— Понимаем. Просто знаем, что такого нигде в мире нет. И к чему уже сейчас рассуждать о вечности нового Жругра, коего пока даже нет? Лучше вот над чем подумай: у тебя со Жругром был уговор, а теперь он нарушен — и весь твой мир под угрозой гибели. Тебе нужен вечный уговор — такой, который устоит, даже если уицраор взбесится.

— Конечно, нужен… но с кем его заключать?

— Со мной.

— Но ты же в земном мире не так уж много способен делать напрямую… не можешь защитить мою Дингру — вот что главное.

— Я могу обещать, что у тебя всегда будет верный тебе Жругр.

— Но вот этот взбесился — и ты не можешь его обуздать.

— Зато могу заменить другим. Если и этот когда-нибудь станет негодным — заменю третьим, и так далее. Ты всегда будешь на Жругре — за исключением того времени, которое требуется на замену и на приручение. Вот в чём суть. Я не обещал, что этот Жругр будет всегда тебя слушаться, и вообще ни за какого уицраора подобное обещать невозможно. Но в случае измены одного Жругра я переношу свою поддержку на другого — и у тебя опять послушный уицраор. И так всегда.

Не то чтобы это для Навны совсем новость — Яросвет изредка осторожно говорил о подобных вещах. Однако обсуждать замену Жругра до явного выхода его из повиновения было для Навны чем-то даже не просто неприличным, а вовсе диким. Но раз уж он ей явно изменил, то сам виноват.

Теперь вопрос в том, что от неё самой отныне требуется. Раньше она просто приспосабливалась к текущей обстановке и существующему Жругру — а тут разговор уже о вечном. Она спросила:

— Что я должна делать, чтобы наш уговор никогда не нарушился?

— Я могу держать своё обещание, — ответил Жарогор, — только если Русомир относится к Жругру с уважением, а значит — не отказывает власти в поддержке и не требует от неё слишком многого. Если народный идеал пренебрегает своим государством, то и самый лучший уицраор не выручит. Ты должна всегда поддерживать у русского народа разумное отношение к русскому государству. Вот твоя часть дела. Её очень трудно выполнять — народы редко относятся к своим государствам ответственно.

— Я знаю. И обещаю, что так и будет во веки веков. У нас просто нет другого выхода.

О Дружемире не спросила — он временный идеал, а уговор вечный.


Соблюдать уговор она обещала именно потому, что другого выхода нет; а поскольку добрая Земля никогда не поставит Навну в безвыходное положение, то значит, этот единственный выход и есть правильный. Вот почему Навна уверена в выполнимости своего обещания. А теперь пора подумать над тем, как же его действительно можно выполнять. Навна растворилась в русском соборном мире, слилась с народным мы, долго-долго ходила от души к душе, — и вернулась в своё я не раньше, чем ей всё стало ясно.

Конечно, Русомир не очень склонен добросовестно вникать в дела государства, судит о них со своей колокольни, и потому у него множество претензий к Жругру, в том числе вовсе необоснованных, и этого в обозримом будущем не поправить. Но Русомир относится к своему уицраору совершенно иначе, чем к чужому или к хаоссе. И дело тут в Дингре. Именно она надёжно обеспечивает взаимопонимание Навны, Русомира и Жругра — потому что без неё им всем никуда. Тут всё примитивно — а потому просто и надёжно. Жругру нужен народ — многочисленный, достаточно благополучный и привыкший считать именно его своим уицраором. Сознательно губить русский народ Жругр не станет. Опасным он может сделаться лишь по причине каких-то изначальных изъянов своей программы или её отставания от жизни — но это решается его заменой. А зная, что Жругру не прожить без Дингры, Русомир воспринимает его как своего уицраора; даже вдрызг рассорившись с очередным Жругром, он будет искать вместо него другого Жругра, а не уицраора со стороны — ведь тот чужой для Дингры. Так что фундамент для ответственного отношения Русомира к Жругру есть, а уж как всё время в меняющихся условиях действительно выстраивать такое отношение на этом фундаменте — это забота Навны. Но она справится — потому что Учительница… и потому что другого пути нет.


Навна улетела в Мир времени и вообразила там скорое будущее, в котором она уже на новом Жругре.

— Что же получается — полёт на Жруграх? Что-то не то. Нет, Жругр после своей измены и гибели как бы возрождается заново, опять хороший и послушный. Вечный Жругр. Так что всё-таки тут полёт на Жругре.

#### Новгородский Жругр


О вопросе, с которого начала тот разговор с Жарогором, Навна отнюдь не забыла — даровать бессмертие хотя бы второму Жругру очень хотелось. Так что и Яросвета спросила о том же. А он ответил:

— Чем раньше и серьёзнее ты начнёшь нам помогать в выращивании нового Жругра, тем вероятнее, что он проживёт долго… ну не смотри так, ладно — может, даже бессмертен будет, не стану спорить; словом, приступаем к делу.


И они принялись готовиться к смене уицраора. Вернее, Навна присоединилась к Яросвету и Жарогору, которые, оказывается, и так уже были этим заняты. Жарогор отныне служит образцом не Жругру, а одному из отпочковавшихся от него жругритов.

Вообще-то Жругр, как и любой уицраор, не желает иметь никаких детей. Жругриты могут отделяться от него, лишь когда он не может этому помешать — поскольку оторвался от Земли и потому ослаб. А оторвался потому, что намертво игнорирует настоятельные требования жизни. А молодой, не отягощённый инерцией мышления уицраорит, будучи в остальном копией отца, как раз эти требования твёрдо усваивает, превращает в своё знамя, благодаря чему получает от Земли силу, как Антей, и за счёт этого низвергает старого уицраора. В данном случае жизнь требует прекратить потерявшее всякий смысл расширение русских владений и заняться обустройством огромного пространства, которое уже под русской властью. Набросившись на Болгарию и Византию, Жругр столь ясно выказал своё пренебрежение к воле Земли, что на волне недовольства им выросли жругриты.

Один из них, условно говоря — киевский, был связан с Дружемиром, который теперь оказался в ссоре со Жругром и Святогором, но и план Яросвета усвоить не мог, отчего и с Навной не в ладах. Этот жругрит опирался на ту часть княжеской руси, которая хотела жить мирно и притом сильно оторвалась от своих северных корней. Он, вероятно, и занял бы престол, покатись дело самотёком. Но Яросвет намерен заменить первого Жругра не кем попало, а кем надо. Побыстрее вырастить своего, максимально просветлённого Жарогором жругрита.

И вот Яросвет, Навна и Жарогор колдуют над новорожденным жругритом. Он, подобно брату, сознаёт, что должен от завоеваний перейти к обустройству страны. Это очевидное требование жизни, поддерживаемое значительной частью народа, оно легко усваивается юным жругритом. Куда сложнее ему втолковать другое, народу куда менее ясное, по-настоящему сознаваемое лишь Яросветом и немногими его единомышленниками: княжеская русь должна не отдаляться от северной, а сближаться с ней, и княжескому роду пора стать единой сплочённой силой.

Жругрит хорошо усвоил только то, что необходимо считаться с Русомиром, а значит — и с Новгородом.

— Для начала достаточно, — утешил Яросвет расстроенную твердолобостью жругрита Навну. — Дальше ты сама ему потом объяснишь, когда он дозреет, когда жизнь его поколотит как следует и заставит задуматься.

Навна должна ещё приручить будущего Жругра, привязать к себе. Старый Жругр хотя бы привык её слушаться, а от рук отбился, лишь убедившись, что она настырно требует от него того, на что он по натуре своей не способен. А юный жругрит склонен считать, что и сам разбирается в обстановке. И это отчасти правда — ему ведь Яросвет разъяснил, что к чему. Разумеется, разъяснял и то, что надо слушаться Навну, но подобное уицраором (особенно геором) тяжело усваивается.

Они обратились за помощью к Дингре. Та, правда, по причине приземлённости своей натуры, не особо впечатлялась тем, что Поле — русская отчина, зато отлично понимала, что такое хлеб. В нём Новгородская земля нуждалась часто. В более плодородных частях Руси, которые по северному краю Поля, хлеб обычно можно было купить. Разумеется, если его не уничтожают (вместе с самими хлеборобами) степняки или он не гибнет в войнах между самими славянскими племенами — а это зависит от того, сколь хорошо русская дружина выполняет свои обязанности. Да и вообще Новгород сильно зависел от торговли, а значит — от безопасности торговых путей. Следовательно, русская дружина требовалась Новгороду для поддержания мира и порядка в восточнославянских землях, это и Дингра отлично понимала, брождения Жругра за Дунаем она рассматривала как отлынивание от настоящей работы. Так что и каросса присоединилась к заговору против Жругра, обеспечив тем самым на севере опору для новгородского жругрита.


Жругр тем временем буйствовал на Балканах. Болгарского уицраора затрепал до полусмерти и загнал куда-то в инфрафизические пещеры под Родопами, но вот Форсуф ему не по зубам. А печенеги, воспользовавшись отсутствием основных русских сил, осадили Киев.

Ещё совсем недавно Навна воистину витала в раю, уверенная в полной безопасности Руси. Ей тогда и привидеться не могло, что вскоре на волосок от гибели окажется сама русская столица. И ведь такое стряслось не из-за появления некой непредвиденной угрозы, а из-за амбиций Святогора и Жругра. Навна то и дело проваливается в последние месяцы своей земной жизни — вот она с плачем умоляет Святогора пожалеть свободных словен, а тот пренебрежительно отмахивается, а вот уже обры вокруг града — и тот мир исчезает в пламени.

Естественно, теперь Навна смотрит на жизнь уже с иной точки, но эмоции, в сущности, те же. Тем более что один из повисших над бездной земных теремков ей сейчас безмерно дорог — тот, в котором княгиня Ольга со своими внуками. Навна знает, сколь важны для Руси люди, которые с детства воспринимают её как свою отчину и притом признаются имеющими право на власть, и понимает, чем может обернуться гибель княжеской семьи.

А для Святослава сгубить своих детей — не трагедия? Но он под слишком сильным давлением Святогора и Жругра.

Навне и Святогору вовек не сойтись насчёт того, что такое героизм. Для Святогора любая большая, впечатляющая победа есть геройство; предполагаемый разгром Византии для него — деяние ещё более славное, чем уничтожение Хазарии. А Навна признаёт лишь такую победу, благодаря которой русские теремки становятся более защищёнными. А даже самые грандиозные подвиги, совершаемые во имя иных целей, на русскую богиню никакого впечатления не производят. Ну ладно, может, на самом деле она лишь демонстративно ими пренебрегает, а если уж совсем начистоту, то нынешние победы русского войска за Дунаем и её весьма впечатляют — хотя бы просто как само по себе проявление русской силы. Пусть так на самом деле — но ни Святогор, ни Жругр, ни Святослав никакой похвалы от Навны не дождутся, — ибо проявляют русскую силу не к месту. Навна же из теремка на всё смотрит, измеряет значимость любой победы безопасностью русских детей. А с такой меркой истинная цена балканским подвигам Святослава видна как на ладони: к чему они, если из-за них сейчас печенеги вокруг Киева?

Киев с великим трудом удалось отстоять, но угроза со стороны печенегов сохранялась; надо возвращать войско из Болгарии. "Чужой земли ища, свою забросил", — так сказали Святославу прибывшие к нему из Киева гонцы; в сущности, это то же, что Навна твердила тогда Жругру. Жругр полагал, что задунайская земля для него тоже своя, раз уж сумел её захватить, и не хотел возвращаться. Но определённое влияние на князя и его воинов у Яросвета и Навны оставалось, так что русское войско на время вернулось домой.

Кое-как уладив отношения с печенегами и похоронив мать, Святослав вновь обратил взор на юг. Скоро он объявил, что переносит столицу в болгарскую Преславу. Естественно, и основная дружина будет там. А старые свои владения князь поделил между двумя сыновьями (предполагалось, что временно, он же не собирался скоро умирать). Столицей Ярополка стал Киев, Олега — Вручий (Овруч). Новгородцы страшно недовольны: мало того, что сам Святослав уходит невесть куда, так и сыновей оставляет на юге, а Новгород, похоже, уже ни во что не ставит. Они потребовали, чтобы и у них княжил сын Святослава, а в противном случае угрожали найти себе князя на стороне.

Тогда в дело включился Жарогор. Хотя он Жругра уже списал, но ему самому об этом не говорит, и внешне отношения уицраора с Жарогором прежние: первый формально признаёт второго идеалом для себя и хотя бы выслушивает его советы. Особенно когда не знает, что делать, — а тут как раз такой случай. Вестником Жарогора выступил Добрыня. Он предложил новгородцам просить в князья его племянника Владимира, одного из незаконных сыновей Святослава. Жругр противился, но потом отмахнулся от этого второстепенного, по его понятиям, дела — его мысли были за Дунаем.

И вот Добрыня с Владимиром отправились в Новгород, а с ними та часть дружины, которой с нынешним Жругром не по пути. Яросвет уже тогда наметил Владимира в киевские князья. Незаконнорожденность тому не слишком препятствовала: на верховную власть мог претендовать любой представитель княжеского рода, сумел бы её взять и удержать (уместно сравнить с Норвегией — там подобные порядки продержались гораздо дольше).


А Жругр опять кинулся на Царьград, но справиться с Форсуфом так и не сумел. В конце концов, Святослав отправился на Русь, намереваясь привести больше воинов. Зная, что войска у него осталось мало, зато добычи везёт без счёта, печенеги заступили днепровские пороги. Тут киевский жругрит открыто выступил против отца.

— Бросьте добычу, она вас погубит, — посоветовал он. — Обойдите пороги налегке на конях.

— Не бросайте добычу! — взревел Жругр. — Вернётесь домой побитыми, да ещё и с пустыми руками, — как же после такого новое войско набрать, кто в него пойдёт?

Одни послушали жругрита, другие — Жругра. Свенельд с частью войска обошёл пороги посуху и вернулся в Киев, а другая часть во главе со Святославом попыталась пройти по Днепру и в порогах была истреблена печенегами. После чего жругрит легко добил обессиленного отца. Но занять его престол не смог — благословения от русских богов нет. Жарогор забрал корону Жругра на хранение.


Вскоре киевский жругрит сказал Свенельду:

— Князь должен быть один. Олег — это кто вообще такой?

Свенельд своему сыну Люту:

— Охоться, где хочешь, хоть бы и в угодьях Олега, нечего с ним считаться. Много развелось князей, эдак для нас с тобой места не останется.

Лют последовал отцовскому совету, за что Олег его убил. Свенельд заставил Ярополка пойти на брата войной. Олег погиб в битве у Вручего. И Владимир выступил против Ярополка уже как мститель за брата. Правда, это не так много значило: братоубийство считалось среди князей делом хоть и предосудительным, но не слишком, — против логики власти (воли уицраора, иначе говоря) не попрёшь.

Новгородский жругрит направился из Новгорода в Киев, разделался с братом и тут же был коронован русскими богами. И стал, таким образом, вторым Жругром. Ведь Жругр — имя, передающееся вместе с престолом; скорее титул, чем имя. Началось правление Владимира.

От соединения пришедшей из Новгорода дружины с остатками киевской образовалась новая, равняющаяся уже на угодный Навне образ Дружемира и служащая надёжной опорой новому Жругру. А в последующие годы северная русь, варяги, словене, кривичи, вятичи, чудь в большом числе переселялись на юг и заселяли крепости, возводимые близ степной границы — по Суле, Десне, Трубежу, Стугне и другим рекам. В итоге все обрусевали (во всяком случае, потом в летописях тут упоминается только одна русь). Это именно военная колонизация, пополнение русской дружины с расселением её в тех местах, где она вероятнее всего могла потребоваться.

#### Русь и Рим


Второй Жругр полагал, что и теперь все помыслы людей, а в особенности — лучших, должны быть нацелены на достижение как можно более высокого положения в уицраорской иерархии. Лучшие силы объединяются властной вертикалью — и железной рукой наводят на Руси порядок. Иначе говоря, новый Жругр планирует победить хаоссу тем же способом, каким его отец одолел Хазаора. То, что хаосса очень отличается от уицраора, а потому средства против неё требуются иные, до нового Жругра доходило туго. В том числе и потому, что за наставлениями Навны о том, как правильно бороться с хаоссой, он чуял грядущее ограничение своей вольности. И верно чуял — Навна вовсе не намеревалась предоставлять ему такую же свободу, какой пользовался первый Жругр. Чрезмерна такая воля для уицраора, чья цель — всего лишь обеспечение порядка в стране. Но очень сложно втолковать Жругру, что ему самому же лучше с этим смириться.

Данная проблема хорошо знакома Навне из истории. Соборице порядок в стране нужен для того, чтобы та всесторонне развивалась. А значит, на поддержание порядка следует выделять лишь столько сил, сколько необходимо, а прочие (по возможности — лучшие) направить на развитие. Для уицраора порядок — самоцель. Если уж уицраор сосредоточился на обустройстве своей страны, то готов истратить на поддержание порядка вообще всё, что только возможно. И прежде всего — человеческую энергию.

— Пусть каждый стремится внести наибольший вклад в наведение порядка в стране, — вещал Жругр, — а значит — занять как можно более высокое положение во власти. Сейчас идеалом для людей должен быть как бы тот же Свенельд, но занятый не походами в чужие земли, а наведением порядка на Руси. Вот нацель Дружемира на это — и всё пойдёт как надо.

— Такое властолюбие — пережиток прошлого, — возразила Навна. — Ты так молод, а уже живёшь прошлым.

— Ничего подобного! — оскорбился Жругр. — Я нашим временем живу. Вот то, что надо расширять Русь до бесконечности, — это прошлое, так я же эту глупость отбросил сразу. А то, что каждый должен стремиться к власти, — это не может устареть, потому как вечная истина, без неё любая держава рассыплется во прах.

Когда так рассуждал первый Жругр — это было естественно и Навна не спорила, а когда ему вторил преемник — звучало уже фальшиво и Навну сильно сердило. Нет, Дружемир будет совсем не таким, каким он видится уицраору. Но надо во всём получше разобраться.

Яросвет посоветовал ей вновь углубиться в античность:

— При замене первого Форсуфа вторым было то же самое. Вот тогда Аполлон с Вестой намучились вдоволь. А у нас с тобой всё идёт куда легче.


В самом деле, сходство происходящего сейчас с тем, что творилось давным-давно в Средиземноморье, было очевидным, если знаешь, под каким углом зрения смотреть. Надо сразу задвинуть в сторону коренную Русь — её аналога там не было (вернее, таковым в какой-то мере являлась Эллада, но рассмотрение этого уводит от сути дела), а без неё княжеская русь оказывается как бы отдельным народом. Вот её и следует сопоставить с римлянами.

И выходило, что отношения с другими народами у римлян при первом Форсуфе были примерно таковы же, как у княжеской руси при первом Жругре. С одной стороны, то и дело возникали угрозы, которые необходимо отражать. С другой, существовала возможность жить грабежом других народов. Причём одно легко переходило в другое: успешное отражение угрозы зачастую давало возможность обобрать незадачливого агрессора, а первыми римляне могли напасть не только ради добычи, но и потому, что страна-жертва представляла опасность; то есть грабительский поход мог одновременно являться превентивным ударом. Различие между обороной и агрессией тут весьма размыто. И нет понятия о границе своей страны как чём-то определённом и устойчивом: докуда сумели продвинуться, там и граница; сегодня она здесь, завтра там. Разумеется, подобная логика была обычна для великого множества народов; но римляне и княжеская русь — из числа тех очень немногих, которые в таком хаосе не только выжили, но и одержали полную победу, оказавшись господами огромной территории с населением, многократно превосходящим их по численности.

Римляне достигли этого около середины II века до нашей эры — уже тогда в Средиземноморье им никто не мог противостоять на равных. С этого времени начало обозначаться то, что пришло к логическому завершению при первых императорах: Римская держава имеет ею самою сознательно определённые границы, расширять которые, как правило, не стремится, а для их обороны, равно как и для поддержания внутреннего порядка, ей уже не требуется напряжение всех сил. Соответственно, в этом задействована лишь часть римлян, не обязательно лучшая, а прочие заняты другими делами, благо в условиях мира для этого есть возможности. То есть объективно у римского народа все условия для устойчивого всестороннего развития.

— Вот оно, — осенило Навну. — Когда первый Форсуф требовал, чтобы лучшие римляне больше всех занимались войной и вообще делами государства, подавая всем пример, это звучало естественно, потому что обстановка заставляла. И Веста была с ним согласна. А когда римляне стали повелителями Средиземноморья, те же призывы Форсуфа начали звучать уже фальшиво… ну прямо как у первого Жругра на излёте, когда нацелился на Царьград. А у второго Форсуфа фальшь от рождения — и у второго Жругра тоже. Но до чего же всё там растянуто, аж на века, какой извилистый путь и какие моря крови!

— Да, мы по сравнению с Римом очень быстро и безболезненно переходим от первого уицраора ко второму. В том числе и потому, что учитываем римский опыт.

— Значит, я иду по пробитой Вестой тропе.

— Отчасти так.

Навна принялась делать выводы:

— Сходство понятно. Русь сейчас тоже твёрдо стоит на ногах и не рухнет оттого, что лучшие люди станут искать применение своим силам вне сферы власти. Русь созрела для того, чтобы от зацикленности на государственных делах перейти к всестороннему развитию. А Жругру это невдомёк. Вопрос: как отучить его от склонности тащить к себе всех лучших людей и заставлять их жить по его правилам? Припомним, когда и как такой возможности лишился Форсуф. А лишился он её из-за христианства…

#### Крещение


Вглядываясь в античность, Навна задумалась о различии между верами. Конечно, русское язычество сильно отличается от эллинского или римского — в том числе тем, что придаёт загробной жизни большое значение. Но та слишком прямолинейно мыслится как продолжение земной; считается, что высокое положение на этом свете поможет достижению такового и на небесах. Тогда как христианство решительно отрывает небесную иерархию от земной — что в данном случае исключительно важно.

Навна смотрела на христианство уже другими глазами. Оно выглядело всё менее чужим.


Поразмыслив, Навна сказала:

— Мне надо поговорить с княгиней Ольгой.

Вернулась к Яросвету крайне задумчивая и сказала:

— Надо поговорить ещё с Артемидой и Вестой.

Слетала, поговорила. Вернулась христианкой.


Яросвет осторожно попробовал разобраться в её мыслях:

— Но нельзя быть одновременно Богом и человеком.

— Можно.

— А как? Богословы сколько веков это обсуждали, но никто так и не объяснил вразумительно, как божественная природа может совместиться с человеческой в одном лице.

— Неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно.

— А ты понимаешь, как такое может быть?

— Не понимаю. И что из того? Я много чего не понимаю.

— Так ведь и я не понимаю, и вообще никто не может объяснить логически, как две природы совместились в одном лице.

— И не надо объяснять. Совместились как-то — и хорошо.

— Да почему ты так уверена, что они в самом деле совместились?

— Потому что люди от этого становятся лучше. А это потому, что Христос — Богочеловек. Просто Бог или просто человек не мог бы спасти род людской.

— Люди становятся лучше не потому, что Христос — Богочеловек, а потому, что считают Христа Богочеловеком.

— Нет, это именно потому, что Христос — Богочеловек. Не запутывай нас, — заявила Навна столь строго, что Яросвет предпочёл не прекословить. Понятно, почему Аполлон не спорит с соборицами об этом. Они защищают символом веры свои соборные миры; похоже, сейчас без этого никак. И Яросвет тоже не станет более об этом спорить.

Навна примирительно добавила:

— Я в добрую Землю верю — без доказательств. Я в тебя верю — тоже без доказательств. И в то, что Христос — Богочеловек, тоже верю без доказательств… не мешай мне верить. Надо же в кого-то верить. Вот ты в кого веришь?

— Я в Бога верю.

— Это само собой. Но этого мало. Бог очень-очень высоко.

— Так я и в добрую Землю верю.

— Скорее, ты просто глубоко знаешь мир Земли и сознаёшь его единство и силу.

— А вот это как сказать; пожалуй, тут сначала вера, а уж потом знание. И в тебя я верю. В то, что ты всегда сможешь сохранять русскую соборность, не оставишь меня без такой опоры.

— Вот я её и сохраняю как умею, и вижу: то, что Христос — Богочеловек, помогает её сохранять. Так что не мешай нам в это верить.

— Да я не спорю уже.

Навна ещё поразмыслила и подвела итог:

— Не думаю, что русь будет так уж твёрдо верить в Бога, так должна же хотя бы сама соборица действительно верить, пример подавать.

И тем сама себя убедила вроде бы окончательно. А Яросвет не стал спрашивать, почему для веры руси в Бога нужна вера Соборной Души в то, что Христос — Богочеловек. Потому что, если глядеть глубже, то всё и так ясно.


И вот Русь приняла крещение, при поддержке Жругра — подобные ему уицраоры вообще неплохо относились к христианству, видя в нём инструмент примирения людей с неизбежной несправедливостью власти.

#### Князья тоже люди


А теперь пора объяснить князьям, что они сначала люди, а уж потом князья. Размышляя над этим, Навна прогуливается по теремку и критически озирает Властимира. Плохой из него пока помощник в таком деле. Княжеский идеал застрял в прошедшей суровой эпохе и упрямо диктует князьям те правила поведения, которые были уместны тогда: право на власть имеет любой, родившийся в княжеском роду, но повелителем Руси становится один — сильнейший. Если через трупы родичей — что ж, такова жизнь.

Причём такая логика соответствовала не только языческому представлению о власти, но и тому, которое преобладало у христиан. Сфера власти ведь изначально вне христианского учения, Христос учил людей вести себя по-человечески именно в частной жизни, а что до государственной, то он сразу отдал кесарю кесарево, потому что пытаться обустроить власть по-людски — значит её развалить, она нечеловеческая по самой своей природе. И сколько бы потом ни притирались друг к другу власть и христианство, отчуждение сохранялось; христианская власть так и оставалась двусмысленным, безнадёжно противоречивым явлением. Любые действия правителя оправдывалось тем, что он отвечает только перед Богом и если во благо своего государства совершил нечто, в частной жизни являющееся преступлением, то нельзя его за этого осуждать (тем более — свергать): прав он или нет — решит Бог, а не люди. Так что братоубийство в борьбе за власть не нарушало и традиций христианской государственности. Братья могли стать источником усобицы; если правитель этот источник устранил, то Бог ему судья, а более никто.

Но Навне ясно, что сосредоточение власти в одних руках даётся слишком дорогой ценой и притом себя не оправдывает. Цена — обесчеловечивание княжеского рода, ведущее его к гибели. Родные братья вынуждены убивать друг друга, а если уж планировать всё совсем рационально, то отец должен во избежание усобицы заранее лишних своих сыновей ликвидировать, оставить одного (а тот, неровён час, тоже умрёт, сам или с чьей-то помощью, — и конец династии). В такой атмосфере князю сложно вырасти нормальным человеком. Да и что даёт в итоге истребление братьев? Русь слишком обширна, князь не может прямо управлять всем из Киева, власть воевод на местах огромна, а это, как прежде упоминалось, грозит образованием местных династий уже воеводского происхождения. Перерезав братьев, угрозу распада страны не устранишь. И получалось, что это не просто зверство, но ещё и зверство губительное для страны.

Поэтому Навна старается преобразить княжеский идеал, чтобы он излучал братолюбие, учил князей жить дружно, слушаясь старших и заботясь о младших. Но кто-то из князей должен в земном мире подать пример следования такому преображённому идеалу, делом доказать, что на него и в самом деле возможно равняться. Навна опекала многочисленных сыновей Владимира с рождения, внимательно вглядывалась в каждого — и каждого старалась повернуть от того Властимира, который есть, к тому, который пока живёт только в её мечте.

А Жругр идею братства князей считал нелепой. Он хотел оставить княжеский род таким, каков тот есть — просто источником людей, с детства обучающихся искусству управления. Так что уицраор против намерения Навны подогнать под христианские заповеди и отношения внутри правящего рода — такого ведь нигде нет. Но Навну подобным доводом не остановишь: как это нигде нет, если в моей мечте есть? значит, будет и наяву.

Однако пока семейство Владимира более восприимчиво к влияниям уицраора и наличного Властимира, чем Соборной Души с её призрачным новым Властимиром. Так что с братолюбием дела обстоят неважно. А на склоне лет Владимира обстановка расшаталась основательно. Один его сын, Ярослав, открыто поднял мятеж в Новгороде, второй, Святополк, плёл интриги в самом Киеве. Владимир хотел передать власть своему любимому сыну Борису. Предчувствуя скорую смерть, отправил Бориса с войском против будто бы собирающихся напасть на Русь печенегов; иначе говоря — отдал войско в руки своего предполагаемого преемника.


Навна вполне разделяла особые симпатии Владимира к Борису, но смотрела на дело глубже. Когда войско стояло на реке Альте, русская богиня явилась Борису во сне:

— Борис, твой отец, конечно, по-своему прав — для Руси лучше, если князем стал бы ты. Но старшие братья с этим не смирятся; если ты и победишь, то не иначе как убив их.

Для Бориса этот вопрос — страшно болезненный. Но деваться же вроде некуда:

— Я рад бы подчиниться Святополку, раз он самый старший. Но он же убьёт и меня, и Глеба, если мы ему доверимся. Я не за власть цепляюсь, а спасаю себя и младшего брата. К тому же и Святополк, и Ярослав строят козни против отца — разве так можно делать? И если отец из-за этого их отверг и сам меня назначил наследником, то как пойти против его воли?

— Допустим, ты победишь братьев и станешь князем всей Руси. У тебя вырастут сыновья… и опять повторится то же?

— Нет! Я воспитаю их так, чтобы они были дружной семьёй, где младший слушается старшего, а старший заботится о младшем.

— А на чьём примере ты будешь их так воспитывать, если сам возьмёшь власть через трупы старших братьев?

— Я и сам понимаю, что всё это страшно… но что же мне остаётся делать?

– Нужен живой пример князя, способного жить по-человечески. Ты и станешь таким примером. Святополк самый старший — так подчинись ему добровольно.

Борис подумал и ответил:

— Он наверняка убьёт меня и других братьев, подчинит всю Русь… получается, я для детей братоубийцы должен быть примером?

— Нет. Если Святополк вас убьёт (а я всё-таки немного надеюсь, что не убьёт), мы поддержим кого-то из других твоих братьев — Ярослава, скорее всего. Вот для его потомков ты и станешь примером — для потомков того, кто, хоть и сам не без греха, но власть получил как мститель за братьев.

— А если за меня отомстит Глеб?

— Да не получится у него. Нынче борьба за власть — дело слишком жестокое; тут Ярослав нужен; или, может, кто другой, но не Глеб. А Глеб — он с тобой будет, тут.

И она показала Борису небесную Русь:

— Вот отсюда вы будете присматривать за всеми князьями, наставлять добру и отвращать от зла. Вы сделаете княжеский род одной дружной семьёй, которая и сама будет счастлива и всей Руси обеспечит мир и процветание. Вот для чего вы с Глебом нужны — потому что лучшие из сыновей Владимира; а земная власть не обязательно должна достаться лучшему.

Борис в нерешительности. Дело, которое поручает ему Навна, в самом деле куда достойнее даже княжеской власти, да и привык с детства к Навне прислушиваться. Но многое мешает согласиться — тут и страх смерти, и воля отца, и то, что надо пожертвовать земной жизнью также и младшего брата, а не только собственной, да мало ли что ещё. Навна смотрит на княжича пристально — вроде и уверена в нём, но не слишком ли многого от него требует? Наконец, не выдержав, добавляет горячо, чуть не плача:

— Борис, помоги мне! Если откажешься, если будешь держаться за земную жизнь — мне же не к кому больше обратиться!

— Так и сделаем, — пообещал Борис.


Вскоре на Альту пришла весть о смерти Владимира.

— Войско при тебе. Убей братьев и стань повелителем Руси, — указал Борису Жругр.

Но Борис выступить против старшего брата отказался. Тогда воины ушли от него к Святополку. Теперь уже тому Жругр велит истребить братьев и завладеть всей Русью. Навна отговаривает:

— Борис тебе добровольно подчинился. Дай ему и Глебу те уделы, которыми они владели при отце.

— Я лучше знаю, что им дать, — отрезал тот.

Так что через него приказ Жругра прошёл к дружине. Люди Святополка убили трёх сыновей Владимира — Бориса, Глеба и Святослава. Но последний погиб, когда бежал в Венгрию с целью привести оттуда войско, — а это совсем не то, чему учила Навна.

Теперь Навна, само собой, кинулась за помощью в Новгород. Ещё раз удостоверилась, что настоящий родной дом, действительно надёжное пристанище у неё до сих пор именно здесь. Прямо сейчас защитить идею братства князей означало примерно покарать того, кто всех откровеннее ею пренебрегает. А значит, Навне ничего не оставалось, как поддержать Ярослава. Он вырос на севере (с детства княжил в Ростове, потом в Новгороде) и на Киев теперь претендовал как мститель за убитых братьев, опираясь, прежде всего, на новгородцев. Всё это привязывало его к Навне. А новгородцы его поддержали, поскольку их не устраивало, что судьба престола решается на юге. Русский князь, по их мнению, — всего лишь воевода дружины, отправленной на юг для защиты интересов коренной Руси, и назначаться он должен в Новгороде. Вот и назначили таковым Ярослава.

Дальнейшее показало, что если Навна может твёрдо положиться на новгородцев, то опора Жругра на Киев весьма шаткая, сторонников Навны и на юге немало. А когда стало ясно, что Святополк теряет поддержку на Руси и может бороться за власть, не иначе как опираясь на Польшу и печенегов, то Жругр от него отрёкся, признал князем Ярослава. Пока получился компромисс между Навной и Жругром: почти всю Русь взял в свои руки один князь — но именно тот, кто отомстил другому за братоубийство, и притом тесно связанный с севером. Как и сорок лет назад.


Ещё один сын Владимира, Мстислав, не участвовавший в усобице, княжил далеко на юге, в Тмутаракани. В 1024 году он появился на Днепре с войском. Он тут нашёл поддержку в Чернигове, а Ярослав, как всегда, опирался на Новгород и варягов. А вот Киев, решительно отказываясь принять Мстислава, в то же время и Ярослава не особо поддерживал. И не только потому, что Ярослав, всегда сохранявший тесную связь с севером, воспринимался в Киеве как не совсем свой. Дело ещё и в том, что настроения южной руси медленно, но верно менялись — в прямой связи с тем, что Властимир становился другим, а с ним — и Дружемир; княжеский род и княжеская русь преображались вместе. Мысль о том, что хотя бы оставшимся ещё в живых сыновьям Владимира лучше бы всё-таки договориться миром, всё более овладевала умами. Жругр этому всячески препятствовал, внушая всем, что два князя — слишком много для Руси, но в итоге сдался. Ярослав и Мстислав разделили владения по старшинству. Согласившись с этим, Жругр и признал власть Навны. Всё-таки этого уицраора она приручила гораздо быстрее, чем его отца.


Преображённые Властимир и Дружемир всё увереннее продвигались из теремка Навны в души и мысли земных людей, вытесняя оттуда свои старые образы. И по мере этого становилось всё более общепринятым осмысление усобиц между сыновьями Владимира как схватки добра и зла, Бога и дьявола. Естественно, при этом всё упрощалось, подчёркивались вписывающиеся в такую картину детали, а противоречащие отбрасывались. Именно тогда русский княжеский род обрёл два полюса. На верхнем, обращённом к Богу, — Борис и Глеб. На нижнем, сатанинском, — Святополк, который теперь стал восприниматься как Окаянный. Один — как Гагтунгр, всегда мечтающий властвовать Землёй единолично.

Если посмотреть, какие имена давали русские князья своим сыновьям в середине XI века, то картина получается поразительная. Примерно у половины имя Борис, Глеб, Роман или Давид (последние два — крестильные имена Бориса и Глеба Владимировичей). То есть каждого второго княжича нарекали в честь кого-то из этих двух братьев. И это при том, что они тогда ещё не были причислены к лику святых; но князья сначала сами их как бы для себя канонизировали. Князья словно выстраивали из этих имён оборонительную стену, призванную защитить их детей от нового братоубийства. Называя сыновей в честь братьев-страстотерпцев, князья тем самым подчёркивали: мы все — с Борисом и Глебом, а не со Святополком, не нужен нам новый Святополк, как бы к тому ни толкала логика власти.

И Навна своего достигла. Смерть Ярослава не привела к новой общерусской резне. Ярославичи начали править Русью совместно.

#### Память


Одно из последствий подчинения второго Жругра Навне — появление и развитие летописания.

Сказания о героическом прошлом — ещё не история. И потому, что устные, и потому, что нацелены скорее на прославление, чем на сохранение достоверной картины минувшего. Безудержное восхваление своего народа или своих правителей ведёт к забвению прошлого столь же верно, как и прямое пренебрежение к нему. Ведь выпячивание приятного и замалчивание неприятного со временем искажает действительную картину прежних времён до неузнаваемости. К тому же, уж если начали выдумывать напропалую, то трудно сохранить единство: всякий начинает фантазировать как ему удобнее и просто как умеет, и картина былого предстаёт уже в разных взаимоисключающих вариантах.

Можно возмущаться, к примеру, тем, что в летописях столь скудно освещена борьба Руси с Хазарским каганатом. Да, это очень прискорбно. Вот только летописцы ли виновны в таком упущении? Скорее, они попросту не имели в своём распоряжении заслуживающих доверия подробных сведений о тех войнах — только уже вовсе фантастические и между собой не стыкующиеся, которые едва ли уместны в летописи. Вообще, лишь примерно со времени уничтожения Хазарии в летописях начинается достаточно связное и преимущественно на русские (устные, видимо) источники опирающееся повествование. О том, сколь смутно русь во время составления первых летописей помнила свою историю до Святослава, говорит хотя бы следующее. В одной летописи Олег — князь-регент при малолетнем Игоре (который, впрочем, почему-то продолжал ему подчиняться и достигнув зрелости; какое же тут регентство?), а в другой он — всего лишь воевода Игоря, а тот к моменту смерти отца был уже взрослым. Причём вполне вероятно, что неточны оба варианта, а на деле определённого порядка престолонаследия тогда просто не существовало, правом на власть обладал любой представитель княжеского рода. В таком случае Олег вполне законно мог быть выбран князем, даже если после Рюрика остался взрослый сын. Можно ещё добавить, что походы Олега и Игоря на греков в разных летописях отображены отнюдь не одинаково, неясно даже, сколько походов было. Или вспомним, что в одной летописи Аскольд и Дир — бояре Рюрика, ушедшие в Киев и совершившие поход на Царьград, тогда как в другой они не имеют никакого отношения ни к Рюрику, ни к упомянутому походу. Такой разнобой в дошедших до нас вариантах ранней русской истории наглядно доказывает, что ко времени составления первых летописей (а это ориентировочно середина XI века) русь не имела сколь-нибудь целостного представления о том, что было сотню лет назад и тем более раньше. Была только куча рассказов, зачастую пристрастных и противоречащих друг другу. Пытаясь как-то сложить их в единую мозаику, авторы первых летописей поневоле допускали серьёзные натяжки, очевидный след которых — явно растянутая и потому не внушающая доверия хронология времён Рюрика, Олега и Игоря в «Повести временных лет».

Далее углубляться в эту тему здесь излишне, достаточно отметить, что историческая память, основанная на прославлении подвигов, очень коротка. Начнись летописание, скажем, на столетие позже, относительно достоверные (конечно, отрывочные) сведения о временах Святослава, Владимира, даже Ярослава, мы могли бы черпать разве что из иностранных источников.

А почему всё же начали составлять летописи?


Здесь уместно вспомнить об «отце истории» Геродоте. Его «История» посвящена греко-персидским войнам, то есть — первой полномасштабной схватке Эллады с глобаором, за которым стоял Гагтунгр. Именно эта схватка дала тему, на которой можно было осуществить прорыв, написать нечто, чего ранее на планете не бывало.

А что Геродот сделал такого небывалого? Историю писали и задолго до него. Но как? Яркий образец таких сочинений — рассказ царя Дария о его приходе к власти, более известный как Бехистунская надпись. Читаешь её — и впечатление такое, что сие начертано самим уицраором. Даже Дарий — всего лишь его орудие, а все остальные люди, о которых там говорится, — просто орудия Дария (или его жертвы, коли орудиями служить не согласны). О какой истине тут может идти речь? Тут просто мнение уицраора, которое должны усвоить все живущие в Персидской державе (а иначе жить не будут), то есть оно становится их правдой, которая попросту замещает истину, отменяет её. Был ли убитый Дарием правитель империи настоящим Бардией или самозванцем Гауматой — подобный вопрос, по такой логике, не может быть поставлен в принципе. Ибо не понятно, что означает «на самом деле», отменена сама объективная истина как таковая, её место заняла «царская правда»: велено считать, что это был самозванец, — стало быть, самозванцем он и был, вопрос закрыт.

А Геродот подходит к истории совсем иначе. Он стремится описать события так, как они происходили в действительности, — пусть и далеко не всегда с этим справляется. Он чётко отличает «нашу (эллинскую) правду» от истины и не сомневается в приоритете последней. Иначе мог бы сочинить нечто в духе Бехистунской надписи, изобразив эллинов в самом лучшем свете, их противников — наоборот, и все события изложив соответственно. И сорвал бы бурю аплодисментов — ещё бы, молодец, вот какими хорошими нас показал. Но Геродот был вестником Аполлона и восхвалению своего народа предпочёл честный рассказ, в котором прямо-таки гора неприятных для греков сведений. Это демиургический подход к делу: говори, как оно было в действительности; так делают и сами демиурги, и люди, способные действовать по их логике. Но ведь греки не побили Геродота камнями; наоборот, он снискал большое уважение. Значит, его подход к истории (и жизни вообще) вписался в эллинскую соборность (пусть не как единственно верный, но хотя бы как допустимый), а это значит, что и Артемида на его стороне, — она при желании легко восстановила бы греков против слишком справедливого «отца истории». Вот это принципиально. Люди, пытавшиеся рассказывать о древних и современных им событиям с точки зрения истины, а не «нашей правды», могли появляться и до Геродота, и не только в Элладе. Но получить признание и стать образцом для подражания такой человек мог только в Элладе — потому что тут сама Соборная Душа на его стороне.

А ещё признанию Геродота греками чрезвычайно содействовало следующее. Основной сюжет его «Истории» — война между греками и персами, а победили в ней греки, что, с учётом мощи противника, вселяло в них огромную гордость. Поэтому даже объективный, содержащий кучу негатива рассказ об этой войне для них был очень интересен: ну да, всякого было — но победили-то мы.


На Руси — нечто подобное. В эпоху, предшествовавшую началу летописания, русь разгромила своих опаснейших врагов — хазар и печенегов — и создала огромное государство там, где раньше были лишь разрозненные, ни к каким совместным действиям не способные племена. Гордиться было чем — что создавало психологическую основу для того, чтобы начать писать свою историю в настоящем смысле этого слова, историю с позиций истины, а не прославления. Потому что рассказать даже чистую правду о победах — это само по себе прославление, зато без обмана. В обмане нуждаются проигравшие, стремящиеся затушевать поражение. Победитель, если он не мелочен, может позволить себе рассказать всё как было на самом деле. А русь в то время была народом-победителем.

Сказанное, кстати, не только к летописям относится. Риторический вопрос: какой из русских походов на половцев более всего известен в наше время? Очевидно, что описанный в «Слове о полку Игореве». Но почему «Слово» посвящено именно этому относительно небольшому походу, а не какому-то из гораздо более крупных? Видимо, из-за его необычного исхода. Как правило, русские походы на половцев завершались успешно, иногда не давали ожидаемого результата, но чтобы русское войско было разгромлено половцами в степи — такого не случалось ни до того, ни после. А тут не просто разгром — гибель всего войска и, что также уникально, пленение самих князей.

Если исходить из того, что смысл любого подобного произведения состоит в возвеличивании своего народа, то автор «Слова» умудрился сделать буквально наихудший выбор из всех возможных. Зная о многих крупных успешных походах в степь, он не стал их воспевать, а выбрал единственный провальный, да и небольшой к тому же. Однако автор «Слова» — несомненный патриот, а не чернушник. Чем же обусловлен его странный с виду выбор? Думаю, ясным пониманием того, что надо не бахвалиться, а осмыслять и устранять недостатки. Ведь только в таком случае рассказы о прошлом работают на более светлое будущее. Это всё та же традиция, идущая ещё от Геродота, демиургическая по своей сути. Автор «Слова» придерживался её точно так же, как и летописцы (к слову, в летописи поход Игоря тоже описан необычайно подробно). Не «петь славу», а рассказывать всё как есть, — от этого пользы гораздо больше. А ведь такой подход к описанию событий (хоть современных рассказчику, хоть древних) и теперь далеко не всякому по душе, а в те времена он и подавно не являлся чем-то общепринятым.


Но, конечно, между Элладой и Русью большая разница. Персидское нашествие произошло тогда, когда у греков уже имелась весьма развитая литература — а значит, была основа для того, чтобы всерьёз взяться за свою историю, не хватало стимула. Победа над Персией и стала таковым. Ведь она была, пусть и с большими оговорками, делом всего народа, — вот что оказалось чем-то совершенно новым, поскольку ранее греки никогда ничего совместно не совершали. Защита от какого-то особо опасного врага была вообще единственным делом, вокруг которого они могли хотя бы на время объединиться.

Тогда как русское общее (опять же — с большими оговорками) дело существовало задолго до появления первых летописей, заключаясь в установлении и сохранении мира и порядка в восточной части славянского мира. Но раньше оно поглощало всю энергию, русь творила историю, не имея сил и времени её описывать. Летописи появились лишь после победы над опаснейшими врагами и, как следствие, перехода Руси к относительно мирной жизни. Тогда и возникла устойчивая, никогда не прерывавшаяся традиция изложения истории с позиции истины. Пусть даже люди, которым это по-настоящему важно, были немногочисленны, но они уже никогда не переводились.


### Часть девятая. ПУТЬ ДОМОЙ


#### Жругретта


Приручив второго Жругра, Навна намеревалась вернуться на нём на север, переместить туда столицу Руси. Но юг уицраора не отпускает, а север не принимает. В чём суть проблемы, хорошо видно по взаимоотношениям идеалов в теремке Навны. Властимир и раньше был заметно ближе к Дружемиру, чем к Русомиру, а за последние десятилетия ещё сильно сдвинулся к первому — из-за своей проповеди братства князей. Дружемир эту новую идею усвоил, то есть сам изменился вместе с Властимиром, Русомир — нет. Дружемир не может слишком расходиться во взглядах с Властимиром, слишком уж взаимосвязаны князья и дружина. Немыслимо такое, что князья почитают Бориса и Глеба, а дружина — Святополка Окаянного. Она в таком случае всё равно найдёт среди князей кого-то, желающего стать новым Святополком, в крайнем случае — выдвинет бастарда или самозванца. Новые правила княжеского рода будут работать, лишь будучи признаны также и дружиной, — и они действительно ею признаны. Тогда как для северной руси всё это — нечто далёкое в любом смысле. И для Русомира, соответственно, тоже. Так что он всё разительнее отличался от Дружемира. А значит, усугублялось и различие между двумя частями русского народа. Северная русь привычно считает, что она только и есть настоящая русь, её образ жизни — истинно русский, а на юге — всего лишь её дружина, живущая не столько по-русски, сколько по приказам князя. Но княжеская русь, набравшись сил и превратившись в относительно потомственную общность, склонна истинной русью считать именно себя, а северную русь — то ли своим тыловым придатком, то ли вообще не русью, а словенами. Две части руси рвут Навну пополам:

— Чего я боялась, то и выходит. Северная русь и южная уже сильно похожи на два разных народа. Словно две руси. И временами кажется, что и меня уже две. Как собрать себя опять воедино?


Тут надо хотя бы в общих чертах рассмотреть обстановку на территории, где осела княжеская русь, то есть в Среднем Поднепровье.

Волны переселенцев с севера накладывались на гораздо более многочисленное коренное население, частично с ним сливаясь. В какой степени то сознавало себя русским — вопрос сложный. Во всяком случае, даже в XII веке летописи именуют основную его часть чаще всего просто христианами. Земля — Русская, князья — русские, города — русские, войско — русское, а основная масса населения — почему-то христиане. Например, не раз в летописях говорится, как во время усобиц князья призывают друг друга примириться «ради земли Русской и ради христиан» — именно в такой форме. Или сообщается о том, что половцы постоянно гонят из Русской земли в плен христиан; а потом в степь идёт русское войско и этих христиан освобождает. Словом, если просто пашешь землю, то из этого ещё не следует твоя принадлежность к руси, а вот если с оружием в руках охраняешь мирный труд этого пахаря — тогда следует. Таким образом, хотя бы частично сохранялось понимание руси именно как дружины с её семьями.

А самым ядром княжеской руси являлась старшая дружина, служившая тому князю, который сейчас старший, и прочно осевшая в Киеве. Вся прочая русская дружина, рассредоточенная по городам, — в сущности, её придатки. Тем более что переход людей из города в город, из одной части дружины в другую был делом обычным. А это значило, что человек, служащий сейчас, допустим, в переяславской дружине, был привязан к Киеву возможностью попасть потом в киевскую старшую дружину, точно так же, как переяславский князь — перспективой киевского княжения. Вот так обеспечивалось единство русской дружины — а с нею и княжеской руси.


В Киеве и вокруг него всё отчётливее прорисовывалась то ли особая ипостась Дингры, то ли даже в каком-то смысле её дочь, — некая квазикаросса, частично отделившаяся от Дингры. Можно назвать её Жругреттой — поскольку тесно связана со Жругром. В мире людей её появление означало, что княжеская русь превращалась в довольно замкнутую кровнородственную общность, весьма обособленную от основной руси.

Раньше княжеская русь объединялась в основном напрямую вокруг Жругра, то есть была сплочена не столько родством, сколько властью. Она постоянно втягивала в себя как местную полянскую и северскую верхушку, так и переселенцев с севера. Последний отмеченный в летописи случай серьёзной подпитки княжеской руси со стороны Дингры — уже упоминавшееся заселение степного пограничья при Владимире. Впрочем, едва ли можно сомневаться в том, что и при Ярославе, всю жизнь тесно связанном с Новгородом, пополнение южной элиты выходцами с севера продолжалось. А после Ярослава такое, похоже, прекращается. Не совсем, правда (достаточно вспомнить, что сыновья новгородского воеводы Вышаты ещё в начале XII века были киевскими тысяцкими, то есть занимали самый высший пост на Руси, доступный человеку некняжеского происхождения), но тут уж едва ли массовое явление.

В переводе на язык метафизики такие переселения с севера означали, что пытающаяся посильнее обособиться от Дингры Жругретта раз за разом отступала, поскольку в ряды княжеской руси вливалось множество людей, у которых родня — на севере. Потом люди эти обживаются на юге, для их детей родина — уже здесь, они привязываются родством к старой княжеской руси — а значит, к Жругретте… но тут новый поток «людей Дингры» (так их Жругретта воспринимала) из коренной Руси. Лишь около середины XI века это, в целом, прекращается и Жругретта всё явственнее обособляется от Дингры, становится довольно самостоятельной сущностью.

Вообще-то отделение некой квазикароссы, да ещё и элитарной, встающей между Дингрой и Жругром, имеющей перспективу со временем превратиться в особую кароссу, — явление очень опасное, русский народ должен представлять собой единую кровнородственную общность. И если Навна признала необходимость в Жругретте, то лишь на время и под сильнейшим давлением обстоятельств. А они связаны как раз с утверждением братства князей. Дружина, то и дело пополняемая со стороны людьми, которым надо в ней самоутверждаться с нуля, уже по сути своей склонна к войнам и переворотам. Чтобы настроиться на упорядоченное управление страной под руководством живущих в согласии князей, дружина должна стать в целом потомственной. В сущности, новые отношения внутри княжеского рода требуют установления подобных отношений и в дружине. А потомственность дружины (а с нею — княжеской руси вообще) как раз и предполагает обособление Жругретты. Вот и получается, что оно — необходимое условие для превращения княжеского рода в единую сплочённую силу. Потому Навна Жругретту и признала — пока.

Всё это сильно напоминало Навне само рождение русского народа. Тогда суть была в том, что надо самим растить детей, а не надеяться на приток людей со стороны. Сейчас, по большому счёту, то же самое. Пополнения с севера перестали играть былую роль, княжеская русь превращалась в самодостаточную силу, от Новгорода уже не особо зависящую. Вот только на сей раз это вызывало у Навны противоречивые чувства — просто потому, что Жругретта — не Дингра.

Жругретта чрезвычайно осложняла перемещение центра Руси на север. Если сам Дружемир в какой-то мере способен воспринять эту идею (всё-таки Навной воспитан), то Жругретта — нисколечко. Она с головой вросла в днепровскую землю и стремилась любой ценой удержать господствующее положение Среднего Поднепровья. Мало того, что старейший князь правит Русью именно отсюда, — желательно, чтобы и вся верхушка княжеского рода находилась здесь же. Жругретта держится за неё мёртвой хваткой, видя в ней залог своего благополучия.

Примечательно, как Ярослав Мудрый поделил владения между сыновьями, — совсем иначе, нежели когда-то его дед и отец. Столицами трёх старших Ярославичей — Изяслава, Святослава и Всеволода — стали Киев, Чернигов и Переяславль. То есть города, крупнейшие отнюдь не на Руси вообще, а на территории, заселённой княжеской русью. Это явный признак прирастания княжеского рода к южной руси и отчуждения от северной. Князья не могут перенести столицу на север уже потому, что слишком зависят от своей дружины.

#### Братья Бориса и Глеба


Понятие братства князей сильно менялось с разветвлением княжеского рода. Борис и Глеб утверждали братские отношения в буквальном смысле, но это же только начало. Чтобы понять, в каком направлении следовало двигаться дальше, повнимательнее приглядимся к русскому княжескому роду. Как бы ни менялся он за века, а основные его черты сохранялись.

Князем считался тот, кто являлся потомком первых русских князей по прямой мужской линии. Князем нельзя стать, можно только родиться. В этом смысле княжеский род — абсолютно замкнутый потомственный правящий слой. И при поверхностном взгляде он мог показаться кровнородственной общностью, которая тем крепче, чем сильнее у князей родственные чувства. Но разветвление рода меняет ситуацию в корне. Когда Ярослав Мудрый завещал сыновьям жить дружно, поскольку они от одного отца и одной матери, то это ещё звучало естественно и понятно. Но по мере того, как подрастали внуки Ярослава, становилось всё яснее, что необходимо какое-то иное понимание княжеского братства — или всё развалится.

Такое иное понимание Навна и внушала Властимиру. В чём суть, лучше объяснить на реалиях более позднего времени, когда княжеский род уже сильно разросся.

Вот, для примера, два князя, приходящиеся друг другу троюродными братьями. Один женат на польской княжне, другой — на новгородской боярышне, а через братьев, сестёр, детей тот и другой князь находится в родстве ещё с венграми, половцами, черниговцами и мало ли с кем ещё. Словом, у каждого из этих князей своя близкая родня вне княжеского рода и родственные чувства заставляют каждого из них заботиться, прежде всего, о ней. Родственные чувства растаскивают русский княжеский род в разные стороны, а отнюдь не сплачивают. Его относительное единство держалось уже на ином представлении о братстве князей. Каждый князь должен считаться с другими князьями больше, нежели со своей даже ближайшей некняжеской роднёй. Любой другой русский князь, даже если на деле приходится ему семиюродным племянником или вроде того, считается его братом (или, в зависимости от возраста и положения в княжеской иерархии, — отцом или сыном), тогда как, допустим, родной брат жены — не более чем шурин. Если князь убьёт того шурина — это просто убийство, а если другого русского князя, то это, независимо от реальной степени родства, — братоубийство. Все князья считались братьями в том смысле, что Русь — их общая отчина и они обязаны все вместе о ней заботиться, а погубят её — и сами сгинут. Княжеский род в его идеальном понимании, внушаемом Навной, — одна семья, в которой старшие братья — святые Борис и Глеб. От отца к сыну передавалась связь со всей Русью как общей отчиной русских князей. Даже если отдельно взятый князь имел право на княжение лишь в какой-то небольшой части Руси, то всё равно ведь право это имело значение только как часть права всего княжеского рода на всю Русь. Тут нет ничего подобного тогдашним порядкам в Западной Европе, где король или герцог мог иметь владения в разных странах или один брат правил в одной стране, другой — в другой, да и вообще деление католического мира на страны весьма условно. На Руси же буквально везде княжили только потомки Владимира Крестителя — а вот за пределами Руси у них владений быть не могло.

А главный смысл монополии княжеского рода на верховную власть в том, чтобы все войска, какие только есть где-то на Руси, подчинялись людям, которые считают друг друга братьями и относиться друг к другу обязаны соответственно. Это заметно снижало вероятность войн между разными русскими землями.


Для того, чтобы расширяющийся княжеский род мог действительно сохранять единство, нужны чёткие правила, иначе всё запутается до такой степени, что не разберёшь, где чьё. Складываются правила удельно-лествичной системы. Вообще-то нечто подобное видим, к примеру, в Тюркском каганате, у печенегов, в Польше, — но на Руси такие правила были гораздо определённее и соблюдались гораздо строже.

Власть у русских князей наследовалась исключительно по мужской линии. Поэтому права любого княжича не зависели от того, какого происхождения его мать. Зато чрезвычайно зависели от того, являлась ли она законной женой князя, — бастарды никаких прав на власть не имели и вообще в летописях почти не упоминаются. Князь мог претендовать лишь на свою отчину. Если наследников несколько, волости распределяются строго по старшинству — старшему больше, младшему меньше.

Конечно, не всех такие жёсткие правила устраивали. Первым крупным эксцессом в нарождающейся лествичной системе стала трагическая история старшего из внуков Ярослава Мудрого — Ростислава Владимировича, который вольно толковал правила лествицы и в итоге погиб. Ещё когда он только начал мятеж, Яросвет сказал:

— Зря он так делает. На чём его претензии основаны? Сначала ему очень повезло — родился в княжеской семье и потому получил огромные права. Но этого он особо не замечал, это для него как бы само собой разумелось. Потом не повезло — отец умер, не достигнув старшинства, и права у Ростислава несколько уменьшились. А вот такое для него уже несправедливость, тут он решил добиваться своего силой. А надо рассуждать иначе: сначала Бог дал мне много, потом какую-то небольшую часть забрал назад; как можно первого не замечать, а на второе обижаться, да ещё и в драку лезть? Нет уж, если ты князь и пользуешься правами, которые есть у князей, то изволь соблюдать правила, на которых княжеский род держится.

— Так и есть… — согласилась Навна. Ростислава жалко, но он неправ, порядок на Руси в любом случае важнее. Если не будет чётких правил и готовности соблюдать их и других к тому принуждать, то возникнет такая путаница, что на каждую волость станут с равным основанием претендовать семеро князей. И тогда все, даже и не желая того, передерутся. Самые чувствительные в ужасе постригутся в монахи, чтобы в этом не участвовать, а остальные точно начнут резать друг друга, даже Борис и Глеб их остановить не смогут. Разве что Жругр в итоге наведёт уже иной порядок с помощью нового Святополка.

Эти строгие правила напоминали князьям: вы не можете жить как вздумается, вы на службе у Руси — по праву и долгу рождения. Сознание чего ещё более сближало их с дружиной, которая на идее службы и строится. А вот от северной, вечевой Руси, наоборот, ещё сильнее удаляло. Ведь там люди просто жили, а не служили. И потому не так уж стремились помогать Навне управляться со Жругром. Она в Мире времени летит на Жругре рядом с Землёй, а коренная Русь где-то далеко позади. Преодолеть этот разрыв можно было лишь с помощью постепенного перемещения князей с дружиной на север. Княжеская русь растворится в коренной северной руси, передав той лучшие свои черты, и перестанет быть отдельной сущностью. На уровне идеалов это означает то самое самопожертвование Дружемира, о котором Навна говорила с Яросветом почти три века назад. Дружемир, уйдя на север и научив Русомира всему, в чём пока его превосходит, утратит смысл дальнейшего существования и уйдёт в высший мир с сознанием исполненного долга. Но Дружемира и самого довольно сложно побудить к такому подвигу, да ещё и Жругретта в него вцепилась, с юга не выпускает.

#### Черниговский узел


Главным узлом тогдашних противоречий стал черниговский вопрос.

Жругретта связана, прежде всего, с правобережной, киевской русью; она ведь в основном русско-полянская квазикаросса. Осевшая в Чернигове русь для Жругретты — придаток, обособлению которого следует всячески препятствовать. Но это сложно хотя бы потому, что черниговская русь втянула в себя северскую племенную верхушку — точно так же, как киевская — полянскую, — из-за чего прирастает к Чернигову. Видимо, от былого полянско-северского противостояния и пошло отчуждение между уже русскими Киевом и Черниговом. Последний не желал смириться со своей подчинённой ролью и стремился отделиться, обзавестись собственной ветвью княжеского рода. Причём пригодными для таких целей оказались сыновья Святослава Ярославича. При жизни отца им, конечно, ни к чему было связываться с сепаратистами — центром своего мира они считали Киев. Но в 1076 году Святослав умер, не достигнув старшинства в роду, а значит, его сыновья лишились права на Киев — и так, волею судьбы, оказались естественными вождями черниговского сепаратизма.

Но надо понимать суть этого сепаратизма. Ведь, когда в конце столетия Чернигов всё-таки был окончательно отдан Святославичам, они никаких смут не затевали и вместе с остальными князьями воевали против половцев. О каком отделении Чернигова от Руси тут можно говорить, в чём конкретно оно выразилось, какой ущерб Руси нанесло? Тут отделение разве что от Киева. И препятствовать этому, с точки зрения блага Руси, было ни к чему, особенно если учесть, какими громадными потрясениями и жертвами обернулись потуги во что бы то ни стало удержать Чернигов под Киевом. Но для южной дружины Киев, Чернигов и Переяславль — неделимое целое. Насколько остро это сознавалось, увидим, когда рассказ дойдёт до появления мнения о том, что Русь — только здесь, вокруг этих трёх городов, и нигде более. Пока до такого ещё вроде не додумались, но и сейчас старшая дружина готова была буквально любой ценой удерживать Чернигов в подчинении у Киева.

Как видно по событиям следующих десятилетий, самое разумное, что могли тогда сделать Изяслав и Всеволод Ярославичи, — сразу отдать Черниговскую землю Святославичам. Вероятно, какие-то переговоры на этот счёт велись — во всяком случае, Олег Святославич довольно долго находился в Чернигове — видимо, намереваясь добиться своего мирно. То ли Ярославичи пошли на поводу у дружины, то ли сами мыслили подобно ей, но оставили Святославичей ни с чем. О чём вскоре пришлось пожалеть. Не получив свою отчину по-хорошему, Олег обратился за помощью к половцам, и началась кровопролитная война, в которой погиб, в числе прочих, сам Изяслав Ярославич. Олег в итоге потерпел поражение и бежал в Тмутаракань, так что черниговский вопрос на время был закрыт, вернее — придавлен. Теперь из сыновей Ярослава Мудрого остался один Всеволод. Он и занял киевский стол — это само собой, но после него что будет? Законное право на Киев есть у двух ветвей княжеского рода — потомков Изяслава и Всеволода. А ветви эти отнюдь не равно милы Навне.

Сыновья Изяслава Ярославича опирались, кроме Киева, на юго-западную Русь, а также на связи с Польшей, Венгрией и католической Европой вообще. От севера, от коренной изначальной Руси род Изяслава оторвался. Иначе говоря, он олицетворял склонность Жругретты к полному разрыву с Дингрой, становился центром притяжения тех сил, которым было нужно окончательное обособление княжеской руси от её северных корней. Так что эта ветвь княжеского рода воспринимается Навной как полузасохшая. Зато род Всеволода — ветвь вполне живая, способная превратиться в новый ствол родового древа русских князей. Она черпала силу из Переяславля.

#### Переяславское гнездо


Переяславская часть княжеской руси отличалась от других тем, что, расселившись на степном пограничье, не особо смешивалась с коренным населением — его там было попросту мало, да и времени прошло относительно немного. Переяславцы как бы между Дингрой и Жругреттой. Не очень приросши к югу, они сохраняли тесную связь с севером, что очевидно из дальнейшей их истории.

Отсюда особое внимание Навны к Переяславлю, а значит, и к переяславскому княжескому гнезду — семье Всеволода Ярославича. А сын у Всеволода долгое время был всего один — Владимир, по прозвищу Мономах (второй, Ростислав, на 17 лет младше). Ни о ком Навна не заботилась больше, чем о нём.

Она разрывалась между противоречивыми побуждениями. С одной стороны, следует укреплять единство рода Ярослава Мудрого, а значит — строго придерживаться лествичного порядка. С другой — надо помогать своим, то есть переяславцам.


Заняв киевский стол, Всеволод отдал Чернигов Владимиру. Это явно противоречило лествичному праву: черниговский стол считался вторым по значению и княжить там полагалось второму по старшинству — Ярополку Изяславичу. Передача Чернигова Владимиру выглядела как назначение его наследником киевского великого стола, что и вовсе грозило обвалить единство рода Ярослава Мудрого. Поэтому отношения Всеволода с сыновьями Изяслава сильно испортились. Затем в это противостояние вклинились ещё князья-изгои, стремившиеся отобрать у Ярополка его владения на юго-западе Руси. В итоге Ярополка убили, предположительно по приказу одного из таких князей, Рюрика Ростиславича. Это единственный за два столетия после преступлений Святополка Окаянного случай, когда кого-то из русских князей с достаточным основанием подозревали в причастности к убийству другого князя. Конечно, для Навны это трагедия: в опекаемом ею княжеском роду — братоубийство; какой же пример князья подают народу?

Князья-изгои поделили основную часть владений Ярополка, а последний уцелевший сын Изяслава Святополк оказался на княжении в Турове, что для него — отныне второго в княжеском роду человека — сильно смахивало на ссылку. Переяславское гнездо поднялось очень высоко. Но — ценой бесцеремонного и крайне опасного нарушения лествичных порядков. Взаимопонимание Навны со Всеволодом заметно разладилось — как бы она ни сочувствовала переяславцам, но опасалась, что они зарвались и доведут Русь до взрыва. Хорошо хоть, что Владимир понимал Навну лучше, чем его отец.

В 1093 году Всеволод Ярославич умер. Владимир Мономах, владея вместе с младшим братом Черниговом и Переяславлем и находясь на момент смерти отца в Киеве, мог захватить верховную власть. Казалось бы, чего бояться Святополка, который сидит в Турове с небольшой дружиной. Но у того связи с католической Европой, а на Руси за него множество принципиальных сторонников лествичного права. Владимир не стал пускаться в заманчивую авантюру, ушёл в Чернигов, уступив Киев Святополку.

Вскоре Святополк, Владимир и Ростислав были разгромлены половцами на Стугне, Ростислав там погиб. Затем, воспользовавшись ослаблением соперников, Олег Святославич с половцами осадил Владимира в Чернигове. Видя, что город не удержать, Владимир согласился уйти в Переяславль, а Олег обещал ему безопасный проход. О дальнейшем Мономах живописно повествует в своём «Поучении детям»:


«И вышли мы в Борисов день из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, 100 человек, с детьми и женщинами. И (половцы) облизывались на нас словно волки, стоя у перевоза и на горах. Бог и святой Борис не выдали меня им в добычу, невредимы дошли мы до Переяславля».


Олег легко мог покончить с Владимиром — хотя бы половецкими руками, сам вроде как оставшись в стороне. Но даже такое замаскированное братоубийство он не счёл допустимым. С небес на него смотрели Борис и Глеб — и сама Навна. А для неё в данном случае было бы даже не просто братоубийство. Смерть Владимира грозила обвалить её планы: если он погибнет, не достигнув старшинства, то род Всеволода Ярославича станет изгойским и законное право на киевский стол окажется монополией Святополка Изяславича и его потомков. И тогда перед русскими богами встанет тяжкая дилемма: как-то искать общий язык с родом Святополка или добиваться верховной власти для Мономаховичей вопреки закону. Так что Навна перевела дыхание только после того, как за Владимиром закрылись ворота Переяславля.


Однако обстановка оставалась шаткой. Святополк и Владимир требовали, чтобы Олег присоединился к их борьбе с половцами и тем доказал своё право на черниговское княжение. Олег, однако, подозревал, что стоит ему только остаться без поддержки половцев, как Чернигов у него отнимут. Следовательно, ему сначала нужны твёрдые гарантии сохранения за ним Чернигова, а уж потом он готов идти против половцев. Причём этот конфликт между князьями — проявление другого, куда более широкого. Кияне и переяславцы возмущены тем, что с вокняжением Олега черниговцы вышли из борьбы с половецкой угрозой. А черниговцы рассматривают дружбу с половцами как гарантию независимости от Киева. Получается порочный круг.

Так что два года спустя усобица возобновилась. Святополк и Владимир отобрали у Олега Чернигов. Олег отступил к Мурому, но тот уже захвачен сыном Владимира Изяславом, который стянул туда войска со всей Низовской земли. Олег их разгромил, а сам Изяслав погиб в сражении. Затем Олег вторгся в Низовскую землю, захватил Суздаль и Ростов. А это уже нападение на Дингру. Та раздражённо зашевелилась. Новгородцы решили защитить низовцев. А в Новгороде княжил старший сын Мономаха Мстислав. Он и оказался между отцом и Новгородом, которые предъявляли к нему очень разные требования.

Ведь для Новгорода княжеская русь — по-прежнему не более чем дружина, высланная Новгородом на юг для обеспечения его интересов. А с такой точки зрения, сейчас налицо полное разложение этой дружины, раз уж из-за распри внутри неё страдают зависимые от Новгорода земли. Из орудия Новгорода дружина превратилась в угрозу для него. Значит, надо опять приводить её в чувство. Но теперь этого уже не проделать так прямолинейно, как 80 лет назад, — соотношение сил не то. Но надавить на князей Новгород и сейчас может — сначала, естественно, на Мстислава.

Мстислав в раздумье. Над ним — княжеский идеал, который требует следовать отцовской политике — то есть содействовать полному разгрому Олега. Однако новгородцы не желают класть за это головы, им нужно всего лишь удалить войско Олега из Низовской земли. Если Мстислав вздумает требовать от них большего, то его, скорее всего, просто выгонят из Новгорода.

Сначала Мстислав воспринимал это как конфликт между своим княжеским долгом и давлением со стороны пренебрегающих благом всей Руси новгородцев. Но он же в переяславском гнезде вырос и затем долго княжил в Новгороде и Ростове, а потому не мог относиться к мнению Новгорода просто как к чему-то низшему и тёмному. Он привык видеть за ним некую иную, не княжескую, но тоже русскую, правду. Ему, как князю, не пристало ей следовать — но он должен её учитывать. Сам он ориентируется на княжеский идеал, но понимает, что Новгород ориентирован на Русомира — и имеет на то право. А видя оба идеала, пытаясь как-то согласовать их противоречивые требования, смутно различает над ними и саму Навну. А она это противоречие давно уже для себя разрешила. И вот теперь перед нею князь, который в силу своего воспитания способен её понять и которого обстоятельства ныне так придавили, что её совет ему просто необходим.

— Князья должны заботиться обо всей Руси, — сказала Навна Мстиславу. — А вы жертвуете миром на Руси в угоду старшей дружине. Ведь по её вине усобицы из-за Чернигова.

Для Мстислава это несколько парадоксальная постановка вопроса. Вроде дружина как раз тем и отличается, что без лишних рассуждений служит князьям, тогда как все прочие, будь то новгородцы, муромцы или ещё кто, — себе на уме.

— Это черниговцы виноваты, — ответил Мстислав. — Они хотят отделиться.

— От Киева отделиться, не от Руси. Разве Чернигов ищет себе нерусского, чужого вам князя? Святославичи — такие же русские князья, как и ты, из того же рода и так же воспитаны, разница в том, что у них отец рано умер. И Чернигов — их отчина. Почему им его не отдают?

— Но Олег заодно с половцами.

— Отдайте ему Чернигов навеки и без всяких условий, просто как отчину, — и половцы ему станут не нужны, он сам вместе с вами пойдёт против них.

Озадаченный князь приводит последний аргумент:

— Но дружина вроде всегда выполняет приказы князей. Как же могло получиться, что она делает что-то поперёк нам — не какому-то одному князю, это ещё куда ни шло, а всему нашему роду?

— Ваш род так привык опираться на дружину, что и заботится о ней больше, чем о ком бы то ни было. Это уже настолько вошло в обычай, что и не замечаете, как не вы ведёте дружину, а она вас, причём порой куда не следует. Да, есть мнение дружины, его надо учитывать. Но есть ещё мнение Чернигова, мнение Новгорода… а о мнении Переяславля ты когда-нибудь задумывался? оно очень своеобразно. Вы князья, вы должны на всё это смотреть сверху и рассудить всех так, чтобы Руси стало лучше.


Теперь Мстислав уже с чистой совестью признал правоту новгородцев. И взялся помирить отца с Олегом на основе того, что каждому — своя отчина. Правда, Олег не хотел уходить из Низовской земли, но, потерпев поражение от Мстислава, всё же заключил с Владимиром мир. Затем присоединились к их уговору и братья Олега. Так возник союз Мономаха и Святославичей, ставший основой для установления мира на всей Руси. Суть в том, что Владимир безоговорочно признал Черниговскую землю за Святославичами, а те присоединились к союзу против половцев.

Вскоре состоялся съезд князей в Любече, закрепивший это соглашение и решивший более мелкие подобные вопросы. Правда, не все, так что возникла ещё трёхлетняя усобица, но на сей раз та ограничилась юго-западом Руси. Святославичи и Владимир не допустили перерастания усобицы из локальной в общерусскую, а затем собрали новый съезд в Витичеве, на котором заставили враждующие стороны примириться. С тех пор 35 лет Русь не знала крупных внутренних войн.


Киевская дружина сильно тревожилась из-за глубокого раскола между Изяславичами и Всеволодичами, который вынуждал первых искать опору на западе, вторых — на востоке и севере, а Киев рассматривать уже как нечто вроде поля боя (хорошо хоть, что пока бескровного). Чтобы Киев опять стал для всех настоящей столицей, надо как-то восстановить единство всего княжеского рода. Для чего задумали перевести Мстислава во Владимир-Волынский, а на его место в Новгород отправить Ярослава, сына Святополка. Таким образом, род Всеволода намного сильнее привязывался к югу, в то же время заметно отрываясь от севера, а род Изяслава — наоборот. И рознь между ними существенно уменьшилась бы.

И Святополк, и Владимир согласились на такую замену (насколько искренен был при этом последний, можно лишь гадать). Однако в глазах Новгорода основой русского княжеского рода уже определённо являлось переяславское гнездо, а не принадлежащих к нему князей новгородцы считали чужими. Они заявили Святополку, что готовы принять его сына, только если у того две головы. За отсутствием запасной головы Ярослав остался на юге. Так что чреватый будущими потрясениями раскол княжеского рода сгладить не удалось.

Но пока любечские и витичевские соглашения надёжно обеспечивали мир на Руси. Так что русские князья, объединив свои силы, развернули наступление на половцев и разгромили их так, что с той поры те более не пытались мериться силами со всей Русью, а могли лишь в усобицы влезать. В связи с чем их воинственность вообще начала уменьшаться — что потом, при появлении монголов, оказалось очень существенным.

После смерти Святополка в 1113 году Владимир взошёл по лествице на киевский золотой стол. Через несколько лет он решился навсегда закрепить верховную власть за своим потомством, сделав своим наследником не Ярослава Святополчича, а Мстислава. Для чего перевёл того из Новгорода в Белгород — чтоб был рядом с Киевом, когда отца Бог возьмёт. Новгородцы и на сей раз были недовольны — с их точки зрения, Мстиславу лучше править Русью из Новгорода. Всё же вынуждены уступить. А вместо Мстислава своим князем сделали его старшего сына Всеволода, взяв с него клятвенное обещание княжить в Новгороде до смерти. Следовательно, когда по лествичному порядку Всеволод окажется старшим в роду русских князей, то он тогда должен управлять Русью из Новгорода. Это что, претензия Новгорода стать столицей Руси? Скорее — отрицание необходимости в постоянной столице вообще.

Отстранение Ярослава являлось очевидным нарушением лествичного права. И тем не менее серьёзного противодействия не вызвало — столь явным стал уже перевес переяславского рода над Изяславичами. Так что и Навна на сей раз не беспокоилась. Не найдя поддержки на Руси, Ярослав Святополчич пытался отстаивать свои права с помощью поляков и венгров, но ничего не достиг, а с его гибелью в 1123 году вопрос был закрыт окончательно. Потомки Изяслава Ярославича с тех пор на Киев претендовать не пытались — опереться не на кого. После смерти Мономаха Киев перешёл к его старшему сыну Мстиславу и уже никто не возражал против того, что верховная власть над Русью принадлежит исключительно Мономашичам. Большая часть территории Руси тоже находилась в их руках.

Так переяславское гнездо стало основной частью всего княжеского рода, изменив его лицо, которое заметно повернулось к коренной северной Руси.

#### В гостях у себя


Навна парила над северной половиной Руси. Примерно так же, как тогда, когда впервые увидела русскую Дингру. И тоже зимой. Но сейчас Дингра большая, сильная… и чужая. Она считает явно чрезмерным внимание Навны к Жругретте и сильно обижена на свою бывшую няньку и воспитательницу — и объяснять что-либо бесполезно, кароссы такого не понимают. Потому Навна здесь как в гостях. Страшно быть гостьей в своём настоящем доме. Надо поскорее сюда возвращаться — и приводить в порядок дом, расшатанный раздвоением руси. Ладно, самой ей понятно, что народ Дингры и народ Жругретты — две части народа Навны, русского народа. Но многие ли ещё это как следует сознают? Ведь народ должен представлять собой одну кровнородственную общность. А теперь таковых уже определённо две. Две руси? Или одна — русь, другая — нет?

Навна с грустной иронией вспоминала, как в первое столетие Руси беспокоилась из-за того, что многие всё ещё считают себя словенами, а не русью, что это вносит раскол, и надеялась его преодолеть. А вот теперь она видела настоящее, действительно ужасающее, и притом всё нарастающее, раздвоение народа. Пока северяне и южане спорили из-за того, кто из них настоящая русь, — ещё ничего. Хуже стало, когда северяне почувствовали, что терпят в этом споре поражение, и среди них распространилось мнение, что лучше уж вообще не считаться русью, нежели слыть русью второсортной.

Кем тогда считали себя новгородцы? Новгородская первая летопись, повествуя о событиях 1060 года (война с чудью), ещё именует новгородцев и псковичей русью. Позднее их отчуждённость от руси нарастает. В это время новгородцы (как и галичане, полочане и прочие) — так называемый земельный этноним, то есть люди ощущают себя просто новгородцами и никем более, как их предки были просто словенами. Но пока хотя бы не ставится под сомнение то, что Новгород — русский город, поскольку Русью ещё считалась вся отчина русских князей. Такое вот сложное и даже противоречивое самосознание — современного читателя тогдашних летописей это может вогнать в ступор. Но корень всей сумятицы один — упомянутое раздвоение руси. Покончить с ним можно, лишь вернув на север сам княжеский род (его верхушку, прежде всего), русскую дружину, русскую столицу.

И притом северная русь всё более дробилась. Где сейчас Русомир как некий единый идеал хотя бы северной руси? Раньше он определённо существовал и жил в Новгороде, поскольку его периферийные варианты были весьма слабо выражены да и не ставили под сомнение первенство новгородского Русомира. А теперь низовцы, смоляне, а отчасти и псковичи, сильно отличны от новгородцев и подчиняться им не склонны. Посему тот Русомир, что в Новгороде, — для них не идеал, а раз так, то его теперь правильнее именовать всего лишь новгородским Русомиром. Нет более единого Русомира, есть новгородский, низовский, смоленский, да и псковский уже прорисовывается. И у каждого своё отношение к власти.

А на какую из ипостасей Русомира Навне следует опираться для возвращения, кто протянет ей руку навстречу, из её дома? Иначе говоря, куда именно переносить из Киева столицу?

Во всяком случае, не в Новгород. Там же считается, что вече — превыше всего. Превращение Новгорода в столицу Руси, а значит — в резиденцию старшего из русских князей, неизбежно ставило вопрос: а кто будет главнее — новгородское вече или этот князь? Согласиться на первое немыслимо: княжеский род создавался именно для верховной власти над Русью и, в отличие от веча, действительно умеет ею управлять. Второе предполагало радикальную и кровавую ломку всех новгородских порядков, что едва ли выполнимо (нет силы, способной это осуществить), к тому же Навна слишком любит Новгород, чтобы на такое решиться. Оба варианта не заслуживали даже рассмотрения, оставалось совсем иное: пусть Новгород живёт по-старому, а Жругр переселится туда, где его встретят более приветливо. Лучше всего, на родину династии Жругров — в Низовскую землю.


Эта территория в домосковские времена носила разные названия: Суждаль, Суздальская земля, Залесье, Низовская земля; в современной литературе чаще именуется Владимиро-Суздальской землёй (или княжеством). Пожалуй, Суздальская земля — лучшее название, но применительно к ранним временам оно неточно (тогда здесь главным городом был скорее Ростов), а позже становится двусмысленным (может относиться только к той небольшой территории, центром которой являлся именно Суздаль). Потому в этой книге обычно используется новгородское (а значит, вероятно, первоначальное русское) наименование — Низовская земля; оно хотя бы не грешит ни неточностью, ни двусмысленностью.

Откуда такой разнобой с названиями? Ведь не видно же подобного, скажем, в Новгородской, Смоленской, Рязанской и прочих землях — потому что каждая из них имела постоянный, веками не менявшийся центр, верховенство коего никем не оспаривалось, по нему она и называлась. В Низовской земле такового никогда не бывало. Правда, гораздо позже, с возвышением Москвы, он всё же появится. Но Москва сразу начала простирать свою власть далеко за пределы этого региона, и Низовская земля превратилась в ядро России, перестав быть отдельной сущностью, которой требуется своё имя. С тех пор Низовская земля никак не называется, и если она (вернее, её исторический центр) сейчас хоть чем-то обозначена, то лишь Золотым кольцом России.

За казусом с названиями скрывается нечто гораздо более веское. Вообще, территория Руси делилась между городами-столицами. Вот, допустим, Новгород, а подчинённое ему пространство — Новгородская земля. Первична столица, земля вторична. Нет столицы — нет отдельной земли, территория будет поделена между другими городами. Таково общее правило, Низовская земля — исключение. Она веками представляла собой нечто единое, не имея какого-то очевидного, общепризнанного центра. Всегда было несколько соперничающих главных городов, и если какой-то из них выдвигался порой на первое место, то он был вовсе не безусловным центром, а всего лишь первым среди равных — да и то временно. Но сознание низовцами единства своей земли (нагляднее всего проявлявшееся в стремлении иметь в ней одну общую власть) существовало искони. И оно оказало огромное влияние на ход русской истории. В самом деле, пожелай Ростов, Суздаль, Владимир и прочие низовские города жить каждый сам по себе, здесь сложилось бы несколько небольших образований, подобных соседним Рязанской и Муромской землям, не способных всерьёз влиять на общерусские дела.

Но низовские города стремились к тому, чтобы над ними стояла общая для всех власть. Распри из-за того, кому быть столицей, были не слишком острыми, поскольку польза от столичного статуса относительна. Для сравнения: если в Новгородской земле столица Новгород, то это значит, что решения новгородского веча распространяются и на Псков, Торжок и прочие города. Перенести столицу в другой город можно было, не иначе как уничтожив Новгород с жителями вместе, так что лучше и не пробовать. В Низовской земле совсем иначе. Если столица, допустим, Суздаль, то это означает всего лишь то, что там князь, решения которого обязательны для всех низовских городов. Разумеется, Суздалю почётно и выгодно быть столицей, он в случае чего и воевать ради этого готов, — но если соотношение сил неблагоприятно, то до последнего суздальца биться не станет, уступит. Потому что после этого чужое (скажем, владимирское, если столицей стал Владимир) вече не будет распоряжаться Суздалем, как и раньше суздальское не распоряжалось Владимиром; над каждым вечем как стояла, так и будет стоять одна для всех княжеская власть.


Из чего следует, что опора для уицраора тут была куда прочнее, чем где-либо ещё на севере. Так повелось со времён рождения здесь первого Жругра. И теперь, если уж куда Навне вести нынешнего Жругра, то именно сюда. Правда, тогда Киев теряет статус столицы, а Новгород — первенство на севере, так что они будут яростно противиться возвышению Низовской земли. Что очень прискорбно, но ничего иного Навне не остаётся — надо же как-то добираться домой, и тут уж её не остановишь тем, что кто-то её не хочет отпускать или впускать.

Однако понятие низовцев о власти всё ещё старое. Братство князей, лествица, — это для них какие-то подозрительные киевские выдумки. Низовцы не верили в способность князей править в согласии, а потому связывали единство Низовской земли с единовластием. Если без должной подготовки переместить сюда центр Руси, то о братстве князей можно забыть. Жругр в такой среде быстро разбалуется. Потому-то Навна держала в уме и другой вариант. В Смоленске вече не так своевольно, как в Новгороде, а склонность к единовластию не так сильна, как в Низовской земле. Может, лучше направить стопы Жругра в Смоленск. Время покажет, а пока главная беда в том, что стопы уицраора слишком увязли в южном чернозёме.


Переяславское княжеское гнездо к тому времени превратилось в россыпь гнёзд — потомки Владимира Мономаха разлетелись по Руси.

Забегая вперёд, замечу, что север оказался к ним несравненно добрее юга. Те сыновья Мономаха, жизнь которых протекла на юге Руси (то есть почти все), оставили малочисленное и скоро угасшее (или, возможно, ушедшее в тень) потомство или не оставили его вовсе. Но двое — Мстислав Великий и Юрий Долгорукий — с детства оказались связаны с севером и провели там большую часть жизни. У обоих дети очень многочисленные и деятельные, именно их потомки в последующие века правили большей частью Руси.

Вот эти два гнезда — новгородское и суздальское — Навна давно уже опекала столь же усердно, как раньше переяславское. Внушала княжичам: будьте как ваши отцы, но уясните, что Русь — здесь! Сейчас Мстислав уже в Киеве, но один его сын, Всеволод — в Новгороде, а другой, Ростислав — в Смоленске, у обоих семьи, так что и их Навна отнюдь не забывает. Благодаря этим гнёздам чувствует себя на севере всё-таки не совсем гостьей.

Но как же трудно объяснить князьям, что Русь — здесь, во владениях Русомира, если сам он во всех его ипостасях отрицает те правила, которыми держится княжеский род!


Завершив очередной полёт над своим-чужим домом, Навна решительно сказала Жругру:

— Я хочу домой. На север.

— Мой дом в Киеве, — ответил Жругр не менее категорично.

Спорить Навна не стала, понимая, что уткнулась в предел своей власти над Жругром (ну не может даже приручённый уицраор быть абсолютно послушен), а про себя подумала:

«Где мой дом — там и твой, ведь ты мой конь, не забывайся. Ты упрям, а я упрямее… и сильнее, потому что на саму Землю опираюсь».

— А вот я всегда помню, что мой дом там, где твой, — напомнил ей Жарогор. — Если этот Жругр будет упираться — заменим и его.

— Нет, — ответила Навна. — Мы уведём его домой.

И Яросвет намекает, что Жругра от Киева всё равно не оторвать, лучше уж вырастить прямо на севере замену ему. Навна противится, измышляет способы увлечь-таки туда нынешнего своего коня… вот чувствует, что и на этот раз не сумеет, но всё равно пытается его вразумить и тем спасти.

#### Франция сходит с небес


Собравшись увести Жругра на север, Навна, по своему обыкновению, поглядывает на других собориц — не делали ли они чего-то схожего? И видит, что тут брать пример можно, в какой-то мере, разве что с Беллы. Её небесная Франция буквально в последние десятилетия ощутимо расширяет своё присутствие в земном мире, поскольку обзавелась там мощным орудием — уицраором Бартрадом. Он не пререкается с Беллой из-за того, где его дом, ощущает себя именно уицраором Франции.

Правда, Бартрад специально для того выращен Аполлоном во Франции. Так что опыта перевода в свою страну уже существующего уицраора (или хотя бы существующей уицраорской династии) у Беллы нет. А династия Франкаора (из него одного состоявшая) осталась в прошлом. Если бездумно копировать такой подход к делу, то надо заменить Жругров новой династией. Такой вариант Навна отвергает с порога. Она вдумчиво изучает жизнь Франкаора, всячески стараясь прикрутить к ней счастливое продолжение, в котором уицраор франков избегает гибели, сумев стать таким, каким он нынче нужен Земле, — то есть взяв на себя роль, которую в реальности сейчас выполняет Бартрад. Словом, творит альтернативную историю, в которой Франкаор таков, что действительно годится как проводник для Жругра.


Но настоящий Франкаор неразрывно связан с франками и не мог их пережить. Он превратил их из племенного союза в военно-управленческую элиту, господствующую почти над всем западом христианского мира. При Карле Великом достиг своей цели — и угодил в яму, поджидающую любого успешного уицраора, — зазнался, не мог разглядеть новую задачу, поставленную перед ним Землёй, — и отстал от жизни. Он не замечал, что франки, взлетев на такую высоту, стали ускоренно растворяться в покорённом населении.


Тогда в земном мире Франция ещё пребывала в весьма призрачном состоянии. А вот Германия при Карле стала превращаться в нечто осязаемое. Раньше она (как целое) была вовсе абстракцией — ввиду розни между германскими племенами. Но, будучи объединены под франкской властью, они начали более-менее сознавать свой общий интерес. На месте разобщённых германоязычных племён начинает складываться мало-мальски чувствующий своё единство народ — немцы. А с единством приходит сознание своей силы, навевающее незатейливую мысль: франки — такие же немцы, как и мы, почему же господа половины Европы — только они, а не мы все? И в самом деле — саксы, тюринги, швабы и прочие не так уж отличались от франков, а потому их манил тот же путь. Зарождается уже немецкая элита, поглощающая франкскую (вернее, её восточную часть, связанную с Германией).

И Гагтунгр проявляет здесь всё большую активность. Он долгое время не уделял особого внимания руинам западной половины Римской империи, предполагая, что они будут захвачены той или иной внешней силой, а что-либо своё тут едва ли вырастет. Но теперь заинтересовался Франкаором, хочет перехватить его у Сил Света. Впрочем, поначалу противостояние между Гагтунгром и Аполлоном с Беллой приглушённое, нередко они даже действуют в согласии. Объяснение тому простое: за предыдущие столетия силы хаоса настолько раскромсали этот регион, что наводить порядок приходилось любому, кто желает построить тут что-то масштабное — хоть светлое, хоть тёмное. Создание империи Карла Великого поддерживали как Аполлон с Беллой и Вестой, так и Гагтунгр; обе стороны, как водится в подобных случаях, старались использовать друг друга — с тем, чтобы впоследствии прогнать в шею.

Тут следует прояснить намерения сторон.

По плану Аполлона, при слиянии франков с местным населением в Галлии и Германии сложатся новые народы, а в Италии народ Весты усвоит-таки от франков идею династии. Так в идеале. В реальности у Весты дела шли вразнос, никакой единой власти в Италии не предвиделось, а в Германии Соборной Души пока вовсе нет. Поэтому демиург сконцентрировался на самом перспективном — помогал Белле. Та усердно сращивала Франкию с Галлией, создавая на их стыке уже зримую, земную Францию, способную обзавестись собственной французской властью.

Гагтунгр подлаживается под складывающиеся здесь условия — а они уникальны. Власть почти над всем западом христианского мира в руках людей, связанных между собой сложнейшей системой взаимных обязательств — как правило, наследственных. У каждого своя отчина, и все они переплетаются. Здесь не вертикаль, а целая сеть связей между людьми. Гагтунгр в ней путается, поначалу жаждет её порвать, ему требуются люди, не знающие никаких отчин, а знающие только приказ сверху. Но сеть слишком прочна — и Гагтунгр понял, что должен покамест приспособиться к ней. Он применяет свой обычный приём — абсолютизирует то, что планирует в дальнейшем уничтожить. Возводит наследственные права каждого в абсолют. Уже говорилось, как эти взаимосвязи мешали прямой связи Фрейи с каждым человеком; разумеется, и у других Соборных Душ та же беда. А Гагтунгр намерен сделать эту преграду вовсе непреодолимой. Он вынашивает, упрощённо говоря, идею всеевропейского дворянства, ни с каким народом не связанного. Каждый в такой системе чтит права и обязанности, от предков доставшиеся, и уважает подобные права у других (и требует соблюдения соответствующих обязанностей) — в чём замыкается полностью, а Соборной Души у него вовсе нет — он же просто дворянин, он вне народов. А свысока глядя на народы, не понимает самого смысла их существования. Внеэтническая элита подавляет народы, формируя под собой внеэтническую же массу простого населения — там просто люди такого-то графа, такого-то барона и тому подобное, без всякого сознания своей принадлежности к какому-либо народу. Чему очень способствуют последствия деятельности Гагтунгра ещё в римскую эпоху — у большинства людей этого региона никакого определённого представления об их этнической принадлежности просто нет. А Германии в такой схеме отводится роль главного бастиона всеевропейского дворянства.


Аполлон с Беллой видят такую угрозу — но видят и то, что превращение Германии в нечто дееспособное косвенно помогает и нисхождению в земной мир Франции. Ведь если немцы в самом деле объединятся, поглотив живущую в Германии часть франков, то кто тогда для них галльские франки? Какие-то окраинные немцы, да ещё и не вполне настоящие — очень уж многое переняли у галлоримлян. Естественно, галльские франки не желают становиться вторым сортом, стараются остаться элитой — для чего им в такой ситуации надо ещё глубже интегрироваться с галлоримлянами, превращаться в их дворянство. Что и требуется Белле — её Франция прямо подпитывается такой интеграцией.

Вот и получается, что превращение Германии в нечто реальное могло чрезвычайно подстегнуть реализацию планов как Гагтунгра, так и Аполлона с Беллой. А Франкаора оно загоняло в гроб. Он воспринимал франков как нерушимое подножие его престола; а оно уже крошилось — и он проваливался в прошлое вместе с франками, теряя значимость как для светлых сил, так и для тёмных.

Отрыв уицраора от реальности привёл к тому, что от него откололись два мятежных сына, которые опирались не на превращавшихся в фантом франков, а на общности, набиравшие силу, — жителей Галлии и Германии. Битва при Фонтене в 841 году — переломный момент; тут два отпрыска Франкаора побили его до полусмерти. Скоро народился третий его сын, принявшийся высасывать из отца последние соки. Дети Франкаора поделили его владения, что выразилось в Верденском договоре 843 года. Он и принёс Франкаору смерть. Не потому, что держава франков оказалась поделена на части (само по себе это не представляло угрозы для выстроенной Франкаором системы — та допускала всякого рода временные разделы по династическим причинам), а потому, что из этих частей две — Галлия и Германия — устойчивые, не желающие никогда более подчиняться одной власти — независимо от династической обстановки.

Однако история продвигалась вперёд финтами. Дети Франкаора взяли верх потому, что отставали от жизни существенно меньше, чем отец, — но отставание и у них ощутимо, это ещё не те уицраоры, которых сейчас нужны Аполлону. Галльский франкаорит считал свою связь с Галлией временной, надеясь в будущем подчинить себе всю бывшую франкскую державу. Подобные мечты лелеял и его засевший в Германии брат. Оба зарятся на опустевший трон отца, не замечая, что под ним — пустота. Но им не позволяют насмерть схватиться за тот трон, держат одного в Галлии, другого в Германии. Они, однако, гнут своё — и потому тоже обречены, — их заместят уицраоры, которые действительно сознают свою связь один с Францией, другой — с Германией, а не просто пристёгнуты к этим странам в силу преходящих обстоятельств. Однако агония этой уицраорской династии растянулась из-за того, что никак не получалось её заменить — и Франция, и Германия уясняли каждая своё единство медленно, вырастить собственных уицраоров не получалось.

Наконец в Германии с избранием Саксонской династии народился новый уицраор Тевтор. Вырастил его Аполлон. Он внушил Тевтору, что Галлия — закрытая для него страна Беллы, и лезть туда бессмысленно. Тевтор расправился с германским франкаоритом и стал повелителем Германии.

Влияние Аполлона на Тевтора весьма слабо, так что тот весьма склонен заниматься не обустройством Германии, а внешней агрессией. Ломился он и на восток, постепенно истребляя или онемечивая славян. Более всего ему в этом препятствовала Ванда, которая к тому времени вырастила с помощью Аполлона своего уицраора. Не будь Польши, дранг нах остен развивался бы куда успешнее.

Но более всего Тевтора манит Италия. Там в пору его рождения творился бедлам, выражавшийся, кроме прочего, в страшном разложении папской власти, а с нею, в немалой степени, — и церкви вообще; а тем временем арабы захватили Сицилию и даже местами закреплялись в самой Италии. Обзавестись собственным дееспособным уицраором Весте всё не удавалось, и навести хоть какой-то порядок могла разве что внешняя сила. Уже при Оттоне I Тевтор взялся за Италию. В чём его тогда поддерживали как Аполлон, так и Гагтунгр. Аполлон — потому, что Италию в таком состоянии оставлять нельзя. А Гагтунгр, применяясь к обстановке и смене уицраоров, скорректировал порядок действий по достижению своей цели — сначала взять под контроль Германию, потом Италию и только потом Францию. На деле — увяз в Италии на века.

Вот теперь война Аполлона с Гагтунгром разгорелась по-настоящему. Но происходит как бы раздел сфер влияния — Гагтунгр силится создать нечто своё в Германии и Италии, Аполлон с Беллой — во Франции. Разумеется, каждая из сторон то и дело вторгается на территорию противника и вставляет ему палки в колёса, однако основные усилия направлены всё-таки не на подкопы под вражеское здание, а на возведение своего. Посему в борьбу за первенство между императорами и римскими папами Навна особо не вникала, ей куда интереснее история Франции, опыт Беллы.

Белла долго пыталась перевоспитать галльского франкаорита, чтобы тот осознал себя французским уицраором. Для чего следовало привязать к Франции правящую здесь ветвь Каролингов. Но не получилось. Каролинги упрямо держались за призрак империи франков, не желали осознать Францию и Германию самостоятельными сущностями. И Белла волей-неволей сделала ставку на графов Парижских — они гораздо прочнее привязаны к Франции уже потому, что не имеют каких-либо династических прав ни на что за её пределами. Они завладели престолом — так появилась династия Капетингов, действительно французская. И галльский франкаорит отдал концы — и вся династия Франкаоров с ним. Теперь в Галлии не было вовсе никакого уицраора, поскольку Капетинги и сами с трудом входили в роль королей и населением не очень-то признавались таковыми; королевский титул совсем выродился в условность. Но иначе как через такой провал Белле не достичь цели — и она упорно продиралась дальше.


— Если мне идти таким путём, — огорчилась Навна, — то надо растить на севере Руси вообще новую династию — из местных бояр, вероятно. Нет, так не годится; я перетяну на север нынешних князей, не стану их никем заменять. Столько времени потратила, воспитывая княжеский род… начинать то же с нуля — это же кошмар.

— Кошмар, — согласилась Белла. — Мне ли этого не знать. Конечно, лучше было сохранить власть за Каролингами — они привыкли управлять, а люди привыкли им подчиняться. Но это оказалось невозможным. Однако у тебя всё по-другому, так что может и сумеешь.

В самом деле по-другому. Белла не смогла привязать к Франции чужого ей уицраора и род Каролингов, не ею воспитанный, — и потому поневоле их заменила. У Навны и уицраор, и княжеский род — свои, — и она рассчитывает, что сможет повернуть их к коренной Руси.


Лет тридцать назад, когда Франция и Капетинги до того дозрели, Аполлон вырастил уицраора Бартрада — которого и подарил Белле. С тех пор становится всё яснее, на чьей стороне перевес в западноевропейском соревновании между силами света и тьмы — Гагтунгр в Германии и Италии, по большому счёту, топчется на месте, тогда как Аполлон с Беллой во Франции заметно уходят в отрыв.

Навна пристально разглядывает Бартрада — и, само собой, уже видит за ним своего исправленного Жругра. Конечно, полное сходство невозможно — уже оттого, что один этнор, другой — геор. И лишних иллюзий лучше не питать — многие недостатки Франкаора налицо и у Бартрада; что ж, и переселение Жругра на север не сделает его идеальным, такова жизнь. Лишь бы привязался к коренной Руси так же прочно, как Бартрад — к Франции, — вот что судьбоносно.

#### Днепровский водоворот


В 1132 году Мстислав Владимирович скончался. Оставалось ещё четверо сыновей Мономаха. Старший из них, Ярополк, занял киевский стол, а Переяславль по лествичному праву причитался Вячеславу — он теперь второй в роду. Русских богов это вполне устраивало — сыновья Мономаха довольно молоды, так что Киев в их руках надолго, а Мстиславичи и Юрий (ставший третьим по старшинству) с потомством пусть дальше обживаются на севере. Когда очередь на верховную власть дойдёт до них, то они, пожалуй, в Киев уже и не поедут, станут управлять Русью из Смоленска или Суздаля, и вот так, относительно плавно, Жругр переберётся на север, хочет он того или нет.

Оно и сбылось бы, будь Русомир к тому готов. Но поскольку он с Властимиром по-прежнему не в ладах, то даже вроде бы приросшие к северу князья чувствуют там себя не очень надёжно и их тянет на юг словно магнитом. И Мстислав стремился обустроить свой род на юге. Перед смертью он договорился с Ярополком, что тот отдаст Переяславль старшему Мстиславичу — Всеволоду, который таким образом становится и наследником киевского стола, отсекая от него младших сыновей Мономаха.

Правда, Всеволод Мстиславич раньше целовал крест Новгороду, что будет княжить в нём до смерти. Но перспектива киевского княжения перевесила, и он отправился в Переяславль. Вячеслав стерпел такое нарушение своих прав, а вот Юрий Долгорукий — нет. Ведь, отдав сейчас Переяславль, он тем самым навсегда отказывался от верховной власти над Русью — за себя и за своих потомков. Правда, чувствуй он себя на севере достаточно прочно, мог бы и не ввязываться в драку. Вопрос тогда решился бы проще. Если по смерти Ярополка Вячеслав опять самоустранится от борьбы за полагающееся ему по праву и в Киеве сядет Всеволод, то Юрий скажет: старший в роду — я, а где старший князь — там и столица, то есть в Суздале, а кто там в Киеве княжит — не так важно. Но у Юрия логика та же, что и у Мстислава: теряя связь с югом, теряешь всё. Так что манипуляции с переяславским княжением он воспринял как смертельную угрозу своему семейству — и выгнал Всеволода из Переяславля. С этого и начала постепенно раскручиваться грандиозная междоусобная война, растянувшаяся на десятилетия. Она так или иначе затронула всю Русь, но в центре её — борьба за Киев. В ходе её стало окончательно ясно, что реальная сила — только у тех двух ветвей Мономахова рода, которые тесно связаны с севером. Они и бились за Киев друг с другом и с черниговскими князьями, а южные ветви Мономашичей мало что значили.


Именно с началом этой войны сложилось представление о Руси как только Среднем Поднепровье. В «Повести временных лет» ничего подобного ещё нет; там Русь — вся подвластная русским князьям территория. В продолжающих «Повесть» летописях сначала то же самое. Но с тридцатых годов XII века появляются и даже становится обычными упоминания о том, что кто-то, к примеру, пошёл из Суздаля в Русь, или из Руси в Новгород, и прочее в том же роде. А жители так узко понимаемой Руси (скорее — их верхний слой) порой именуются русью в противоположность тем же новгородцам, галичанам и прочим. Сопоставление всех подобных фрагментов показывает, что под Русью в узком смысле стала подразумеваться относительно небольшая территория по среднему течению Днепра — с Киевом, Черниговом и Переяславлем посредине. Причём такое видим во всех дошедших от того времени летописях, где бы те ни были созданы (есть, правда, нюансы, но тут ни к чему в них углубляться, сути они не меняют). Похоже, такое восприятие Руси тогда распространилось повсеместно — хотя параллельно продолжало существовать и прежнее, широкое. Подобное переосмысление имени собственной страны не могло произойти без самых веских причин, но в чём они заключаются?

Почему вдруг только это пространство стало зваться Русью — загадка. Какого-либо политического единства оно тогда собой не представляло. Более того — Чернигов был одним из главных недругов Киева, а вскоре наступил глубокий разлад также между Киевом и Переяславлем. Уже потому эта среднеднепровская Русь не могла отстаивать свои интересы как одно целое, да и нет даже намёка на то, что у Киева, Чернигова и Переяславля тогда имелись некие интересы, общие именно для них, а для других русских городов чуждые. Так что причины такого «сжатия Руси» следует искать не в тогдашней ситуации, а в прошлом. А что раньше объединяло эту — и только эту — территорию? Лишь то, что именно здесь издавна оседали переселенцы с севера — сама русь и её союзники, затем здесь обрусевшие. К примеру, уместно глянуть «Повесть временных лет» за 988 год — где Владимир строил крепости для этих переселенцев, и сравнить с территорией Руси в узком смысле. Русь в узком смысле — пространство, заселённое княжеской русью, — во всяком случае, она составляла здесь хотя бы верхний (городской, дружинный) слой населения.

Объявляя Русью только Среднее Поднепровье, необычайно громко заявила о себе как о самостоятельной, от князей не зависящей силе южная, днепровская, княжеская, дружинная (по-разному её можно назвать) русь, — народ Дружемира и Жругретты. И не от хорошей жизни заявила — княжеский род явно от неё уходил, уже и столичный статус Киева под вопросом, что для южной руси — крушение. Она же элитарна по самой своей сути, она всегда представляла собой окружение князей (прежде всего — главных, старших), которые живут здесь, а управляют всей громадной Русью и доходы получают отовсюду. Если ядро княжеского рода (а с ним и столица Руси) уйдёт отсюда и будет тут обычная периферия, то что делать южной руси? Часть переберётся к новой столице, часть, оставшись на месте, растворится в местном населении, но в любом случае у княжеской руси как целого нет будущего, если Киев перестанет быть столицей.

А наименее связанная с югом часть княжеской руси — переяславская — в ходе этой смуты на глазах переориентируется с Киева на Суздаль. Почти постоянно в Переяславле княжат сыновья, а потом и внуки Юрия Долгорукого. А переселения оттуда в Низовскую землю приняли такой размах, что там возник город Переяславль (Залесский), причём даже реку, на которой его построили, переименовали в Трубеж для пущего сходства с южным Переяславлем. А зачем переселялись? Угроза со стороны степи — не объяснение: она как раз стала меньше, чем в прошлом. В XI веке половцы порой громили даже объединённые войска главных русских князей, о чём в следующем столетии могли разве что мечтать, но почему-то тогда переяславцы не хотели бежать на север, а теперь побежали? Да не было никакого бегства. Переяславль изначально возник как придаток русской столицы, то есть, на тот момент, — Киева. Переяславцы держались за Киев именно как за столицу, и даже, вместе со своими князьями, достигли в нём господствующего положения. Поняв, что в столицу начинает превращаться Суздаль (затем — северный Владимир, что сути не меняет), переяславцы потянулись в Низовскую землю.


Между тем появлялись претенденты на престол Жругров.

Надо отметить, что отношения в семействе второго Жругра своеобразны. Да уже само существование какого-то подобия семейства — явление для уицраоров довольно редкое. Обычно в роду Жругров (как и в прочих уицраорских династиях) каждый стремится побыстрее прикончить остальных и остаться один. Но второй Жругр унаследовал от отца огромные владения, удерживать которые, при своём довольно мирном характере, ему было сложно. Поэтому один за другим нарождаются жругриты, которые, отхватив себе часть территории, живут там в относительном мире с отцом и друг с другом. Иногда убивают друг друга, но какого-то стремления каждого истребить всех прочих не наблюдается. Старший из таких жругритов — полоцкий, потом понемногу появляются другие. Однако тут жругриты лишь по происхождению, не по натуре — какой это жругрит, если не пытается занять престол Жругров? Скорее псевдожругрит. Жругр таких не боялся.

Но в ходе этой смуты от него стали отделяться уже настоящие, опасные жругриты. Похожие на отца и друг на друга, поскольку не предлагали какого-то радикального переустройства страны, вопреки обыкновению кандидатов в уицраоры. Причина их появления в ином. Вспомним — Жругр не мог сойтись с Навной в том, где их дом. Так вот, каждый из жругритов отвечал на этот вопрос по-своему. Посему именовать их лучше в зависимости от того, кто из них где видел свой дом, а значит — центр Руси. Но и у самой Навны нет чёткого ответа на вопрос, куда именно на север переселяться, а с нею сомневается и Жарогор, и равняющихся на него жругритов родилось сразу двое — низовский и смоленский.


Низовский жругрит появился на свет за два года до смерти Юрия Долгорукого. Тогда сын Юрия Андрей Боголюбский без разрешения отца отправился из Вышгорода во Владимир, увезя с собой икону Богородицы (с тех пор известную как Владимирская). Этот жругрит намеревался превратить в центр Руси Низовскую землю, а столицей её считал северный Владимир. Он хотел объединить под своей властью северную половину Руси, а по возможности и южную.

Смоленский жругрит заметно умереннее. Он прямо не отказывал Киеву в праве быть столицей, но добивался, чтобы в нём правили князья из смоленской ветви княжеского рода — Ростислав Мстиславич, а затем его потомки — Ростиславичи. Смоленск должен в этом смысле пока занять место Переяславля, а превращение его в настоящую столицу Руси откладывалось на более отдалённое будущее.

Оба эти жругрита хотели помочь Навне вернуться домой. Низовский — кратчайшим путём, смоленский — обходным, не столь ухабистым. Но у низовского, именно из-за такой его решительности, нет взаимопонимания с привязанным к Киеву Дружемиром, без поддержки которого жругрит сильно рискует сломать себе шею на этом кратчайшем крутом пути. Так что дружина Жарогора перетекает частью в Смоленск, частью в Низовскую землю.

А вот волынский жругрит отделился от Жругра просто из-за его ослабления, вопреки воле русских богов. Он воплотил в себе и начал активно раскручивать всё ту же придавленную было идею полного отрыва Руси от её северных корней, замыкания её на юге, а вернее — на юго-западе, и сближения с католическим миром. В звании столицы Киеву волынский жругрит пока прямо не отказывал, тем более что имел в Киеве много сторонников, но вообще Киев изначально сильно связан с севером и потому для этого жругрита подозрителен. Он увереннее чувствовал себя дальше к западу.

Ещё был черниговский жругрит — самый скромный из всех. Он лишь короткое время пытался достичь верховенства, а вообще был отчасти похож на псевдожругрита.

#### Возвращение в Ополье


В 1167 году Мстислав Изяславич Волынский занял киевский стол. Новгородцы попросили его сына Романа себе в князья.

— Соглашайся, конечно, — сказал Мстиславу Жругр. — Новгород должен быть привязан к Киеву.

— Зачем нам Новгород? — отговаривает Мстислава волынский жругрит. — Только перессоришься из-за него со всеми, а дело того стоит? На юге надо закрепляться, а не на край света лезть.

Мстислав всё же отправил сына в Новгород. И действительно перессорился с другими князьями настолько, что против него составилась мощная коалиция — Андрей Боголюбский с братьями, Ростиславичи, младшая (новгород-северская) ветвь Ольговичей (старшая осталась в стороне) и ещё некоторые князья. Причём они условились, что Андрей останется на севере, а в Киеве посадит своего младшего брата Глеба. По тогдашним понятиям это означало, что Киев более не столица, а «пригород» (подчинённый город) северного Владимира. Так понимал дело низовский жругрит. Смоленский не стал спорить, полагая, что сейчас главное — убрать отца, а там видно будет, долго удерживать Киев низовский жругрит едва ли сможет.

Итак, Андрей остался дома, а объединённое войско многих князей двинулось к Киеву. Жругр растерян. Он уступил бы, претендуй на Киев сам Андрей. Но допустить, чтобы Киев перестал быть столицей, — немыслимо. Поэтому Жругр требовал от Мстислава дать открытый бой, невзирая на очевидное неравенство сил. Что делать после почти неизбежного разгрома — Жругр не думал, он уже отключился от реальности. Вот тогда волынский жругрит открыто выступил против него, потребовав обороняться с городских стен. Это для Жругра тоже выглядело дикостью. Киевский князь — по определению сильнейший на Руси. Если он неспособен в чистом поле отстаивать своё право на великое княжение, то должен уйти. Не пристало называться киевским князем, прячась за городскими стенами, — никто так доселе не поступал. Укрепления Киева вообще не предназначались для использования их в междоусобицах. А у волынского жругрита логика другая. Он стремился подчинить себе всю юго-западную Русь и рассматривал Киев как просто один из главных городов своих владений, причём окраинный. Так что отношение к Киеву у него прагматическое. Если в данном случае уместно использовать столицу как оборонительный рубеж — значит, так тому и быть. Но, судя по соотношению сил, вероятно поражение — и что дальше? Ведь, по тогдашним представлениям, взятый копьём (захваченный с бою) город принято было брать на щит (грабить).

А разграбление какого-либо крупного русского города — явление по тем временам исключительное. Большинство самых значительных городов Руси такой участи никогда (до монгольского нашествия, во всяком случае) не подвергались. Усобицы редко били прямо по основным городам, а крупнейшее достижение внешних врагов за всю удельную домонгольскую эпоху — взятие волжскими болгарами Мурома в 1088 году. Самые беспокойные соседи Руси — половцы — вовсе никогда не могли взять какой-либо большой русский город. Вероятно, и для киян мысль о том, что их город окажется у кого-то на щите, ещё недавно казалась глупой — неужто они нарвутся на то, чего и более мелкие города успешно избегают?

Но волынской жругрит именно под это и подводил Киев. Жругр в ярости набросился на него. Схватка происходила лишь в душах людей: сторонники Жругра, видя, что он совсем запутался и не может указать никакого разумного выхода из положения, начали переходить к его сопернику (некоторые, впрочем, к другим жругритам) — сначала немногие, потом и остальные. Поскольку биться за Жругра оказалось почти некому, волынский жругрит убил его без серьёзного кровопролития. Мстислав, следуя указаниям этого жругрита, попытался обороняться в Киеве, но неудачно. В итоге Киев взяли копьём и на щит, чего вовек не случалось.

Для Навны это была катастрофа, затмившая даже гибель Жругра. Навна хотела просто уйти из Киева, а вовсе не разорять его. И не желала короновать никого из жругритов уже не только потому, что затруднялась сделать выбор, но и потому, что не могла простить им это злодейство.

— Они сами виноваты, нечего было подставлять Киев, используя его словно какую-нибудь пограничную крепость, — оправдывались жругриты. — И вспомни, сколько низовцев кияне перерезали 12 лет назад — не на войне, а просто так. А Игоря Ольговича убили всем городом самым зверским образом — разве можно с князем так поступать, где ещё на Руси такое возможно? Да кияне кругом виноваты, а потому так им и надо! И нам даже и не удержать было войско от грабежа. Раз копьём — значит и на щит. Так от века ведётся, не мы это выдумали.

— Можно было сделать исключение из правила, — не уступала Навна. — Это же Киев… а впрочем, что вам, зверюгам бездушным, объяснять.

Причём оба жругрита друг на друга вину перекладывают, то есть даже этот свой совместный разбой каждый пытается себе на пользу обернуть. Ещё бы, корона Жругров одна, а их двое, и мысль эта каждого из них свербит как злющая заноза, о которой ни на миг не забыть.

Затем они взялись за Новгород. Правда, он отбил нападение, но, нуждаясь в хлебе, привозимом из Низовской земли, согласился принять угодного им князя. А потом эти жругриты, естественно, набросились друг на друга — что проявилось в конфликте уже между Андреем и Ростиславичами. Получив под Вышгородом хорошую трёпку, низовский жругрит уполз на родину. А там поднял мятеж низовский псевдожругрит, желающий вовсе отделить Низовскую землю от Руси, превратить её в подобие Полоцкой земли. Он убил Андрея Боголюбского, а затем попытался привести к власти его племянников, князей-изгоев, — им за пределами Низовской земли ничего не светит, так что они заинтересованы в её изоляции. Но схватка завершилась победой настоящего низовского жругрита и вокняжением последнего остававшегося в живых сына Юрия Долгорукого — Всеволода (которого потом прозовут Большое Гнездо). Ему закрываться от остальной Руси ни к чему, ведь Киев для него — отчина.

Впрочем, тут уже окончательно стало ясно, что самая ценная отчина — вовсе не Киев, а само по себе право на верховную власть. Одно от другого оторвалось полностью. Всеволод признавался старейшим в роду Мономаха (в который входили и Юрьевичи, и Ростиславичи, и Изяславичи), и никого не заботило, что он в Киеве даже не показывается, не говоря уж о том, чтобы пытаться занять киевский стол. Всеволод стремился влиять на киевские дела, не более того. Переяславль тоже почти постоянно находился в его власти. И в Новгороде обычно правил его сын или вассал, и Рязань, и Муром от него зависели.


— Со смоленским жругритом обходным путём тащиться слишком долго, — сказала Навна после долгих размышлений. — Лучше на низовском как-нибудь напрямую проломлюсь. Я смогу его воспитать.

— Низовский княжеский род слабоват, — напомнил Яросвет. — Коронованный Жругр может его вовсе раздавить.

— А раздавит — так Ростиславичи Юрьевичей заменят, перенесут центр своих владений в Низовскую землю, вот с ними я и обуздаю этого Жругра.

И русские боги короновали низовского жругрита — третьего Жругра.


Перед смертью Всеволод Большое Гнездо хотел поделить свои владения между сыновьями строго по лествице: старшему, Константину — Владимир, второму, Юрию — Ростов, и так далее.

— Мало он тебе даёт, — сказал Константину Жругр. — Низовская земля должна быть в одних руках. А нельзя взять всё, так хотя бы требуй вдобавок к Владимиру ещё и Ростов.

— Правильно, — поддержал низовский Русомир.

Константин их послушался. Не сумев его вразумить, Всеволод завещал Владимир Юрию. После смерти Всеволода Жругр сказал Константину:

— Ты старший, а княжение у тебя — будто у младшего; неужто стерпишь?

Константин потребовал у Юрия Владимир, от Ростова при этом не отказываясь. Началась усобица. Жругр подзуживал и Константина, и Юрия, в расчёте на то, что сцепятся насмерть и кто-то из них в итоге завладеет всей Низовской землёй. Навна, естественно, старалась Всеволодичей примирить. Они слушали и её, и Жругра, так что усобица не утихала, но и не слишком разгоралась. Разрешилась она она вмешательством Ростиславичей и Новгорода, которые вместе с Константином разгромили его братьев на реке Липице. С точки зрения Жругра, это означало, что смоленский жругрит вместо него решил, кто из Всеволодичей главный. Униженный и растерянный Жругр угрюмо созерцает осколки своего хитроумного замысла, уже и Жругром себя не очень ощущает. Навна пригрозила ему:

— Наше терпение на исходе. Если помешаешь Всеволодичам хотя бы теперь мирно договориться, мы тебя низложим и коронуем смоленского жругрита.

Жругр уже прямо не прекословит, только кивает на низовского Русомира:

— Я рад тебя послушаться, но он мешает.

Навна сказала тому Русомиру:

— Ты всё ещё веришь, что сила в единовластии, а от лествицы — один беспорядок? А погляди — сейчас Ростиславичи вас побили, и немудрено — они всех сильнее на Руси, а ведь никто так не близок к Властимиру, как они. От Властимира сила у князей, не от единовластия.

Действительно, Ростиславичи уже несколько десятилетий ближе к княжескому идеалу, чем любая другая ветвь рода русских князей. По сравнению с другими жили они дружно и притом могуществом тоже превзошли всех.

— Ты или помоги Всеволодичам стать такими же дружными, как Ростиславичи, — завершила Навна, — или я назначу главным смоленского Русомира, а то замучилась уже с тобой.

Конечно, это очень плохо, когда рядом со Жругром не уступающий ему силой жругрит, а Русомир расщеплён на ипостаси, из которых ни одна не является точно главной. Но нет худа без добра — в таких условиях можно хотя бы надавить на Жругра и низовского Русомира, напоминая о том, что выбор в их пользу может быть пересмотрен. Причём теперь, после разгрома на Липице, это подействовало. Низовский Русомир признал правоту Навны, а тогда и Жругр, поскольку кивать более не на кого, окончательно ей покорился. Наконец-то Навна его оседлала.

Атмосфера в Низовской земле начала меняться на глазах, сыновья Всеволода примирились. Не нарушился мир и после того, как Константин умер и во Владимире вокняжился Юрий; он жил в согласии с младшими братьями и сыновьями Константина. Словом, лествица упрочилась и в Низовской земле.

Теперь Навна мечтала побыстрее избавиться от сборища Русомиров и Дружемиров, заполонивших её теремок и всё запутавших, затоптавших саму идею единства народа, единого народного идеала. Таковой теперь надо вырастить из низовской ипостаси Русомира.


Навна каталась на Жругре по столь памятному ей Суздальскому Ополью.

— А дальше надо объединять Русь, — мечтала она. — Имею в виду — Низовскую землю, Новгород, Псков, Смоленск, Рязань, Муром, вот так примерно… Яросвет, ты что так на меня глядишь? Я в чём-то неправа?

— Ты вообще-то совершенно права. Вообще-то. Но на самом деле, похоже, объединять Русь придётся для другого и по-другому, — ответил Яросвет, с тревогой посматривая на восток, затянувшийся то ли грозовыми тучами, то ли дымом пожаров. Великая степь становилась другой — куда более страшной.


### Часть десятая. В ПРОПАСТИ


#### Крушение


В азиатских степях завёлся монстр, какого свет не видывал. Уицраор, взявшийся объединить всех кочевников Великой степи для завоевания мира.

Его появление не стало для Навны полной неожиданностью. Ещё когда сотню лет назад половцы после поражений от Руси перешли к относительно мирной жизни, Яросвет как-то упомянул об одном побочном последствии такой перемены. Теперь половцы могут не бояться, что какие-нибудь новые пришельцы из Азии поступят с ними так, как они сами обошлись с печенегами и торками, а те — с ранее жившими в Поле кочевниками. Русь в случае чего непременно поможет половцам, не допустит их замены какими-то новыми азиатскими пришельцами. Потому что для Руси половцы по сравнению с незнакомыми кочевниками — то же, что чёрные клобуки по сравнению с самими половцами, то есть относительно свои. Получается, Русь, благодаря своей силе и связям с половцами, перекрыла длившееся две тысячи лет и казавшееся уже законом природы движение степняков с востока на запад. Что, конечно, хорошо, но имеет и оборотную сторону. Чем сильнее сдавливаются со всех сторон азиатские кочевники, тем больше они склонны к тому, чтобы забыть о межплеменных раздорах и сплотиться, чтобы совместно противостоять всем оседлым. А ведь кочевники евразийской степи по-прежнему оставались потенциально самой мощной военной силой на Земле, и если они объединятся — никому мало не покажется.

— Там может появиться уицраор, объединяющий кочевников не на основе родства или просто для грабежа, а на основе того, что все они кочевники, — сказал тогда Яросвет. — Нам с половцами сложно будет от него отбиться; мы не готовы ещё к такому повороту дела.

— Получается, мы сами же и способствуем появлению этого чудища, — опечалилась Навна.

— А что поделаешь? У всякого хорошего дела могут быть неизбежные побочные эффекты. И ведь не одна Русь сдавливает кочевников, другие оседлые цивилизации — тоже, так что степной суперуицраор и без нас может народиться.

— Словом, надо продолжать то, что делаем, да поживее. Чтобы, когда появится то чудище, у нас уже был Жругр, который сильнее его.

— Именно так.


Это предполагаемое страшилище порой вламывалось во сны Навны, как в детстве Кощей, и даже сильно на него смахивало — и видом, и производимым впечатлением. А теперь стало снился часто и делалось всё страшнее — потому что один из уицраоров на востоке становился слишком похожим на него.

Это монгольский уицраор Ясаор. Первопричина его рождения — необходимость пресечь беспрерывные войны между самими монголами и защититься от империи Цзинь. Но он быстро превращался в орудие Гагтунгра, который использовал его для того, чтобы подстегнуть движение к глобальной тирании, задействовав колоссальную военную энергию кочевников. Гагтунгр внушил Ясаору, что монголы смогут жить счастливо, лишь сплотив всех кочевников и покорив весь мир. Ясаор в это поверил, поскольку всё более убеждался, что он действительно сильнее всех на свете.

В 1223 году монголы (небольшая часть их сил) на Калке наголову разгромили объединённое войско Руси и половцев. Правда, затем они пока отошли в Азию, но ясно, что вернутся. Русь, давно привыкшая к тому, что она всех сильнее, оказалась в совсем иной реальности. Шансов отбиться у неё не было. Уместно напомнить, что Китай тогда по населению раз в двадцать превосходил Русь и там было два централизованных государства (вражда между которыми помогла монголам, но не в решающей мере), однако монголы Китай полностью завоевали, истребив большую часть его жителей. Объединившимся кочевникам Великой степи в то время вообще никто не мог успешно противостоять.

Но понять, что обстановка в мире столь резко и изменилась, могли совсем немногие.


И вот собранное со всей Монгольской империи войско во главе с Субедеем и Батыем, уничтожив Волжскую Болгарию, двинулось на Русь.

— Яросвет, что делать будем? — спросила Навна.

— Отбиться мы едва ли можем. Покориться без боя тоже не можем — никто этого не поймёт, мы же привыкли считать себя самыми сильными.

— Да, от такой непонятной капитуляции вся соборность посыплется.

— А значит, надо защищаться. И как знать, авось отобьёмся.

— Авось…

У Навны полное ощущение того, что скатилась в последние месяцы своей земной жизни. Это страшно, когда самый умный в мире человек не может сказать ничего, кроме «авось отобьёмся».

— Если не отразишь Ясаора, — сказала она Жругру, — то тебе смерть.

Да, это очевидно. Если Жругр и выживет в схватке с монгольским уицраором, то умрёт позже, потому что жить в подчинении у другого уицраора в принципе не может.

— Отражу, — ответил он. — Мне больше ничего не остаётся.

И сказал Юрию Всеволодичу:

— Я или прогоню монголов или погибну. И ты тоже. Со всей своей семьёй, вообще со всем потомством. Люди лишь тогда будут по-настоящему верить в победу, если увидят, что всё твоё семейство разделит их судьбу. Тогда может и победим.

Юрий в сомнении глядит на Навну. А та говорит:

— Такая у тебя судьба. Ты князь.


Монголы опустошили Рязанскую землю. Юрий собирал войско в северной части своих владений, а оборону Владимира и прикрывавших его с юга городов — Коломны и Москвы — поручил троим воеводам и всем троим своим сыновьям. Логично предположить, что командовали старые опытные воеводы, а присутствие княжичей требовалось скорее для поднятия боевого духа воинов. И семья Юрия, и семьи его сыновей остались во Владимире. Это не помогло, монголы взяли и Коломну, и Москву, и Владимир, и вместе со всеми погибло всё потомство Юрия. Потом на реке Сить монголы разгромили войско Юрия, пал и он сам.

Это первое столкновение монголов с Низовской Русью необычно обилием жертв именно «на самом верху». Под Коломной убили Кулькана, младшего сына Чингисхана, — случай почти уникальный, поскольку монгольские ханы вообще-то в боях лично не участвовали. Если это и случайность, то символичная — Коломна совсем недалеко от Москвы, которую тогда тоже спалили походя, но которую позже потомки Чингисхана узнают очень хорошо. А с русской стороны погибло семь князей и даже несколько княжеских семей. Для сравнения: во время разгрома монголами южной Руси и Центральной Европы не погиб почти никто из тамошних правителей. Рязанская и Низовская земли — исключение из этого правила, — тут с народом гибли и правители.


Навна чувствовала себя так, словно повторяется, невыносимо растянувшись, последний день её земной жизни. Заглянула в Мир времени и ужаснулась — Земля там уже где-то очень далеко и догонять её не на ком: Жругр ни на что не годен — ярость осталась, силы нет; словно медведь с рогатиной в боку. Что делать — мыслей никаких. Улетающая в будущее Земля превратилась в далёкую звезду — Яросвет опять стал для Навны маяком, только благодаря ему планета не теряется из виду вовсе.

— Ничего, — утешил Яросвет. — Земля добрая.

«Вот именно, — вмиг ожила Навна. — Земля добрая, она нас не бросит, какой-нибудь выход есть. Правда, я его не вижу. Но Яросвет умный, придумает, как мне выбраться. Правда, выбираться наверняка будет очень тяжело. Но я упрямая, всё равно выкарабкаюсь, хоть бы и за тысячу лет».

И почувствовала, что жизнь продолжается. Глянула на восток, в сторону Азии, и сказала:

— Ясаор, а я тебя не боюсь. И тебя, Гагтунгр, тоже.

Негромко так сказала — мало ли что. Но уверенно. И добавила:

— А потом мы вас всё равно прикончим. Потому что с нами Земля, мы для неё свои, а вы лишние.


#### Геополитики


Проникшись верой в конечную победу, Навна, однако, не представляла, что именно делать прямо сейчас. Дингра съёжилась от ужаса, и Русомир в полном замешательстве. И оба на Навну поглядывают вопросительно и умоляюще. А та, точно так же, — на Яросвета.

Яросвету в последние десятилетия приходилось мыслить по-новому — геополитически. Конечно, любой демиург и так геополитик, он следит за обстановкой на всей планете и свою деятельность рассматривает именно как службу Земле. Но сама деятельность каждого демиурга обычно локальна. У Яросвета она доселе не выходила сколь-нибудь существенно за пределы Руси с ближайшими её окрестностями. Не было такой необходимости. Яросвет был сосредоточен на развитии Руси, зная, что пока некому это развитие оборвать. Теперь появилась разрушительная сила глобального масштаба. Русь не могла уничтожить эту угрозу или хотя бы отвести её от себя. Но связавшийся с Гагтунгром Ясаор — смертельный враг самой Земли, а значит — мир полон его недругов, которым надо объединить свои усилия и долбить его с разных сторон кто во что горазд, раз уж один на один никто с ним не управится. Русь должна включиться в эту схватку глобального масштаба, в настоящую геополитику.

Напрашивалась мысль, что нужен союз всех христиан против монголов.

Христианский мир уже в силу географических причин был менее уязвим, чем другие крупные цивилизации. Западная его часть — настоящая природная крепость, овладеть которой кочевникам сложно (не зря Аполлон именно там обосновался). Имея столь надёжный тыл, христиане могли попробовать, сплотившись, отразить монголов. Но что это сулило Руси? Допустим, весь крещёный мир объединился против монголов (а попробуй ещё объедини), объявлен крестовый поход. Но дальше что? А ничего хорошего. Наступательная стратегия, успешно применявшаяся Русью против половцев, в данном случае была, с учётом географии и соотношения сил, немыслима. А оборонительная предполагала, что Русь будет всё время подвергаться нападениям монголов и притом присутствие католических войск на её территории станет постоянным, что уже сильно смахивает на оккупацию союзниками. Этакий хронический крестовый поход. Русь при таком раскладе превращалась из самостоятельной цивилизации просто в щит для католической Европы. Даже если он всё-таки сдержит степняков (что очень сомнительно), от Руси мало что останется.

— Нет уж, — сказала Навна, обнимая дрожащую Дингру. — Она такого не переживёт. Никакого крестового похода, буду всем это внушать. Но что вместо него? Ты мне объясни, как Дингру уберечь, я со всем соглашусь и буду помогать как только сумею. Будет жива Дингра — будут дети, а из них я выращу новых богатырей.

— А я о крестовом походе и не думаю, — заверил Яросвет. — Его другие замышляют, и ты должна иметь это в виду. А я собираюсь использовать внутреннюю противоречивость плана Ясаора. Сколь бы могуч он ни был, а на Земле стоит непрочно, не держит его Земля.


Да, Ясаор не понимал, за что взялся. Идея завоевания кочевниками всего мира была заведомо абсурдна. Они же безнадёжно уступали оседлой части человечества и по численности, и по ресурсам. Безусловно, объединение кочевников Великой степи означало создание войска, способного разгромить поочерёдно все оседлые цивилизации. Но только разгромить, не более того. Действительно же их подчинить, суметь управлять ими, оставаясь при этом кочевниками, невозможно — а Яса Чингисхана требовала сохранять навеки кочевой образ жизни. Поэтому на деле монголы могли, при верности Ясе, лишь разорять относительно удалённые от степей земли, не имея возможности в них закрепиться — там же кочевать негде. Они при такой стратегии вообще были вынуждены не столько подчинять оседлое население, сколько истреблять, тем самым загоняя его в угол, вынуждая даже готовых сложить оружие снова за него браться. Причём огромный численный перевес оседлых делал полную победу кочевников над ними невозможной. Под видом борьбы за мировое господство получалось водворение мирового хаоса. А вот когда какая-то из оседлых цивилизаций дойдёт до такого состояния, что люди будут рады даже самой зверской тирании, если та хоть как-то их защитит, — тогда Гагтунгр предложит ей уицраора, уже на самом деле способного добиваться мирового господства. И тот, порвав в клочки Ясаора, разгромив для начала кочевников и тем доказав свою силу, затем начнёт постепенное завоевание всей планеты — теперь уже настоящее. Гагтунгр отлично понимал, что глобарх может опираться только на оседлое население, но Ясаора всячески убеждал в обратном — поскольку только обманом и мог того использовать. Дело в том, что Ясаор — ложный глобаор.

Настоящий глобаор — тот, кого Гагтунгр действительно хочет сделать глобархом или (если подчинение всего мира пока невозможно) хотя бы его локальным подобием. К примеру, Ахеменор или имперский Форсуф — настоящие глобаоры. Они продвигали идею Гагтунгра настолько, насколько позволяла обстановка, и тут налицо действительно союз Гагтунгра с тем или иным глобаором.

А смысл существования ложных глобаоров связан с тем, что, пытаясь утвердить идею глобархистской тирании как единственную основу мира и порядка, Гагтунгр стремится уничтожить любые конкурирующие идеи — чтобы люди могли выбирать лишь между глобархом (пока — глобаором) и хаосом. Поэтому Гагтунгр старается по возможности погрузить в хаос весь ещё не покорённый глобаором мир. А самое действенное средство для этого — взбесившийся уицраор. Надо убедить кого-то из уицраоров, что он может завоевать мир (хотя в действительности предпосылок для этого нет), — и он, гонясь за таким миражом, очень многое переломает. Это и есть ложный глобаор. Сам себя он мнит настоящим глобаором, имеет свою стратегию наведения порядка в мире (или его части), не сознавая её невыполнимости и не понимая, что на деле лишь усиливает хаос.

Первый имперский Форсуф и Ясаор — яркие представители соответственно настоящего и ложного глобаоров. Форсуф сразу решил, что расширит Римскую державу до пределов, которые пока преступать неразумно (а это, в основном, проведённые самой природой границы — большие реки, пустыни и тому подобное), и будет наводить порядок на этом пространстве. Это выполнимая программа. У Ясаора — невыполнимая. Главное различие между данными глобаорами не в том, что один стремился к немедленному мировому господству, а другой нет, — это вторично, в иных условиях могло быть иначе. Суть в ином. Форсуф — на самом деле союзник Гагтунгра, они оба заинтересованы в создании и процветании глобархистской империи — пока в Средиземноморье, а дальше видно будет; Гагтунгр готов сотрудничать с Форсуфом, в принципе, сколь угодно долго и допускает, что именно тот в итоге станет глобархом. Тогда как Ясаор является тараном в руках Гагтунгра, Монгольская империя изначально предназначена глобальным демоном для того, чтобы разворошить весь мир и сгинуть. Так что ложный глобаор — уицраор, которого Гагтунгр использует для погружения мира в хаос с целью расчистки пути глобаору настоящему.

Отношения настоящего и ложного глобаоров с хаоссами различны в корне. Для настоящего любые обитающие в его владениях хаоссы — безусловные враги. Хаос должен быть вовне, а под глобаором — порядок. Для ложного глобаора формально вроде бы так же, но если копнуть глубже, то обнаруживаем неустранимую зависимость его от своей хаоссы. Это хорошо видно, если приглядеться к отношениям между Ясаором и степной хаоссой. Сначала, правда, объединяя кочевников, пресекая их распри, он весьма последовательно давит степную хаоссу. Но вот мир между кочевниками обеспечен, любые угрозы со стороны оседлых цивилизаций устранены, более того — от них поступает обильная дань; короче говоря, степняки уже имеют всё, чего тогда реально могли достичь. Осознание этого постепенно настраивает их против продолжения завоеваний. Ясаор не сможет до бесконечности подзаряжать кочевников своей несбыточной мечтой и гнать их то на один край света, то на другой. Они могли мириться с лишениями и потерями, пока их вело за Ясаором желание надёжно обезопасить свои земли, жажда добычи, стремление расквитаться с оседлыми соседями за былые обиды да вера в то, что конечная победа близка. А насытившись уже захваченным, сведя старые счёты и видя, что обещанное полное покорение мира отодвигается в неопределённое будущее, они становятся куда миролюбивее. Войны по-прежнему алчет лишь самая беспокойная часть степняков, вечно склонная к насилию и грабежу, — люди хаоссы. Не имея возможности под железной лапой Ясаора разбойничать в степи, они видят выход в продолжении завоевания мира и готовы заниматься этим веки вечные — просто ради грабежа и своего личного возвышения. Вот такие люди теперь сбиваются вокруг Ясаора, их руками он подавляет недовольство остальных и гонит тех тоже на войну. Ясаору без хаоссы уже никуда, надёжных людей ему может дать лишь она, ведь даже с ранее поддерживавшими его степными соборицами и кароссами у него пути расходятся бесповоротно — им он больше ничего дать не может, теперь они жаждут мира. Такова судьба любого ложного глобаора — чем очевиднее становится его разлад с теми здоровыми силами, которые он раньше чем-то смог за собой увлечь, тем крепче к нему присасывается хаосса.

Степняки начинают отворачиваться от Ясаора, мечтать о более спокойных уицраорах, которые позволят им почивать на лаврах. Вопрос в том, когда народятся эти уицраоры, растерзают ли Ясаора раньше, чем он доведёт мир до такого состояния, что народится настоящий будущий глобарх. Естественно, демиурги всеми способами содействовали их появлению.

Яросвет опирался, кроме прочего, на различие между степняками. Кочевников Великой степи можно было весьма условно поделить на восточных и западных. Разница большая. Западные (по происхождению являвшиеся, в значительной мере, потомками скифов и сарматов, то есть дальних родичей славян) заметно уступали восточным в сплочённости и воинственности. Они могли стать ужасом Европы, лишь объединившись вокруг какой-либо пришедшей из азиатских степей орды — тех же гуннов или авар. Что касается половцев, то за два века жизни в Поле они превратились (при прямом содействии Руси) в типичных западных кочевников — умеренно воинственных и не особо стремящихся к единству. Желающих завоёвывать весь мир среди них находилось немного. Но у Ясаора с любым кочевником разговор короток: вступай в моё войско или я тебя убью. И вступают. А там постепенно осваиваются — и обнаруживают, что желающих перейти к мирной жизни и среди монголов немало. Даже среди самих Чингисидов. Прежде всего, это Джучиды — сыновья Джучи, старшего сына Чингисхана.

Это наглядный пример того, как Земля создаёт кольцо враждебности вокруг своего врага. Много ли общего между Джучидами и половцами? Но тем и другим Ясаор страшно мешает жить, гонит их на на ненужную им войну. И на такой основе они сближаются. А у половцев — давние связи с Русью, Джучиды же могут воздействовать изнутри на самую верхушку Монгольской империи, притягивать к себе и других тяготящихся Ясаором Чингисидов. Вот так ненависть к Ясаору объединяет совершенно чуждые друг другу силы.

От Ясаора отделился Джучиор — уицраор улуса Джучи. Унаследовав от отца его организаторские способности, он использовал их по-своему, не слушая Гагтунгра, — и стал союзником демиургов. Он настроился спокойно властвовать на востоке Европы и западе Азии. А потому намерен придавить степную хаоссу — если не всю, то хотя бы ту, что на западе Великой степи. Он не глобаор, ему хаосса ни к чему.


— Джучиор закроет Европу от Ясаора, — предрёк Яросвет. — Но для этого ему нужна поддержка половцев. А она обеспечена, если они увидят, что никакого крестового похода не предвидится, а Русь исправно платит дань, тогда они могут жить припеваючи. Если же вместо дани — беспрерывная война с Русью и католиками, то половцам ничего не остаётся, как сохранять верность Ясаору, чтобы он опять направил сюда свои основные силы и разгромил нас снова. Отсюда вывод: мы должны пресечь идею крестового похода на корню. Надо хорошенько уяснить: без Джучиора пропадём, а значит, ему надо платить. Пока так — а дальше видно будет.

Навна снова посмотрела на Дингру, выглядевшую столь же жалко, как в день их знакомства, — и уныло кивнула. Она сейчас тоже ощущала себя геополитиком — но это не радовало.

#### Спасение Дингры


От смертельно раненного Жругра отделились два жругрита. Оба сходятся в том, что дело плохо и надо от монголов откупиться, а не воевать до полной гибели Руси. Великий князь более не должен быть просто общерусским воеводой, он не обязан вести к победе там, где победа невозможна. Его дело — оценить соотношение сил и единолично принять решение, — воевать или же лучше откупиться. Но к такому выводу жругриты пришли очень разными путями — поскольку сами очень разные.

Один из них просветлён Жарогором и усвоил от него необходимость стратегического союза с Джучиором, пусть и неравноправного. Ядро иерархии этого жругрита — новая дружина Жарогора. А она действительно совсем новая, на прежнюю не похожа, потому что нынешняя стратегия Яросвета не является логическим продолжением старой, а продиктована резко изменившейся обстановкой. Потому и Жарогор стал заметно иным.

Другой жругрит ориентирован на Русомира и мыслит узко. Битва Земли с Ясаором для него заслонена частностями, он рассматривает происходящее как нагромождение случайностей и допускает любой поворот дела. В том числе считает вероятным самое приятное — что монголы вдруг уйдут домой и всё вернётся на круги своя. Но пока противиться монголам нет возможности — это и он признаёт.

Жругриты без особого труда разделались с отцом и вступили в схватку между собой — тянули людей каждый к себе.

Погибшему Юрию Всеволодичу наследовал его брат Ярослав. Он встал на сторону жарогоровского жругрита и принялся, согласно замыслу Яросвета, устранять угрозу с запада.

Если всеобщий крестовый поход пока лишь предполагался, то тевтонские крестоносцы давно уже налицо. Правда, Тевтонский орден был создан против прибалтийских язычников, но теперь мог найти себе иное применение.

В 1240 году рыцари взяли Псков. Захват какого-либо крупного русского города иноземцами — такое вплоть до монгольского нашествия казалось невероятным (разве что Галич в последние десятилетия переходил из рук в руки, но там своя логика развития событий, не такая уж русская). И во Псков крестоносцы вошли лишь благодаря тому, что там у них нашлись сторонники — некий Твердило со товарищи. А смысл в чём? Рассматривать эту историю как попытку присоединения Пскова к Ордену нелепо. Псков слишком чужой для Ордена, чтобы находиться в его составе добровольно, а удерживать его насильно — для крестоносцев задача явно не по плечу. А ведь монголы в это время громили южную Русь, Польшу, Венгрию и другие соседние страны, и вполне могли ударить по Ордену. А Орден и так стоит как на болоте (местное население — чужое для него), и удар монголов вполне мог его вовсе утопить. Не до завоеваний тогда было крестоносцам. Да, они хотели вступить и в Новгород, и во Владимир, и в Киев, — чтобы совместно с русскими сторонниками продолжения борьбы против монголов превратить Русь в тот самый щит для католического мира. И использовать его, пока не разобьётся в щепы. Даже если основной целью было не это, а подчинение и окатоличивание Руси — всё равно оно могло сколь-нибудь успешно идти только под знаменем борьбы с монголами и только при поддержке значительной части населения Руси.

Поддерживаемый Яросветом жругрит решительно противодействовал таким планам, а русомировский, беспрерывно оглядываясь на колеблющегося Русомира, сам вместе с ним колебался. И не доверял католикам, и использовать их против монголов хотел. Все шатания новгородцев и псковичей в это время отражают эту сумятицу в головах Русомира и его жругрита. Тогда как Александр Невский, твёрдо следуя стратегии жарогоровского жругрита, пресёк эту затею, освободив Псков и разгромив крестоносцев на Чудском озере.


А в Монгольской империи после смерти великого хана Угедея надолго воцарилась неопределённость. Потомки сыновей Чингисхана — Джучи, Чагатая, Угедея и Толуя — не могли поделить власть, а их раздоры переплетались с противостоянием Ясаора и быстро крепнущего Джучиора. Угедеиды и Чагатаиды держались за Ясаора, а значит, за войну до покорения всего мира. Джучиды с Джучиором хотели отделиться и жить спокойно — что делало Европу недоступной и для Ясаора (разве что потом через Ближний Восток до неё доберётся). А Толуиды советовали Ясаору не ссориться с Джучиором: ну не пускает в Европу — и ладно, займёмся пока Азией, а там увидим. В сущности, Толуиды отрывали Ясаора от Гагтунгра — ведь тому мировой хаос нужен, а не только азиатский. Возненавидев Джучиора, Гагтунгр всячески натравливал на него Ясаора, а тот колебался — и надо бы растерзать непокорного сына, но с ним нелегко совладать, не разумнее ли пока в самом деле сосредоточиться на Азии? До междоусобной войны дело не доходило, поскольку основная масса монголов хотела или продолжать завоевания или жить мирно, но никак не резать друг друга. Монгольское войско большей частью топталось на месте, но такое не могло длиться вечно, и вопрос о том, куда эти полчища в итоге двинутся, мало кому в тогдашнем мире был безразличен.

Ярослав Всеволодич отправился в Орду (Улус Джучи), упрочил связь с Джучиором. Но тот избегал прямого конфликта с Ясаором и отправил Ярослава к нему для утверждения. Ярослав поехал в Каракорум, где был встречен вроде хорошо, но вскоре отравлен вдовой Угедея. Ясаор тоже осторожничал в отношениях с Джучиором, потому, вопреки своему обыкновению, не стал казнить неугодного князя открыто, а убрал втихаря.

Теперь великим князем стал младший брат Ярослава Святослав. Но ни он, ни двое следующих за ним по старшинству князей не устраивали (видимо, оттого что слишком прислушивались к Русомиру) жарогоровского жругрита. Он желал возвести на великий стол Александра Ярославича, который и возглавлял дружину Жарогора. Но Александр на четвёртом месте в иерархии потомков Всеволода Большое Гнездо, то есть ни малейшего законного права на великий стол пока не имеет. Сам дать ему власть жарогоровский жругрит не в состоянии, так что обратился за помощью к Джучиору. Но тот опять не посмел решить вопрос без Ясаора. Надо посылать и Александра в Монголию — чтобы и его там убили? Джучиор отправил с ним его брата Андрея, который в иерархии низовских князей был и вовсе пятым. То есть, отстранив трёх старших претендентов, Джучиор всё же предоставил окончательный выбор Ясаору, чтобы его слишком не злить. На сей раз тот хотя бы выпустил князей живыми и даже пожаловал Александру Киев и Новгород, но ведь важнее всего тогда было владимирское великое княжение, а его получил Андрей. А он, как видно по дальнейшим событиям, — приверженец русомировского жругрита.


Тут уместно сказать о переменах в рядах династии русских уицраоров.

Монгольское нашествие оказалось смертельным для трёх из четырёх сыновей (псевдожругритов не считаю) второго Жругра. О гибели низовского Жругра сказано выше, а его смоленский и черниговский братья были настолько связаны с Киевом, что с его крушением не смогли приспособиться к новой обстановке и быстро испустили дух. Остался волынский — вернее, уже галицко-волынский. Этот и без Киева мог жить и во время разгрома монголами его владений вёл себя осмотрительнее, чем низовский Жругр. Он не требовал от князя Даниила отбиться или погибнуть, тем более — со всей семьёй. Никто из этого княжеского рода при нашествии не пострадал. И далее жругрит тоже не требовал от Даниила обеспечить Руси прочный мир и к идее антимонгольского крестового похода относился терпимо. В чём сходился с упоминавшимся уже своим низовским племянником — русомировским жругритом. Даниил Галицкий и Андрей Владимирский замышляли войну против Орды, налаживали связи с католическим миром.


Но тем временем Джучиор пересилил-таки Гагтунгра, перетянул Ясаора на свою сторону. В земном мире это выразилось в том, что Толуиды при поддержке Джучидов сломили сопротивление Угедеидов и Чагатаидов. Глава Толуидов Монкэ с помощью Батыя стал великим ханом, после чего они истребили особо воинственную часть монгольской элиты.

Видя, как свирепствовавшим когда-то на Руси ханам и нойонам ломают хребты и забивают глотки камнями, Навна с удовлетворением заключила:

— Вот за это я Джучиору страшно благодарна, успокоил меня хоть немного. Как-то легче после этого ему дань платить… всё-таки и наше серебро тоже помогло отогнать Гагтунгра от Ясаора.

И перекрестилась:

— Прости меня, Господи, но я не могу не радоваться их участи… и даже жалею, что казнили только этих, надо бы гораздо больше.

Трудно всё-таки Соборной Душе быть образцовой христианкой. Желание отомстить за своих всё равно сильнее любых евангельских заповедей. Даже если бы всё сводилось к мести. На деле тут ещё и нечто гораздо более весомое. Казнили как раз тех людей, на которых в огромной мере держался весь замысел Гагтунгра по использованию Ясаора как глобального тарана. Срезали верхушку, через которую Гагтунгр эффективнее всего влиял на Ясаора. Теперь глобальный демон воет волком в бессильной ярости, а Земля рада — и все настоящие земляне с нею вместе.

— Ясаор сюда уже не вернётся, — заверил подругу Яросвет. — Силы у него ещё много, но шавва иссякает. Он увязнет в Азии, а скоро заведутся и другие ясаориды, берущие пример со Джучиора, — и конец Ясаору.

«А значит, Дингра спасена, — подумала Навна. — А это главное».

И тут же укорила себя за то, что радуется за свою кароссу больше, чем за спасение всей Земли от страшной беды. Ну не получается мыслить последовательно геополитически.

#### На верхнем дне


Теперь, когда Русь в относительной безопасности, Навна могла сосредоточиться и поразмыслить над долгосрочной стратегией. Сначала отправилась в свой Мир жизненного пути. Выглядит тот тоскливо: рай на вершине годы, к которому она уже третий век идёт и до которого вроде не так далеко оставалось, пропал из виду. Никакого целенаправленного развития Руси сейчас быть не может: нельзя всерьёз обустраивать страну, если всё может в любой момент перечеркнуть внешняя сила, с которой не сладить.

Нет защищённости — и люди не знают, что делать, как вообще жить. Раньше с этим было ясно. К примеру, если Новгород способен избегать внутренних распрей и вести разумную внешнюю политику, то это вполне обеспечивало его безопасность. То же относилось к другим крупнейшим городам, а в значительной мере — и к более мелким. А согласие между князьями обеспечивало мир на Руси в целом. Словом, благополучие людей явно зависело от их способности мирно уживаться друг с другом. Живите правильно — и будете жить хорошо. Сколько бы ни бывало исключений из этого правила, оно оставалось правилом, пока Русь была достаточно защищена от вмешательства извне.

А теперь оно нарушилось, из-за чего вся соборность повисла в воздухе, изрядно оторвавшись от реальной жизни, в которой согласие между князьями, городами, внутри городов более отнюдь не обеспечивало благополучия. Потому что надёжно защититься от степняков всё равно не было уже никакой возможности. Для тех же, допустим, ростовцев главным условием нормальной жизни стало не их единство и не способность поддерживать хорошие отношения с другими городами и с князьями, а то, как Жругр поладит с Джучиором. Словом, жизнь стала непонятной, ход её уже как-то не очень зависел от действий людей.


Получается, Навна очутилась в огромной яме, вырытой на её жизненном пути Ясаором. И теперь там осматривается. Ясно, что стряслось ещё не самое худшее. Ведь во дне пропасти зияет другой, вовсе бездонный провал, — вот куда Навну вообще-то хотели скинуть, разорив Русь дотла. Но эта угроза миновала — во всяком случае, надолго, и Навна удержалась на, так сказать, верхнем дне пропасти, уже и тому рада. Теперь пора поразмыслить над тем, как отсюда выбраться. Разумеется, не назад, надо пересечь эту прорву. Так что дальний её край — как бы ещё одна райская гора. В том смысле, что тоже неприступный с виду обрыв, на вершине которого то, что по сравнению с нынешним положением можно считать раем. Вот только, увы, сейчас для Навны рай — не достижение некой невиданной высоты, а всего лишь возрождение того, что ещё недавно казалось обыденным, — защищённости Руси от внешних врагов.

Сначала надо определиться насчёт Джучиора. Да, на верхнем дне Навна удержалась с его помощью. Ему ведь нужна богатая Русь — чтобы дани брать побольше. Сбрасывать Навну на нижнее дно он не хочет, но и выпускать из пропасти — тоже. Ему нужно, чтобы она спокойно жила тут, на верхнем дне. И ей действительно ничего лучшего не остаётся, пока только Джучиор способен держать на цепи степную хаоссу.

Сама по себе та не может быть смертельной угрозой для Руси, поскольку ввиду своей хаотичной натуры не способна достаточно организовать кочевников. А вот если хаосса заставила уицраора плясать под свою дудку, то получается тот самый Кощей-Аваор или вроде того. Правда, аваоров Русь тоже давно не боится. Но Ясаор открыл собой новую генерацию степных уицраоров — ясаоридов, обладающих гораздо большими организаторскими возможностями, чем их предшественники аваоры. Джучиор — враждебный хаоссе ясаорид. Но если он с нею снюхается или же будет свергнут другим ясаоридом, который с нею заодно, то возникнет страшная угроза всей Европе, а Руси особенно.

С одной стороны, это похоже на то, что было ещё до первого Жругра, — опять враг гораздо сильнее нас. Но тогда Русь была маленькая — и могла спрятаться в лесу. Сейчас она большая, ей лесом не прикрыться, только Джучиором.


Доселе Навна полагала, что знает, как надо оберегать Русь от угроз любого рода. Ведь это зависит от русских князей, от руси вообще или, в крайнем случае, от других славян, которых она тоже неплохо понимала. Судьба Руси вершилась большей частью в русском же соборном пространстве — а кто знает его лучше Навны? И вот всё изменилось.

Возникла совершенно новая сила — ордынцы. Это не народ — народов в Орде много; ордынцы объединены не вокруг какой-либо Соборной Души, а вокруг Джучиора. Они оценили Джучиора по достоинству, страшатся его исчезновения, — вот что самое главное, вот что делает невозможным возврат к прошлому. Если даже Джучиор сгинет, ордынцы захотят ему подобного. Ещё бы — Джучиор установил на огромном пространстве относительный мир, устранил внешние угрозы и даже обеспечил приток дани извне, — как такого не ценить? Каковы были отношения степняков (тех же половцев) с Русью раньше и каковы стали сейчас — огромная разница. Нет, прошлого не вернуть. А самый актуальный вопрос ныне в том, на цепи степная хаосса или на уицраоре верхом.

— Настоящее решение одно, — сказал Навне Яросвет. — Жругр должен сам придавить степную хаоссу. Надо его этому учить. А пока пусть помогает Джучиору держать её на привязи.

Иначе говоря, в конечном счёте русская власть должна обеспечить внутренний и внешний мир не только для Руси, но и для восточных соседей. Такую перспективу Навна обсуждала с Яросветом и до монгольского нашествия — но лишь как отдалённое будущее, а пока браться за это они не помышляли. Дело в том, что тогда Жругр должен стать другим, гораздо более сильным и самостоятельным, а управлять таким Навна ещё далеко не готова. Но теперь потребность в именно таком Жругре стала настоятельной: пока его нет, будем зависеть от Джучиора. Так что готова Навна или нет к приручению того будущего грозного Жругра, а обзаводиться им придётся.

А чем он будет отличен от всех прежних Жругров? Да просто тем, что вполне геор.

Снова перед Навной рисунок, где на верхнем уровне Жругр, а на нижнем — народы. Когда-то Яросвет, решив, что Жругру положено быть непременно геором, предполагал, что всё будет как на этой схеме. Но уже при появлении первого Жругра возникла и доселе сохраняется важная поправка: коренная Русь, средоточием которой является Новгород, по большому счёту не подвластна Жругру. Так что на этой картинке Новгород где-то в стороне. Навна дрожащей рукой (ведь это воистину страшно) передвинула свой любимый город туда, в нижний слой. Что получается?

«Раз без такого Жругра теперь никуда — значит он будет, такова судьба», — подумала она, возносясь в очередное светлое будущее, где она верхом на таком необычном Жругре. Она приказывает ему объединить все силы Руси против степняков. Жругр передаёт приказ великому князю — и по мановению руки того со всей Руси собирается огромное войско, которое сокрушает Орду. А почему Навна не боится дать такую власть великому князю? Потому что люди здесь гораздо ближе к своей Соборной Душе, чем в современности. Каждый, подобно Навне, переживает за всю Русь, готов всем для неё пожертвовать. В такой атмосфере не может случиться, что власть под видом организации борьбы с Ордой начнёт прокручивать какие-то свои делишки и тем всё погубит. Во-первых, народ не позволит, а во-вторых, власть — тоже часть народа, власть имущие настроены так же, как народ, и сами не желают уклоняться от верного пути. А потому Орда обречена. А освободив Русь, Жругр берёт под свою опеку также бывшие ордынские земли и обеспечивает благоденствие тамошним народам, и никакой Джучиор или кто-то ещё им отныне не нужен. Теперь безопасность Руси точно обеспечена.

И всё это благодаря чёткому разделению сфер деятельности Соборной Души и уицраора. Владения Навны — над владениями Жругра, это два не перемешивающихся слоя — как оно и должно быть в идеале. В своём слое Жругр хозяин, и потому приказы великого князя беспрекословно исполняются всеми, — не то что в современности. Именно это обеспечивает Руси единство, а значит — даёт огромную силу.

Да, столь свободный в своих действиях Жругр надёжно защитит Русь… — «если я не буду ему мешать», — подумала Навна, и мысль эта вдавила её обратно в настоящее. Здесь владения Соборной Души и уицраора очень даже пересекаются. Есть верховная власть, выполняющая волю уицраора, — и есть различные силы, с ним не особо считающиеся. Вообще-то, в идеале власть на Руси должна быть одна, всякого рода параллельные ей властные — к тому же вооружённые — структуры излишни. Но именно в идеале — то есть когда Навна сможет полностью доверять Жругру. Поскольку в реальности доверия мало, то как раз такие параллельные структуры и являются самым действенным средством усмирения впавшего в буйство уицраора.

И главнейшая из таких сил — Новгород. Пока его огромные владения неподвластны Жругру, тот не может свободно распоряжаться и остальной Русью. Ведь, что бы Жругр ни стал делать, всегда найдутся недовольные, а для них Новгород — готовый центр притяжения. Пока Новгород не подчиняется великому князю, сильной власти на Руси не бывать и ордынское иго не скинуть — это Навне ясно как белый день. Как ясно и другое: если прямо сейчас Новгород вдруг покорится великому князю — станет только хуже, возникнет деспотия, которая примется терзать Русь, а вовсе не освобождать её от Орды. Потому что русский народ не готов к единовластию, недостаточно един со своей Соборной Душой, люди слишком склонны действовать, исходя из личных интересов, а не из блага Руси. Пока Навна не научится надёжно контролировать власть только своими соборными средствами, через душу каждого человека, без независимого Новгорода никуда.

С веками соотношение сил между Новгородом и верховной русской властью неуклонно менялось в пользу последней. Давно прошли времена, когда Новгород назначал киевских князей, а на Низовскую землю смотрел как на свой придаток. Теперь великий князь — в той самой Низовской земле, и понемногу подчиняет себе Новгород. Истинный смысл таких перемен Навне очевиден: чем более русский народ един со своей Соборной Душой, тем лучше ей через людей управлять Жругром, а значит — тем более сильного Жругра Русь может себе позволить. А чем сильнее Жругр, тем меньше воли неподконтрольным ему силам — Новгороду, в первую очередь.

Причём раньше всё это Навну беспокоило не слишком сильно. Русь успешно развивалась, по мере чего росло влияние Соборной Души на народ — и потребность прямого вмешательства Навны в сферу деятельности уицраора снижалась. Когда-нибудь потребность эта вовсе сойдёт на нет, Навна будет распоряжаться в своём верхнем слое, Жругр — в своём нижнем. Следовательно, при спокойном развитии страны проблема постепенно разрешилась бы без всяких экстренных мер.

А теперь придётся дать Жругру полную волю в его сфере ещё до того, как Навна научится им хорошо управлять. Непривычная и жуткая постановка вопроса. Навна привыкла, что необходимым условием полёта на Жругре является её способность его контролировать, восполняя недостаток соборных средств более грубыми. Это казалось само собой разумеющимся. А теперь надо от тех грубых средств отказаться ещё тогда, когда соборных явно не хватает. Но тогда получается полёт на неуправляемом Жругре? Это как вообще? Залезть на дикого коня, чтобы он тебя — даже если не сбросит — таскал куда ему вздумается?

— Яросвет, а управлять таким Жругром как, на что опереться?

— На то, что ему деваться тоже некуда. Он родился в пропасти и с мечтой вылезть наверх. Тебе без него отсюда не выбраться, но и ему без тебя — тоже. Он будет держаться за тебя не меньше, чем ты за него. Вы придавлены друг к другу жизнью, у вас одна мечта, — вот в чём дело.

А ведь и впрямь — прежние Жругры такой беды не знавали; они рождались свободными от власти других уицраоров. А этот хоть и держится за Джучиора, но всё равно страдает от своего подчинённого положения, мечтает обрести свободу. Подчинение Джучиору для него гораздо тягостнее, чем — пока предполагаемое — служение Навне, так что не станет Жругр её сбрасывать.


Теперь хотя бы ясно, что делать. Тут, в пропасти, Навна трепещет перед степными монстрами, а там, наверху, в светлом будущем, снисходительно их озирает, восседая на Жругре, который ещё сильнее их. А то, что он будет столь ужасен… да ладно, любой Жругр уже по определению пригоден для того, чтобы Навна на нём ездила, такова судьбы династии Жругров, а потому не стоит бояться. Всё будет как надо… мы ведь всех сильнее. Мы с Землёй.

И Навна улетела в то чудесное будущее — покататься на своём всемогущем Жругре среди свирепых степных уицраоров, нисколько их не боясь. Ощущения непередаваемые… и сколь же страшно возвращаться оттуда в явь.

#### Покаяние


Управлять таким Жругром Навна сможет, лишь если народный идеал станет гораздо лучше. И вот она прогуливается по теремку, разглядывая весь многоединый идеал, а Русомира особенно, размышляет, по каким направлениям сейчас следует совершенствовать соборность. Мысли невесёлые — очень уж сильно жизнь корёжит планы Навны.

Вообще-то, конечно, развивать соборный мир следует гармонично, без перекосов. Чем выше русская культура, тем легче людям достигать взаимопонимания со своей Соборной Душой, а значит — тоже проникаться пониманием Руси как целого и заботой о ней. Навна всячески старается, чтобы было как можно больше таких людей, мыслящих столь согласно с нею. Однако жизнь часто вынуждает — это Навна ещё в земной жизни усвоила, утихомиривая непослушных деток, — предпочитать более правильным средствам воспитания более грубые, но доходчивые. А сейчас обстоятельства её так прижали, что придётся решительно делать ставку на самое эффективное из имеющихся в её распоряжении средств — идею загробного воздаяния.

Конечно, русской богине куда приятнее просвещать и просветлять каждого человека, нежели манить его райским блаженством и стращать адскими муками. Однако сейчас приходится выбирать то, что действеннее. Чтобы освобождать власть от земных ограничений, надо надеть на неё узду небесную, а достаточно быстро этого можно достичь, только заставив всех воспринимать загробное воздаяние гораздо серьёзнее.

Главная беда власти — непонятные приказы. Конечно, их тем меньше, чем лучше народ и чем совершеннее государственная машина, но с корнем эту беду не вырвешь. Всегда возможно такое, что начальник приказывает подчинённому что-то непонятное (или даже кажущееся вовсе неправильным, а то и в самом деле неправильное), — и подчинённый обязан повиноваться. Пока власть ограниченная, эта проблема не слишком чувствительна. Но с усилением власти открывается страшный простор как для произвола с её стороны, так и для тотального недоверия к ней со стороны низов — вплоть до полного отказа её поддерживать, до отрицания русской власти вообще. Сгладить проблему возможно, лишь если каждый верит, что за гробом получит своё в зависимости от того, насколько хорошо выполнял свои обязанности «в мире сём». Только тогда начальник будет остерегаться приказывать что попало, а подчинённый станет выполнять приказы, не задумываясь об их правильности. То есть приказы будут без искажений доходить от Навны через Жругра и великого князя до непосредственных исполнителей и действительно выполняться. Когда один приказывает, что ему лично выгодно или просто приспичило, а второй думает, как бы отвертеться, — это одно. Когда оба знают, что на том свете первого спросят за правильность приказа, а второго — за его добросовестное исполнение, — это совсем другое.

Но чтобы человек ещё в земной жизни исходил из того, что каждый получит воздаяние лишь в жизни вечной, он должен по-настоящему верить в жизнь вечную… а многие ли в неё верят настолько, чтобы ради неё жертвовать земным? И через триста лет после своего крещения Русь жила в основном чисто земными заботами и понятие о справедливости по-прежнему было привязано к «миру сему». Все соглашаются, что Святополк Окаянный в аду и поделом, но это как-то отвлечённо, а вот то, что он не сумел удержать добытую злодействами земную власть и что она досталась мстителю за убитых им братьев, — это гораздо понятнее, весомее. В такой атмосфере твёрдое единовластие невозможно. Оно мыслимо лишь при всеобщей готовности терпеть действительные и мнимые несправедливости от вышестоящих, исходя из того, что всё это суета сего бренного мира, а на том свете каждый получит по заслугам.

Словом, Навна ощущала необходимость как бы второго, куда более глубокого крещения Руси — и себя самой тоже, получается.


Навна печально разглядывала теремок. Выглядит он мрачно. Никогда ещё русская богиня не была настолько оторвана от русского народа, даже от самого русского идеала. Сейчас она остро чувствует, насколько русское мы, вершиной которого является она сама, отлично от русского мы, на вершине которого Русомир.

Те мы, которые равняемся на Русомира, ставим превыше всего своё право оставаться такими, каковы есть, жить так, как привыкли. Правда, мешает такому самоуспокоению то, что Русомир сам не верит в своё совершенство, сквозь него всегда просвечивает куда более идеальный Земомир. А те мы, которые непосредственно соборны с Навной, чувствуем ещё и её страх за оказавшуюся под угрозой гибели Дингру и для спасения кароссы готовы жить по-другому, стать другими.

А какими другими? В данную эпоху — более христианами, так сказать.

Главнейшими точками соприкосновения русского соборного мира с миром физическим теперь становятся монастыри. Монастырь — символ искупления грехов, а ордынское иго, как внушала Навна — за грехи наши. Следовательно, избавление от него достигается искуплением грехов, переходом к действительно христианской жизни, с искренним отказом от того, чтобы за свои добрые дела требовать награды непременно уже в земной жизни.

Если смотреть в корень, то так оно и было; тут не искажение истины, лишь некоторое упрощение. Объяснение постигшей Русь беды одной короткой фразой «за грехи наши» было, в сущности, совершенно верным. Ведь Навна начала предыдущее восхождение в Мире жизненного пути ещё за четверть тысячелетия до появления монголов, но вершины достичь не успела — потому что поднималась медленнее, чем следовало. А почему? Люди жили не столько её мечтой, сколько своими частными интересами, со всеми вытекающими отсюда раздорами, да добавим сюда ещё лень, косность, пьянство и прочее. Говоря обобщённо, именно всевозможные грехи тормозили и искажали развитие Руси. Будь русская соборность более способна сплотить народ, направить к единой цели, развитие шло бы быстрее, и, возможно, к моменту нашествия монголов Русь уже была бы в состоянии его отразить — или, во всяком случае, достаточно быстро перестроиться, чтобы обрести такую возможность. Навна, казнясь за это столь дорого обошедшееся промедление (ну кого ещё Соборная Душа может более всех винить в недостатках своего же соборного мира, как не саму себя?), действительно ощущала себя страшной грешницей и жаждала искупить грехи. В каком-то смысле сама ушла в монастырь, растворившись в русских монастырях. И это покаянное настроение русской соборицы передавалось народу. Но в очень разной мере, конечно. Большинство долго противилось новому настрою своей Соборной Души, держалось за старую, привязанную к «миру сему» соборность. И многие лучше всех понимавшие Соборную Душу люди уходили в монахи, чтобы самим своим образом жизни доказывать всем, что блага этого бренного мира ничего не стоят и не надо за них держаться, тем более — пытаться у кого-то их отбирать.

Осмысление ордынской напасти как расплаты за грехи, а искупления их как средства избавления от ига, — образец соборной логики. Ведь на деле сам по себе переход Руси к действительно христианской жизни не избавлял от Орды; но он расчищал путь к созданию сильного государства, которое и сокрушит Орду. А по соборной логике вместо промежуточной цели сразу указывалась конечная и выходило, что искупление грехов само по себе покончит с игом. Так понятнее и воодушевляет больше. Это похоже на то, как Волх считал, что само по себе превращение Руси в цветущую многолюдную страну обеспечит победу над хазарами, — ошибался ведь, только ошибка это большого вреда не приносила, поскольку касалась отдалённого будущего.

#### По дну пропасти


Обезопасив себя со стороны Ясаора, Джучиор тут же разделался с русомировским жругритом, а жарогоровский получил власть над северной Русью. В мире людей это выразилось в том, что Александр Невский с ордынской помощью стал великим князем Владимирским, а Андрей бежал. Русские боги короновали своего жругрита — четвёртого Жругра.

Союз его с Джучиором был прочен, поскольку стоял на твёрдом фундаменте: Джучиору нужна русская дань, Жругру — мир для Руси, и он готов за это платить. Жругр строил отношения со степью строго через Джучиора, не желая иметь дела с иными тамошними силами — ни с другими уицраорами-ясаоридами, ни с возможными детьми самого Джучиора, ни со степной хаоссой. Для него главное, чтобы в степи было спокойно. В свою очередь, Джучиор старался общаться с Русью именно через Жругра, поскольку сильно опасался иных русских (и вообще европейских) уицраоров — те могли пресечь поток дани.

Союз Джучиора со Жругром отражался, к примеру, в том, какие отношения сложились с Ордой у рода Всеволода Большое Гнездо. От столкновения с Ясаором этот род, как уже упоминалось, пострадал необычайно сильно. А вот Джучиор потомков Всеволода не казнил вообще. Ордынцы не раз убивали своих же ханов, тем более — вельмож (а те по рангу соответствовали русским младшим князьям), также в Орде было казнено нескольких русских князей из других ветвей княжеского рода, к Жругру отношения не имеющих. Но из многочисленных потомков Всеволода Большое Гнездо за первые 80 лет после Батыева нашествия ни один не был убит в Орде.

Однако, твёрдо опираясь на дружину Жарогора и на Джучиора, этот Жругр никак не мог достичь того, в чём нуждался более всего, — дружбы с Русомиром. Ведь тот по-прежнему не понимал, что тоже должен помогать сдерживанию степной хаоссы. Правда, он несколько присмирел после неудачи с выдвижением своего жругрита, однако всё равно верил, что Орда недолговечна и скоро мир вернётся в состояние, в котором пребывал до монголов, — и тогда Русь легко освободится. Любое известие о каких-либо непорядках в Орде Русомир воспринимал как начало её краха. Так мыслит русский идеал — и таково общее настроение народа. В том числе и большинства князей — ведь Властимир в этом смысле един с Русомиром. А значит, старшим в их роду вполне может оказаться как раз человек, настроенный таким образом, то есть — враждебный Джучиору и Жругру. О первой такой проблеме, возникшей после смерти Ярослава Всеволодича, уже говорилось. Подобное, несомненно, будет повторяться и впредь — пока Русомир (а с ним Властимир) не поймёт: надо не надеяться, что «Бог переменит Орду», а самому становиться ближе к Богу, чтобы Орда исчезла.

Главнейшим полем боя между Жругром и Властимиром стала семья Александра Невского. Сам Александр как глава дружины Жарогора твёрдо проводил линию Жругра — а вот его сыновья были ближе к Властимиру. Впервые это наглядно проявилось, когда старший из них, Василий, даже возглавил новгородскую оппозицию отцу и в итоге оказался у него в плену. Открытое выступление сына против отца — явление в русском княжеском роду исключительное. Но если Жругр тащит князей в одну сторону, а княжеский идеал вкупе с народным — в противоположную, то всё возможно.

После смерти Александра великий стол должен был занять — на сей раз законно, поскольку оказался уже старшим, — его брат Андрей, вернувшийся к тому времени на Русь. Но очень уж неугоден он Джучиору и Жругру — хотя бы из-за своего прошлого. Его решили обойти. Правда, следующий по старшинству сын Ярослава Всеволодича — Ярослав Тверской — тоже подозрителен, поскольку был приверженцем русомировского жругрита вплоть до гибели того, да и позже долго противодействовал новому Жругру и Джучиору. Всё-таки ярлык на великое княжение выдали ему — возможно, ввиду того, что никого вполне надёжного среди имеющих хоть какое-то право на великий стол не было — в этом смысле Александр не оставил преемника. Потом Ярославу наследовал самый младший его брат Василий, а тому — старший сын Невского Дмитрий. Тут уже всё строго по лествице; казалось, в этом плане жизнь входит в старую домонгольскую колею.


Эпопея Ясаора между тем завершилась. Он успел опустошить значительную часть Азии, прежде чем был разорван другими своими детьми, бравшими пример с Джучиора. Конечно, Ясаор чудовищно потряс весь мир — но гораздо меньше, чем рассчитывал Гагтунгр. Более всего удручало глобального демона то, что христианский мир хоть и сильно пострадал, но избежал тотального разгрома.

Однако и во владениях Джучиора не всё шло ладно. Степная хаосса поддерживала отколовшегося от него Ногаора — уицраора орды Ногая, обосновавшегося на западе Поля и досаждавшего всем соседям. Не вдаваясь в детали сложных отношений между хаоссой, Ногаором и Ногаем, отмечу лишь главное для Руси: возникла перспектива замены довольного жизнью, сытого данью Джучиора хищным уицраором. Сам Джучиор подчинится хаоссе или будет убит Ногаором — или ещё кем, — второстепенно, в любом случае Руси угрожало повторение Батыева нашествия.

Это очевидно Яросвету, Навне, Жругру, — но не Русомиру. Он считал любую смуту в степи благом: чем степняки организованнее, тем опаснее, и раз пошли у них нелады, то надо это использовать. По такой логике, высвобождение степной хаоссы полезно.

Старшими из русских князей тогда были сыновья Невского — Дмитрий и Андрей (Василий к тому времени умер). Оба, следуя логике Русомира, так или иначе старались использовать ордынскую смуту — а в итоге устроили на Руси великую усобицу. За борьбой между ними — переплетение личных и групповых интересов с надеждой на крушение Орды. Сыновья Невского играли с огнём — и он очень сильно опалил Русь. Апогеем стала Дюденева рать 1293 года, когда ордынцы опустошили большую часть Низовской земли. Тут вволю погуляла оседлавшая Джучиора степная хаосса — при активной помощи своей русской сестры. Дингра воет волчицей, Навна вразумляет Русомира как только может. Потом Джучиор сумел-таки загнать обратно в нору степную хаоссу и восстановить в Орде порядок. Надежды Русомира растаяли — получается, его упования привели лишь к громадным бессмысленным жертвам. Самоуверенности у него заметно поубавилось, он гораздо больше прежнего стал прислушивался к Навне и Жругру, но настоящего перелома в его сознании не произошло — всё равно надеялся, что «Бог переменит Орду».


В теремке Навна учит Русомира и Властимира, а в Мире жизненного пути бредёт по дну пропасти, невыносимо медленно продвигаясь к её дальнему краю, через всяческие завалы, временами утыкаясь в тупики. Не бывало ещё, чтобы кого-то из Жругров ей приходилось приручать столь долго.


На дальнейшее развитие событий сильно повлияли династические обстоятельства.

После смерти всех сыновей Александра Невского великий стол, по лествичному праву, переходил к их двоюродному брату Михаилу Ярославичу, князю Тверскому. Причём у старших сыновей Невского (и это, пожалуй, косвенный результат развязанной ими усобицы, которая выбила из жизненной колеи и их семьи) не осталось мужского потомства. У самого младшего Александровича — Даниила Московского — сыновья были, но он умер, не достигнув старшинства. Так что потомки Невского, по закону, стали всего лишь ещё одной боковой ветвью княжеского рода, имеющей право на какой-то удел, но никак не на верховную власть. Вообще, сложилась ситуация, какая бывала редко, — после Михаила Ярославича великое княжение должно перейти по лествице не к кому-то, а к его же сыновьям, и далее остаться исключительно за его потомством. Кстати, к тому времени великие князья давно уже предпочитали жить не во Владимире, а каждый в своих отцовских владениях, так что фактически столица как бы бегала из города в город, само понятие столицы стало весьма условным. Теперь, с закреплением великого стола за тверской ветвью княжеского рода, Тверь должна была превратиться в постоянный центр Руси.

Однако Яросвет, Навна и Жругр уже тогда считали, что такой постоянной столицей должна стать Москва. Потому и русская церковь очень рано поддержала притязания московских потомков Александра на объединение Руси — ещё тогда, когда шансы Москвы на победу в такой борьбе выглядели сомнительными. Тесный союз общерусской церкви с Москвой налицо уже тогда, когда она была всего лишь одним из центров, претендующих возглавить всю Русь. Сначала перенос русской митрополии в Москву — а уж потом превращение Москвы в признанный политический центр Руси.

Дружина Жарогора к тому времени была тесно связана с родом Александра, а потому теперь стала собираться вокруг остатков его рода, а значит — в Москве. Жругр принялся продвигать на великий стол старшего из Даниловичей — Юрия. Это явно противоречило обычаю. Да, в прошлом князья иной раз захватывали верховную власть не по старшинству, но чтобы вовсе не по отчине — такого почти никогда не случалось. И ордынские ханы никогда не вручали ярлык на великое княжение тому, чей отец не был великим князем.

Деятельность Юрия Московского — наглядный пример того, как действует Жругр, русскими богами коронованный, но Навной не управляемый. Юрий начал правление с убийства пленного рязанского князя, а потом убил и Михаила Тверского. Со времён Святополка Окаянного на верховную власть над Русью ещё никогда не претендовал человек, столь похожий на него своими делами. Да и прочие его действия выдают в нём человека без всякой морали. В итоге его собственноручно зарубил сын Михаила Дмитрий Тверской (за что сам вскоре был казнён ханом). Теперь старшим в роду Александра Невского стал брат Юрия Иван Калита.

Вскоре произошло вдохновлённое Русомиром восстание в Твери, которая затем была в наказание разгромлена ордынским войском.


#### Русь Московская


Тверь догорает. Навна говорит Русомиру:

— Ты уже девяносто лет надеешься, что Бог переменит Орду. Ещё столько же будешь ждать? Уж на что я люблю помечтать, но ты даже меня превзошёл… вот только мои мечты обычно сбываются, а твоя пустая. Ты лучше со мною вместе мечтай, так надёжнее.

Конечно, Русомир не хочет тянуть ещё девяносто лет. И никогда не хотел. Он всё время чает, что ещё немного — и иго падёт. А оно не падает. И он уже не возражает Навне. Он вообще сильно изменился, заметно сдвинулся из земного мира в небесный, всё определённее воспринимает ордынское иго как расплату за грехи и сознаёт свою неправоту в затянувшемся раздоре со Жругром. Ещё какое-то время глядел на тверской пожар, вспомнил и Дюденеву рать, и прочие ужасы последнего столетия, и наконец ответил:

— Да, я согласен. Это всё за мои грехи. Не Орда должна измениться, а я сам.


С помощью Русомира и преображающегося вслед за ним Властимира Навна оседлала-таки четвёртого Жругра и начала на нём догонять улетевшую страшно далеко вперёд планету.

Один из верных признаков возобновившегося полёта на Жругре — прекращение войн из-за верховной власти над Русью. Почти столетие с момента вокняжения Калиты в московском княжеском роду вообще не было усобиц, только несколько небольших кратковременных конфликтов, разрешённых без кровопролития. Власть переходила из рук в руки строго по закону. Хотя монополия Москвы на верховную власть была достигнута вопреки праву, она утвердила законность в порядке престолонаследия, отсутствовавшую почти с самого Батыева нашествия. Вроде парадокс. Он выглядит ещё рельефнее, если вспомнить, что непосредственный предшественник Ивана Калиты на московском столе — Юрий Данилович — являл собой самое крайнее воплощение той предшествующей смутной эпохи, по части беззакония и аморальности превзойдя всех её деятелей. И вдруг сразу после него московский княжеский род становится образцовым с точки зрения традиционных княжеских идеалов.

А объясняется это прекращением вражды между Жругром и Властимиром. Они больше не тащат князей каждый к себе, не рвут их пополам, требуя сделать выбор — по-княжески жить или по-русски. Властимир признал, что князю положено действовать по обстановке, исходя из выгоды Руси, а не из традиций, — теперь это и по-княжески, и по-русски, так что изводиться не из-за чего. Потому и не случается больше такого, что старший в роду — враг Жругра. Отныне в московском роду правил всегда тот, кто в данное время старший, и ни разу не случалось, чтобы он явно не справлялся со своими обязанностями. Столь долго терзавшее Русь противоречие между законностью власти и её адекватностью исчерпано.


С изменением народного идеала стал намного быстрее меняться и народ. Утверждалось понятие о земной жизни как всего лишь подготовке к жизни вечной, из чего вытекало, что смысл земной жизни вовсе не в том, чтобы в ней побольше наслаждаться и поменьше страдать, а в том, чтобы прожить её правильно. Причём тогдашняя обстановка вынуждала в представлении о правильной жизни делать акцент на лояльности русской верховной власти, а таковой признавалась только московская.

Причём теперь под христианством стало определённо пониматься именно православие. В былые времена Русь, по большому счёту, стояла в стороне от церковного конфликта Рима с Константинополем, почти никак не отгораживалась от католиков, то есть воспринимала христианский мир как единый. Теперь православность стала всячески подчёркиваться. Отчасти потому, что углубление религиозности заставляло более серьёзно относиться и к спорам о том, исходит ли Святой Дух также и от Сына, как и к другим подобным вопросам, — от этого же зависит спасение души. Но ещё более, пожалуй, потому, что различием вер подчёркивалось различие интересов, обозначались пределы того, что на практике подразумевалось под крещёным миром, своим миром. От Византии и прочих православных стран Русь была отделена даже чисто географически. От католического мира теперь уже всерьёз отделялась конфессионально. Таким образом, на деле получалось, что крещёный народ — это население Руси, поскольку католики — вроде как не настоящие христиане, а нерусские православные где-то далеко, какое-либо действенное сотрудничество с ними (скажем, военный союз) всё равно невозможно. Иначе говоря, на практике понятия Руси и христианского мира чуть не полностью сливались. Притом русский соборный мир, всё более проникаясь православием, сам на него активно влиял, на Руси шло обрусение самого православия — под ним всё более подразумевали именно русский его вариант (а нерусское православие вроде как не вполне настоящее). Пока оно было усвоено поверхностно, полуязыческий народ воспринимал его как вроде бы греческую веру. А теперь оно всё определённее рассматривалось как русская вера.

А в таком случае и представление о рае сливалось с небесной Русью. И верность русской власти превращалась в одно из условий спасения души.


И вот Навна летит на Жругре — но далеко не все её понимают. Ещё явственнее становится раскол между северо-востоком Руси, где Навна — своя, и юго-западом, где её влияние гораздо слабее. Там её уговор со Жругром не находит одобрения, и тамошнее население постепенно вовсе отворачивается от самой династии Жругров. Жругру противопоставляют уже не жругритов, а вовсе нерусских уицраоров, — пусть власть будет нерусская, лишь бы давала людям возможность жить по-русски. Но такая логика страшно искажает, урезает само понятие русского образа жизни. Тут русскость отрывается от русской власти, предполагается, что власть — явление вовсе нерусское, и нечего русским к ней прикасаться. Рассуждая подобным образом, люди разрывают связь с Навной, поскольку отвергают её право летать на Жругре, пытаются лишить её смысла жизни. Получается, так сказать, конфессиональная русь, поскольку её самосознание связано, прежде всего, с православием — но не с православной, русской властью. Лишь бы самим сохранить православие, а власть пусть будет какой угодно, — вот какой идеей конфессиональная русь отгораживается от руси настоящей. Наглядный пример из литературы — Тарас Бульба. Он привык к польской власти и жил бы под ней и дальше, не начни та покушаться на православную веру. Тарас — яркий образец как раз конфессионального русского человека, готового служить чужой власти при условии её веротерпимости, тогда как настоящие русские категорически не признают никакой власти, кроме русской.

Конфессиональная русь и стала главной опорой новому уицраору — Литвугру, первоначально опиравшемуся на литовцев. Он сильно напоминал первого Жругра, так как тоже стремился объединить славян против установленной степняками власти. Но тот Жругр действительно достиг цели, потому что Яросвет вложил в него соответствующую тогдашней обстановке программу. А сейчас ситуация отличалась в корне. Даже если бы удалось как-то разгромить Орду, это только выпускало на волю степную хаоссу и открывало путь в Европу азиатским кочевникам. Если уничтожение Хазарского каганата в самом деле освободило славян, то разгром Орды только навредил бы — эпоха не та. Так что Литвугр — эпигон первого Жругра.

При всей своей видимой мощи Литвугр чувствовал себя не вполне уверенно. Углубление христианизации Руси очень усугубило его врождённый недостаток, заключавшийся в том, что изначально он опирался на язычников-литовцев, а стремился подчинить (и даже, в значительной мере, уже подчинил) православных славян. А обстоятельства настоятельно требовали принятия христианства. Но выбор в пользу православия в тех условиях неизбежно вёл к обрусению литовцев, что тех, само собой, не устраивало, так что он взорвал бы государство. Оставалось принять католичество, а это всего лишь другой, менее очевидный и более растянутый, но столь же верный способ самоубийства Литвугра, поскольку тот оказывался в безысходном разладе с православным большинством населения своей державы. Конфликт можно было до поры до времени сглаживать веротерпимостью, но нельзя преодолеть. Литвугр в тупике, разумный выход из которого в том, чтобы сосредоточиться на объединении родственных литовцам балтских племён, оставив славян в покое. Но Литвугр этого не видит и нацеливается на совсем иное: уничтожить живой пример православной власти, то есть Московскую Русь. Чтобы православной государственности как явления попросту не было (в Восточной Европе, по крайней мере; или вообще нигде, поскольку православные государства на юге уже трещали под натиском османов), чтобы православие считалось «хлопской верой», с государственностью несовместимой. Словом, Литвугр настроился убить Жругра как опаснейшего конкурента.


Для восточных славян получался выбор между верностью русской государственностью, не желавшей ввязываться в борьбу с Ордой, и попытками избавиться от Орды путём подчинения Литве или Польше.

С этим прямо связана развернувшаяся тогда борьба вокруг того, кто имеет право звать себя русью (русским народом), а свою землю — Русью (Русской землёй). Именно в ту эпоху данный вопрос запутался уже донельзя, так что даже изложить его суть непросто, слишком много разных значений приобрели слова Русь и русь. Но попробуем разобраться.

Сложившееся за сотню лет до Батыя представление о Руси как только Среднем Поднепровье теперь сохраняется, видимо, разве что на самой этой территории. За её пределами мнения на этот счёт меняются — и дробятся. Изучение летописей и других тогдашних источников под таким углом зрения озадачивает.

В северных (как низовских, так и новгородских) источниках видим, что теперь Русью в узком смысле начинает именоваться уже Низовская земля; что касается Новгорода, Пскова, Рязани, то по недостатку данных трудно сказать с уверенностью, насколько на них распространялось это название; скорее они рассматривались как русская периферия; ядро Руси в данном смысле — определённо Низовская земля. К примеру, если говорится «все князья русские», то имеются в виду именно низовские князья, потомки Всеволода Большое Гнездо.

А в галицко-волынской летописи налицо склонность называть Русью именно Галицко-Волынскую землю. Наконец, позднее подобное видим и у подчинившейся литовцам части восточных славян. Достаточно глянуть хотя бы Супрасльскую летопись (или ей родственные): там русью именуется население Смоленской и Полоцкой земель (пожалуй, с тенденцией распространить это название на всех православных Литовского государства). Эта русь в тех летописях чётко отделяется как от москвы, то есть жителей Низовской земли (это уже, естественно, после того, как там возвысилась Москва), так и от литвы — литовцев. А те, кого эти летописи именуют москвой, были склонны называть литвой не только этнических литовцев, но и всё население Литовского великого княжества вкупе.

Таким образом, сложилось несколько устойчивых групп населения, каждая из которых претендовала называть себя — и только себя — русью, а свою — и только свою — землю Русью. Считая именно себя русью, каждая из этих групп тем самым провозглашала именно свой образ жизни истинно русским.

Но в чём причина столь глубокого раскола? В отношении к русской государственности. К Жругру, иначе говоря. И к Навне — куда она без коня?

Северная группа руси насмерть стояла за сохранение русской государственности. Пусть даже пока приходится платить дань Орде, но власть на Руси должна быть русская и вооружённые силы — русские, а где не так — там уже не Русь, и кто согласен жить под чужой властью, терпеть иноземную оккупацию, — те не русь.

А остальные группы, пытавшиеся монополизировать имя руси и Руси, собственную государственность постепенно утратили. В галицко-волынской Руси это наиболее ясно — подчинившись Польше, она постепенно выродилась в Русское воеводство, которое поляки ещё несколько веков именовали Русью — своего рода пародия на Русь настоящую. Не столь очевидно — у руси литовской. Она довольно долго будет отстаивать своё равноправие с литвой, а то и тщиться превратить литовское государство в русское, но в итоге тоже потерпит крах.

Хороший показатель того, где же в действительности находилась тогда Русь — состояние летописания. Контраст тут разительный. В той части Руси, которая признавала Навну и её Жругра, летописи велись во множестве городов, а на огромной территории, которая ранее подчинялась русской власти, а теперь вошла в состав Литвы и Польши, летописание, похоже, заглохло вообще. До конца XIII века велась хотя бы Галицко-Волынская летопись, а потом пустота. Лишь в XV веке намечается возрождение летописания, да и то начинается оно с только что присоединённого к Литве Смоленска, который исторически скорее являлся частью той же Северной Руси. Причём сведения о прошлом там черпаются из новгородских летописей — то есть из привезённых всё с той же «Жругровской» Руси. Вот это показывает, сколь глубоким был разрыв с русскими (государственными, во всяком случае) традициями в Западной Руси. Летописание — дело сложное, трудоёмкое и дорогостоящее; чтобы им заниматься, нужно сознание важности родной истории — как у самих летописцев и переписчиков, так и у тех, кто обеспечивал условия для их труда. Как видим, сознание это вполне сохранялось именно в той части Руси, которая, платя дань Орде, сохраняла свою государственность. А не в той, которая избавилась от Орды ценой замены русской государственности на чужую.

И ещё два важных замечания насчёт тогдашнего использования имён Русь и русь.

Во-первых, теперь становится обычным наименование русью всего населения (славянского православного, конечно) такой-то территории. Окончательно уходит в прошлое ситуация, когда князья с дружинами — русь, а подчинённое им население называется как-то иначе. Во-вторых, параллельно с вышеописанным разобщением сохранялась и традиция именовать Русью все восточнославянские земли. В совокупности то и другое вело к постепенному распространению названия русь вообще на всё восточное славянство. Вот этом смысле русью равно именовались и те, которые крепко держались за русскую государственность, и те, которые от неё отреклись. Но народ Навны — только те, кто признаёт Жругра; ведь только таким людям она может вполне довериться, а не тем, кто рад убить её коня.

Поэтому в спорах о том, что такое Русь и что такое русь, русская богиня решительно придерживалась того мнения, которое преобладало в Северной Руси вообще и в Низовской земле особенно.

А где Навна — там и настоящая Русь.


#### Век степной хаоссы


С 1359 года в Орде началась, по выражению летописца, великая замятня. Джучиор быстро слабеет, от него откалываются дети, грызущиеся с ним и друг с другом, наводящие хаос и в самой Орде, и вокруг неё. А настоящей хозяйкой Поля и его окрестностей становилась вырвавшаяся на волю степная хаосса. Уицраорам приходилось под неё подстраиваться, искать её поддержки друг против друга.

С началом ордынской замятни совпало начало серьёзного кризиса в московском княжеском роду — в нём не осталось ни одного взрослого, только трое малолетних внуков Ивана Калиты. Старший — 9-летний Дмитрий Иванович. Если исходить из того, что верховная власть безоговорочно принадлежит московским князьям, то великим князем должен стать именно он. Но, разумеется, некоторые вспомнили, что московские князья присвоили себе монополию на великий стол не по закону, так что настал подходящий момент его у них отобрать.

Тут вся стратегия четвёртого Жругра подверглась серьёзнейшему испытанию, поскольку вылезла наружу её очень сомнительная с точки зрения традиции суть, заключавшаяся в том, что правят те, кто может, а не те, кому положено по закону. Тогда как народ уже несколько веков был убеждён, что править должны те, кто родились князьями, а прочим нечего лезть на вершину власти, а не то будет смута. Пока угодные Жругру князья захватывали великий стол не по старшинству или вовсе не по отчине — ещё куда ни шло, всё-таки это князья, а не невесть кто. И когда великий князь окружал себя не братьями и племянниками, а кем сочтёт нужным, — тоже терпимо, всё-таки сам он — князь. А тут так вышло, что даже верховная власть надолго попала в руки людей некняжеского происхождения. Правда, формальный глава государства — князь Дмитрий, просто другие правят до его совершеннолетия. Но регентство — явление, обычное лишь при прямом престолонаследии, а на привыкшей к лествичным порядкам Руси оно выглядело очень странно — и потому подозрительно. Считалось само собой разумеющимся, что кто княжит — тот на самом деле правит. При лествичных порядках почти никогда не случалось, что старший в какой-то ветви княжеского рода — малолетний. А уж чтобы право на верховную власть над Русью оказалось у ребёнка — такое стряслось впервые.

Но тут окончательно выяснилось, что московское боярство способно при необходимости управляться с верховной властью даже при малолетнем князе. Ставший опекуном Дмитрия митрополит Алексий (московский боярин родом) добился для своего князя великого стола. Получалась картина поистине символичная — митрополит с малолетним Дмитрием «на руках», — как русская церковь с самодержавием-младенцем.


А степная хаосса буйствовала всё сильнее. Поскольку никакой уицраор более не мог служить гарантом мира в этом регионе, Жругр волей-неволей начинал примерять на себя эту предначертанную ему Яросветом роль. Конечно, убеждался, что отнюдь не дорос. Ну и что? другие претенденты не лучше, так что посмотрим ещё.

Пока, впрочем, гораздо больше приходилось думать просто о выживании Руси в этой заварухе. Куликовская битва — победа Жругра над степной хаоссой, оседлавшей мамаевского джучиорида. Потом она перекинулась к другому джучиориду, связанному с Тохтамышем, — и с его помощью всё же сожгла Москву. И в дальнейшем никакому уицраору не удавалось сколь-нибудь надёжно обуздать хаоссу. Яросвет и Навна видели, что теперь она будет буйствовать, пока её не придавит Жругр — больше уже некому. А он в тех передрягах заметно окреп, и первенство Москвы на Руси никто более не мог всерьёз оспаривать. И теперь главной преградой для объединения Руси становилось не чьё-то прямое противодействие, а внутренние недостатки московской власти. Главный из них связан с самой сутью стратегии этого Жругра — она отставала от жизни.

Жругр недооценивал две силы, которые становились теперь решающими. Одна — московское боярство, уже способное возглавить Русь. Вторая — народ, ставший гораздо более христианским и готовый (пусть не весь, но значительная часть) подчиняться единой власти, если верит, что та — от Бога. Эти силы сходились на том, что власть в Москве должна переходить из рук в руки строго по наследству, — тогда она и будет восприниматься как власть от Бога. И это условие соблюдалось — потому что не случалось острых конфликтов между ним и стратегией Жругра, ставившей целесообразность над законностью. Но в конце концов возникла-таки ситуация, в которой этот изъян стратегии уицраора проявился в полной мере.


#### Власть от Бога


В 1425 году умер Василий I, сын Дмитрия Донского. После него остался только 10-летний сын, тоже Василий.

— Он и должен занять престол, — сказала Навна Жругру. — Власть от Бога.

Жругр колеблется. Конечно, он тоже предпочитает, чтобы престол занимал тот, кто имеет на то законное право, — ему легче будут подчиняться. Но другие соображения могут перевесить — а они в данном случае налицо. Малолетний правитель — для уицраора большая проблема. В случае с Дмитрием Донским выбора не было, а сейчас ситуация иная — живы ещё братья Василия I, они-то вполне взрослые. Не лучше ли будет отдать власть старшему из них — Юрию? То, что на его стороне лествичное право, — аргумент ныне слабый, но тоже сгодится в дополнение к главному: государству нужен дееспособный глава.

— Целесообразность выше законности, — напомнил Жругр. — Яросвет мне с рождения это внушил, и ты подтверждала. Александру Невскому разве не потому власть вручили? И московские князья завладели верховной властью только на таком основании, вопреки всякому закону, разве не так? И ты была этому очень рада. А теперь ты же мне говоришь, что власть — от Бога. Как же от Бога, коли мы доселе сами ею распоряжались?

Вот вечное горе Навны — убеждать тех, кто глух к голосу планеты. Навна и сама неплохо слышит Землю, и верит Яросвету, который волю планеты растолкует гораздо полнее, но вот как всё это объяснить тем, кто застрял на прошлой Земле, мыслит прошлым? Жругр не чувствует, как меняется жизнь, а потому не понимает, что Навна вправе сейчас приказывать ему совсем не то, что велела раньше. Он не видит, что народный идеал изменился. Для Русомира небесная Русь — уже нечто действительно значимое, гарант конечной справедливости, превращающий зло преходящего мира сего в нечто малозначащее. Подчиняйся вышестоящему, не рассуждая, прав ли он, — и попадёшь в рай; если он неправ — будет гореть в аду, то есть Бог его накажет несравненно строже, чем это сделал бы ты. Русомир готов слушаться Жругра гораздо больше прежнего, но ему нужна уверенность, что власть — действительно от Бога. А Жругр этого не понимает.

— Но разве ты не хочешь, — спросила Навна, — чтобы народ воспринимал великого князя как Богом поставленного и повиновался ему беспрекословно?

— Хочу.

— А власть будут воспринимать как данную Богом, если только она переходит из рук в руки исключительно по праву рождения, а не человеческим произволом. А у нас как? Одни заменят великого князя на угодного им, другие скажут: эта власть от них, не от Бога, она о них будет заботиться, не о нас, мы её не признаём. Никогда такая власть своей для всех не станет.

Жругр, однако, колеблется. У Русомира и Властимира тоже не вполне твёрдое ещё мнение на этот счёт. Отсюда и раскол на Руси — одни за Василия, другие за Юрия, и в эту смуту влезают Орда и Литва, расширяют своё влияние на Русь. А со смертью Юрия суть смуты обнажилась окончательно. До сих пор она хотя бы внешне могла выглядеть как династическая коллизия — прямое престолонаследие против лествичного. Но со смертью Юрия этот вопрос был исчерпан: теперь Василий Васильевич — великий князь хоть по старому порядку престолонаследия, хоть по новому. Но старший сын Юрия Василий провозгласил себя великим князем — уже вообще без какого-либо законного основания.

— Вот она, твоя логика, — упрекнула Жругра Навна. — Хватайся за власть всяк кто хочет. Ладно, приоритет законности ты отрицаешь, но где тут хотя бы целесообразность, в чём смысл претензий Василия Юрьевича на власть, с точки зрения пользы для страны?

— Ни в чём, — ответил уицраор сумрачно. — Он меня неправильно понимает.

— Но ты погляди, как много сторонников он нашёл. Ни законности за ним, ни целесообразности, — а такое войско собрал; за ним хаосса, что-то слишком сильна она стала.

Жругр помог Василию II подавить этот мятеж, но изъяна в своей стратегии так и не признал.


Прошло 9 лет. Казалось, смут более не предвидится. Василий II — законный государь, и у него уже двое сыновей, так что пресечение рода маловероятно. Но в 1445 году Василия угораздило попасть в плен к казанскому хану. А это катастрофа.

— Я тебе сколько твердила, — говорит Жругру сокрушённая Навна, — что великий князь не должен сам водить войска — во всяком случае, без самой крайней необходимости, а тут её не было! Только не напоминай про Александра Невского или Дмитрия Донского, время уже не то.

Но «время уже не то» — аргумент, на уицраоров вообще слабо действующий.

— Великий князь должен делом подтверждать своё право на власть, — угрюмо оправдывается Жругр, сам подавленный произошедшим и, главное, предполагаемыми последствиями пленения князя. — А чем это можно доказать вернее, чем выигранной битвой?

— Да не должен он ничем доказывать право на власть, потому что власть его — от Бога!

— Это для людей не так уж важно.

— Было не очень важно, а сейчас Русомир другой — и народ другой, словом, время не то… Не используешь свою главную опору.

Но не может Жругр по-настоящему это понять. И предлагает соответствующий его логике выход:

— Если за освобождение Василия затребуют слишком много, то лучше его низложить и не выкупать вовсе. Есть кем его заменить.

— Только не это! Его власть от Бога…

Но тут уже по кругу пошли; совсем не стало у Навны взаимопонимания со Жругром.


Свободу Василий II получил на тяжелейших условиях, прежде всего — обязался заплатить огромный выкуп.

— Зачем нам такой князь? — осерчала Дингра. — И так страна разорена, а теперь ещё и выкупай его.

— Вот именно, — поддакнул Жругр. — Проще его свергнуть, тогда и выкуп собирать незачем.

И с таким советом к Дмитрию Шемяке, второму сыну Юрия Дмитриевича.

Тот в сомнениях:

— Свергнуть? А дальше с ним что делать? К тому же у него два сына, они тоже имеют больше прав на престол, чем я.

— По лествичному праву ты их выше.

— Да кто нынче считается с лествичным правом?

— Сейчас ты можешь захватить всех троих, а там их как-нибудь убей потихоньку. И окажешься старшим в роду, законным великим князем.

У Дмитрия мороз по коже. А Навна ему:

— А ещё окажешься новым Святополком Окаянным, новым Бердибеком. Что значит «убей потихоньку»? Не могут сразу трое вот так быстро сами умереть, никто не поверит, что без тебя обошлось. А то, что станешь старшим в роду, — так добытое таким злодейством старшинство люди не признают. Есть в вашем роду ещё князья, вот кто-нибудь из них и свалит тебя, как Ярослав Святополка. И мы с тобой ещё на небесах свидимся, не забывай.

— А я не для себя, — оправдывается князь. — Я для спасения Руси от правителя, который её уже наполовину погубил и может угробить окончательно.

— Лучше заплатить выкуп, чем свергать законного государя и тем ввергать страну в смуту — она обойдётся куда дороже любого выкупа!

Дмитрий, посомневавшись, принял решение:

— Я его всё же свергну. Но не буду убивать ни его, ни детей. Даже в темнице держать не стану. Отправлю в ссылку, удел выделю какой-нибудь.

Теперь на него озадаченно смотрят и Навна, и Жругр. Да, Дмитрий выбрал некую середину, но никак не золотую. А золотой тут и нет, надо либо Навну слушать, либо Жругра.

Шемяка сверг Василия и, послушавшись настояний Жругра, ослепил.

Тут дружина Жарогора отступилась от Жругра, и от него отделился жругрит. Главное отличие его от отца — безусловное признание того, что власть — от Бога, а значит — люди не могут решать, кому править. Такую программу вложил в него Яросвет. До сих пор надеялся, что Навна как-нибудь доведёт эту идею до старого Жругра, а теперь уже в это не верил.


— Ты совершил преступление, какого до тебя Русь вовек не видала, — сказал Шемяке Жругр. — Даже с мелкими князьями так почти никогда не поступали, а чтобы с великим князем — и вообразить невозможно. И уже выглядишь невиданным злодеем. Так чего уж тебе терять, семь бед — один ответ, доведи дело до конца, истреби эту семью под корень… ну держи в тюрьме, хотя бы, только не выпускай! Ведь с ними и власть из рук выпустишь.

Но Дмитрий человек, и вокруг него люди, слишком трудно ему твёрдо следовать указанным уицраором путём, особенно когда Навна отговаривает. Дмитрий отправил Василия Тёмного с детьми в Углич, оттуда — в Вологду. Вроде как в ссылку, по сути же — выпустил на свободу. К ним тут же стали собираться их сторонники, и через полгода выгнали Шемяку из Москвы. А в ином мире жругрит скинул с трона Жругра.

— Я же предупреждал, — укорил Дмитрия уицраор. — Вот как тебе твоё милосердие аукнулось.

А Навна Шемяке уже ничего не говорила. Раньше надо было быть милосердным.

Русские боги короновали жругрита — пятого Жругра. Низложенный четвёртый Жругр несколько лет сопротивлялся, пока после убийства Шемяки не испустил дух.


#### Жругр Страшнейший


Так воцарился Жругр Страшнейший.

Хотите заглянуть в его душу — читайте Разрядные книги. Положение каждого в обществе определяется его верной службой государю московскому (какому именно — неважно, тут смена человека на престоле ничего не меняла, Жругр-то прежний). Причём положение передаётся по наследству — иначе тогда быть не могло; но ведь плохая служба (не говоря уж об измене) лишала места, а выдающаяся позволяла подняться в иерархии значительно выше своих предков. Это местническая система — она и обеспечила устойчивость новой власти.


Навна неустанно твердила Жругру, что он слишком прямолинеен, чрезмерно полагается на силу приказа. Государь не может управлять без умных и самостоятельно мыслящих советников. Жругр долго не соглашался. Ему нужна строго вертикальная организация общества. Он повелевает великому князю, тот в точности передаёт приказ ближайшим помощникам, те — ещё ниже, и в итоге приказ уицраора выполняется без искажений. Умные и самостоятельные советники царя — пятое колесо в такой вертикали, некое влияние сбоку — а ведь всё должно идти лишь сверху вниз. Подпавший под влияние советников государь, глядишь, начнёт править не так, как велит ему Жругр.

Однако со временем Жругру пришлось признать правоту Навны. Во-первых, он сам не так уж хорошо чувствует Русь (ничего не попишешь — уицраор ведь), а во-вторых, едва ли государь может оказаться столь умён, чтобы обходиться без советов. А обстановка требует от власти предельной эффективности — ведь угрозы со всех сторон, так что отказ от услуг умных советников грозит уицраору гибелью. И получилось так, как предрекал Яросвет: обстоятельства придавили Жругра Страшнейшего к Навне, вынудили считаться с нею даже тогда, когда никакой надёжной сбруи для него у неё не было.

Так Навна оседлала и этого Жругра. Но очень уж норовистый конь. Любой из предыдущих Жругров, подчинившись Навне, в дальнейшем выполнял её указания без чрезмерных раздумий и был в общем доволен такой жизнью. Конфликтов, конечно, хватало, но они проистекали, большей частью, просто из различия природ собориц и уицраоров. Восстать против Навны такой Жругр мог, лишь если она начинала требовать от него чего-то явно противоречащее его догмам. А для Жругра Страшнейшего Навна, в сущности, так и не стала большим авторитетом. Просто они вместе выбирались из пропасти — он её вёз, а она помогала ему поддерживать взаимопонимание с Русью. Жругр воспринимал её всего лишь как ценную советчицу. Конечно, для неё это непривычно и неприятно, но иного от этого Жругра ожидать не приходилось.

Насколько великий князь прислушивался к самостоятельно мыслящим советникам — настолько и Навна влияла на Жругра, — если говорить очень упрощённо, то дело обстояло именно так.

Результаты союза Навны со Жругром сказались быстро. Московскому князю подчинился Новгород. А это событие поистине эпохальное, для Навны ставшее причиной как великой радости, так и великих страхов. А затем победа над Ордой. Та после неудачной попытки хана Ахмата вновь подчинить Русь распалась на части уже окончательно. Правда, иные из этих частей были способны к серьёзным нападениям на Русь, но никак не к тому, чтобы попытаться её поработить.

Потом и Псков, Рязань, Смоленск вошли в состав единого Русского государства — то есть было наконец достигнуто то, что случилось бы гораздо раньше, не помешай Ясаор. Причём тогда это произошло бы в гораздо более мягкой форме. Но что там жалеть об упущенных возможностях — тем более что по грехам нашим их и лишились, а потому сетовать не на кого.

А в теремке Навны, к неописуемому её восторгу, закончилась эпоха целого сборища Русомиров и Дружемиров. Теперь бывший низовский Русомир — просто единый русский идеал, все прочие его ипостаси меркнут рядом с ним. А есть единый идеал — есть и русский народ как целостное соборное существо. Правда, Властимир от общего идеала сильно отличен, но это же идеал для очень узкого круга.

Такой вот полёт на Страшнейшем — восхитительный и страшный. Навна упивается успехами, то и дело мечтой улетает наверх, в рай над пропастью… и всё боится грохнуться с этого необузданного чудища и потерять всё достигнутое. Так что старается не ссориться со Жругром без крайней необходимости.

А ссориться есть из-за чего. Хотя бы из-за нравов внутри династии.

Её положение крайне двусмысленно. Будучи вырванной из княжеского рода, она очутилась в несвойственной ей атмосфере, можно сказать — у Жругра в зубах. Государь вознесён на недосягаемую высоту над всеми, включая родных братьев и вообще ближайших родственников, но над ним самим — свирепый Жругр, не то что прежний. Он сделал отношения внутри великокняжеской династии сильно похожими на отношения внутри династии уицраоров. Правда, любой уицраор мнит себя бессмертным и уж в любом случае не заботится о преемнике, а государь так не может. А забота эта может оказаться слишком уж тяжкой.

Возникла неопределённость с тем, кто законный наследник Ивана III — его сын Василий или внук Дмитрий (отец которого был старшим сыном государя и даже соправителем, но рано умер). И государю следовало выбрать одного, а участь второго — вечное заточение (впрочем, окажись им Василий, то за ним наверняка последовали бы и младшие братья). Иначе никак. Тут Иван III, как никогда, ощутил, сколь тяжела шапка Мономаха; она, пожалуй, может раздавить душу в лепёшку. Он вообще был отнюдь не кровожаден, даже чужих людей без необходимости не лишал ни жизни, ни свободы, а тут такой ужасный выбор. В итоге пожертвовал Дмитрием. Правда, великий князь объяснял свои опалы — сначала на Василия, а потом на Дмитрия — тем, что каждый из них вроде как строил интриги с целью устранения соперника. Но Навна понимала: даже если бы оба смиренно ждали решения государя, он и в этом случае должен был кого-то из них "списать в расход" — без всякой вины, просто для предотвращения смуты. Таков приказ Жругра. И самое ужасное для Навны заключалось в том, что этот приказ был совершенно правильным, сохраняющим мир и порядок на Руси, и что подобные приказы, несомненно, будут исходить от него и впредь, ведь династические коллизии, вынуждающие кого-то, мягко говоря, устранить, — дело обычное, такова жизнь. О мало-мальски человеческих отношениях внутри династии можно забыть.

Конечно, вера в загробное воздаяние сильно смягчала этот ужас. Да, погубили царевича Дмитрия без вины — но это же не настоящая гибель, на том свете он получит воздаяние за мучения, перенесённые по эту сторону бытия. Из чего не следует, что его дед непременно понесёт загробное наказание. Ведь если он сгубил внука, исходя из государственных интересов, то он прав даже и перед Богом. Отвечать на том свете ему придётся, лишь если самодурствовал, употребляя власть не на общее благо. А если рассмотреть деятельность Ивана Третьего с такой точки зрения, то надо признать, что едва ли он был по смерти плохо принят в Небесной Руси.

Несколько веков Русью управляли князья, для которых убийство другого русского князя, сколь бы далёким родственником тот ни приходился, сколь бы виноват ни был, сколь бы серьёзны ни были причины от него избавиться, считалось самым чудовищным преступлением, братоубийством. Борис и Глеб с небес за этим смотрят, может ли князь против них пойти? А тут на тебе: родного сына или внука замуруй на всю жизнь в каменный мешок (чем лучше убийства?), причём без вины, и ведь ты не то что имеешь право, а просто обязан так сделать.

Навна сначала пыталась хоть как-то состыковать с соборностью те отношения, которые складывались внутри правящей династии, но в итоге поняла, что тут уж точно сам враг рода человеческого на неё в упор уставился, и остаётся лишь отвести глаза, чтобы не сойти с ума.

— Я не буду никого учить тому, что можно погубить родного сына, внука или брата, да ещё и без вины, — сказала она Яросвету. — И то, что на том свете им воздастся, — сути не меняет. А какой пример народу подают? Если всякий будет вот так рассуждать, что давай-ка убью брата, я же его просто в счастливую вечную жизнь отправляю, так что это и не убийство вроде… что тогда начнётся? Нет уж, убийство остаётся убийством, и никакая вечная жизнь этого не отменяет. Я просто не могу такому учить. Самое большее, на что могу согласиться, так это на то, чтобы государь не был связан правилами соборности. Пусть династия будет вне соборного мира. Пусть Жругр сам воспитывает государей, а я не могу! И… и это всё ненадолго, так ведь?

— Надеюсь.


Княжеский вариант русского идеала, олицетворяемый Борисом и Глебом, чах на глазах. Династия равнялась уже не на него, а прямо на уицраора, тем самым уходя из под влияния Навны. А семья без присмотра Соборной Души — не семья. Деградация династии в течении одного-двух поколений гарантирована. Но пока с этим поделать всё равно нечего, а между тем польза от утверждения единовластия была столь велика, что на его теневые стороны даже Навна старалась смотреть поменьше. Воистину страшнейший этот Жругр — но как представишь, что из-за неладов с ним свалишься назад в пропасть, то желание спорить с ним сразу пропадает.


#### Мир для всех


Нельзя сказать, что Русь тогда была явно сильнее бывших ордынцев. Войны шли с переменным успехом. Но наше преимущество заключалось в относительном внутреннем мире. За полтора века жизни Жругра Страшнейшего — ни одной полномасштабной внутренней войны. Никакие жругриты от него не отделялись, а серьёзных столкновений между своими собственными сторонниками этот Жругр не допускал. Тогда как на юге и востоке видим смертельную вражду Крымского ханства сначала с Большой ордой, затем с Ногайской, и прочие постоянные распри как между разными ханствами и ордами, так и внутри них. Хаосса гуляла там от души. Россия наступала на восток и юг, пользуясь этими раздорами, и несла туда тот самый хотя бы относительный мир, а люди это ценят. Придавив свою хаоссу, Жругр со знанием дела прижимал и степную. И всё более воспринимался как наследник Джучиора, новый гарант мира для всех народов как Руси, так и бывшей Орды. С той разницей, что способен обеспечивать мир для всех народов гораздо надёжнее, чем Джучиор.

Естественно, не только Жругр теперь гораздо более прежнего имел дело с другими народами, но и Навна. Тут надо уточнить, чем именно определяется связь людей с той или иной Соборной Душой, а значит — деление на народы. Суть не в том, что вот некая невидимая граница, по одну сторону которой — люди, связанные с одной соборицей, а по другую — с другой. Нет, граница эта вторична и весьма условна. А первично притяжение Соборной Души, её обаяние. Те люди, которых она притягивает к себе с такой силой, по сравнению с которой влияние других собориц ничтожно мало, составляют её народ — без всяких оговорок. Но бывает так, что человек не причисляет себя безоговорочно к какому-то одному народу — тогда он испытывает на себе притяжение разных Соборных Душ. Раньше такое было знакомо Навне, большей частью, по тем славянам, которые то ли русские, то ли нет, — а таких всегда хватало. Они составляли обширную периферию русского соборного мира, притягиваемые и Навной, и другими соборицами. Теперь на этой периферии становилось всё больше вовсе не славян.

Углубляться в данную тему не буду. Об отношениях между русским народом и другими народами России в этой книге вообще говорится совсем мало. А вкратце так. Соборицы вечно разрываются между желанием жить в согласии между собой и привязанностью каждой из них к собственному народу. Бывает, что два народа воюют между собой и каждая соборица на стороне своего народа, так что тут уже война между самими соборицами. Гораздо чаще, однако, войны возникают вопреки их воле. Соборные Души считают друг друга сёстрами. И даже рассорившись между собой, всё равно воспринимают такую ссору как смертный грех, который так или иначе надо преодолеть, прийти к согласию, уступая друг другу, — тогда как кароссы гораздо меньше переживают по таким поводам, уицраоры же не переживают вовсе, а про хаосс и говорить нечего.

И чего Навна точно не желает, так это всеобщей русификации населения России. Ведь русифицировать другой народ — значит оставить его Соборную Душу без людей, выбросить её куда-то в пустоту. А уж поступить так с народом, который доверился Навне и её Жругру (а в глазах этих собориц, как и в реальности, именно Навна ответственна за то, чтобы Жругр заботился и об их народах, не только о русском) — нечто дикое, находящееся вовсе за границами морали Соборных Душ.

Вот так, в самом общем виде. На деле в отношениях между Соборной Душой, управляющей уицраором, и Соборными Душами других народов, входящих в управляемое этим уицраором государство, множество нюансов. Обрисовать их сколь-нибудь подробно — дело, для меня явно непосильное, так что и не берусь. Тут всего лишь повесть о Навне — именно русской Соборной Душе, а не учебник по истории России.


Поскольку из пропасти Навна со Жругром уже выбрались и теперь лишь закреплялись наверху, чтобы точно не покатиться назад, то потребность их друг в друге заметно сократилась, взаимопонимания поубавилось. Однако потом уицраору пришлось убедиться, что вольничать он начинает рановато. В 1547 году разразилось Московское восстание, наглядно показавшее, что юный Иван IV контролировать ситуацию в стране не способен.

— Объясни царю, — сказала приунывшему Жругру Навна, — что он должен расставлять по местам всех без исключения — начиная с себя самого. А то слишком высоко себя возносит. Меня он не слушается, так что сам его и вразумляй.

Жругр, испуганный перспективой большой смуты, вколотил государю смысл своего давнего уговора с Навной и необходимость его соблюдения. Царь поневоле поставил себя на место, отдав основную власть тем, кто в состоянии ею распоряжаться. Так сложилась Избранная рада, возглавляемая Алексеем Адашевым и протопопом Сильвестром.

Результаты недолгого правления Избранной рады впечатляют. Тут и глубокие внутренние преобразования, и завоевание Казанского ханства, а затем и всего Поволжья. Волга стала русской от истока до устья. Поле отрезано от азиатских степей, наша степная хаосса лишена подпитки из Азии и Жругр всё крепче берёт её за горло. Немного в истории периодов, когда за столь короткий срок было бы достигнуто столь многое.


Теперь в Мире времени Навна разогналась на Жругре до невиданной скорости. Полёт всё чудеснее — и всё страшнее. Потрясающие успехи — и страх, что всё может в любой миг оборваться. Жругр, вновь почувствовавший себя уверенно, стал вовсе своеволен, явно тяготится наездницей, да и царь, воспитанный Жругром, на него и смотрит, не на Навну.

А она чувствовала себя примерно как после низвержения Хазаора. Не потому, что Астраханское ханство находилось там же, где раньше центр Хазарии, что создавало буквальное сходство с главным походом Святослава. А потому, что Навна вновь поднялась в рай на вершине обрыва. Правда, в прошлый раз она определённо взошла на гору, поскольку достигла того, чего раньше не было. А ныне не столь однозначно. С одной стороны, Навна всего лишь выбралась из пропасти, поскольку восстановила то, что треть тысячелетия назад уже было, — защищённость Руси от внешней угрозы. С другой — по ходу дела приобрела немалый опыт полёта на, так сказать, безусловном георе, что в будущем очень пригодится. Иначе говоря, покаталась на драконе, толком его даже не приручая. И, несмотря на тревожные предчувствия, она сейчас в раю.


### Часть одиннадцатая. ПРИРУЧЕНИЕ ДРАКОНА


#### Дракон на воле


— Чудесно, — сказала Навна Жругру. — Волга уже наша, пора заняться Крымом.

Правда, уничтожить Крымское ханство тогда возможности не было, но выдвинуть засечные черты далеко в степь и запереть крымцев в Крыму — задача посильная, если взяться за неё по-настоящему. Навна уже воображала, как русские пашут чернозёмное Поле до самого моря, не боясь ничьих набегов.

— Посмотрим ещё, — неопределённо ответил Жругр. — Пожалуй, сначала надо с Литвой разделаться.

— Да мы в ней увязнем намертво, лучше не соваться. К тому же Литва и Польша тоже страдают от крымских набегов, они — наши естественные союзники.

— Мне они не союзники, они мою землю захапали и моих людей.

Навна чувствовала, что рай рассеивается.

Пока выбиралась на Жругре из пропасти, оба более-менее соблюдали уговор: ей — дела небесные, ему — земные. Боялись друг друга сердить, чтобы не перессориться и не свалиться назад в бездну. Но едва выкарабкались, как вспомнили, что нельзя по-настоящему властвовать на небе, не имея власти и на земле, — и наоборот. Земная часть Руси переплетается с небесной, тут не две Руси, а одна. Так кто на Руси главный? Раньше и Навна, и Жругр остерегались этот вопрос поднимать, а ныне он всё настоятельнее требовал ответа. Навна задумывалась над тем, как понадёжнее обуздать своего буйного коня, а тот, наоборот, — о том, как вовсе избавиться от её опеки.

Главная причина разлада обычна — узколобость уицраора. Умей Жругр мыслить шире, сам понял бы, что, слушаясь Навну, будет счастлив, насколько это вообще для него возможно, она ведь печётся о своём верном коне куда лучше, чем он сам способен о себе позаботиться. Но он отнюдь не верный. И притом видит, что на земле обладает властью, о которой его предкам трудно было даже мечтать, ну а небо уицраор видит плохо и сильно недооценивает. Так что считает вполне реальным, владея земной Русью, подчинить и русское небо.

Ведь народ сейчас зримо организован только вокруг Жругра. Самоорганизация снизу, на которую ранее опиралась Навна, растаяла в прошлом со звоном вечевых колоколов. Не нужен такой колокол, поскольку незачем людям совместно обсуждать общие дела — государь за всех решает. Но если решает он неправильно? Жругр намеревался отбить у всех охоту ставить вопрос столь непозволительным образом. Это для него важнее всего прочего. На Крым наступать, на Литву, ещё куда-то, вообще никуда, — это всё вторично, а главное в том, чтобы окончательно взять Русь в свои лапы, подчинить всех не только внешне, но и внутренне. Захватить даже Небесный Кремль.

Жругр стремился превратить ту социальную вертикаль, которая сложилась за последнее столетие, также и в этническую. Полностью подчинённый уицраору царь — не просто глава государства, но и вершина русского народа, верховный судья в любых вопросах, включая духовные. Жругр всё определённее ощущает себя самого центром русского народа, полагает, что русскость каждого человека определяется его местом в государственной машине. Чем выше в ней человек, чем ближе к Жругру, тем он более русский. Получается, царь — по определению самый русский. Вопрос о служении власти русскому народу при такой логике просто нелеп. Царь, как самый русский, и есть главный глас народа.


— Дракон на воле, — грустно заключила Навна, разглядывая наливающегося гордыней Жругра. — Яросвет, что делать будем? Из пропасти я успешно выбралась, у меня нынче такой Жругр, с которым никаких чужих уицраоров можно не бояться. Но теперь я его самого до смерти боюсь. Он же знает, что без него я покачусь обратно в пропасть, вот и наглеет. Раньше мы с ним боялись вместе. Теперь я за него держусь, а он за меня — нет… вот такое воистину страшно.

— Для начала надо вспомнить, в чём именно Ясаор исказил наши планы.

— Но тут всё ясно. По идее, Жругру следует давать всё больше воли по мере того, как Русомир учится его понимать. Следовательно, Жругр получил бы власть, которую имеет сейчас, лишь когда Русомир поймёт его полностью. На деле за эти века Русомир отстал от него настолько, что даже не представляю, как сможет догнать.

— В обозримом будущем не сможет вовсе, тут ничего не поделаешь. Но ты приглядись внимательнее к верхней части жругровой иерархии — к служилым людям. Им без Жругра никуда, но и ему без них — тоже. А они — люди, причём большей частью русские. С их помощью и обуздаешь Жругра.

Навна об этом и сама часто размышляла. В прежние времена у неё было два основных способа управления Жругром. Один — через людей, Жругру не подчиняющихся, второй — наоборот, через людей, Жругра непосредственно окружающих. Первый не требовал хорошего взаимопонимания с уицраором. Те же новгородцы никогда Жругра толком не знали, однако успешно помогали Навне его укрощать. Но теперь остался только второй способ. А он требует видеть Жругра насквозь — только так люди, постоянно находящиеся, можно сказать, в когтях уицраора, могут из слепых исполнителей его воли превратиться в помощников Навны в управлении им. Так что к верхам жругровой иерархии, то есть к служилым людям (всем — от бояр до стрельцов) русская богиня и так внимательно приглядывалась. Но постоянно утыкалась в один проклятый вопрос — который теперь и задала:

— Так они, прежде всего, о себе станут думать, не обо всём народе. Верхомир станет отдельным идеалом, и новая Жругретта появится.

Верхомир — та ипостась Русомира, которая повёрнута к верхнему слою жругровой иерархии, идеал служилых людей. Навна сильно опасалась, что он слишком обособится от Русомира, сделавшись в этом смысле новым Дружемиром. Её очень тревожила перспектива вновь получить в теремке сонм идеалов на месте единого Русомира. Однако Яросвет подтвердил:

— Увы, так оно и будет. Не получится это обойти.

— Значит, нельзя приручать Жругра всем народом, чтобы он равно служил всем?

— Сейчас лучше и не пробовать. Тут единство нужно, прочные горизонтальные связи, которые сильнее властной вертикали. Ты попробуй хотя бы служилый слой скрепить такими связями — увидишь, сколь тяжело — и это при том, что у служилых людей есть очевидное общее дело. А у всего народа общее дело где? Нет, власть, подотчётная всему народу, — далёкое будущее.

Вообще-то Навна это сама знала, но сохранялась надежда, что Яросвет придумает нечто чудодейственное. Очень уж хотелось управлять Жругром посредством именно Русомира. Она нарисовала слева направо Жругра, Верхомира, Русомира и себя. Да, именно в таком порядке они расположены — в смысле внутренней близости друг к другу, взаимопонимания. Русомир ближе Навне, потому что тоже труженик, созидатель. Он глазами видит лес — и уже представляет дом, и знает, как именно деревья превратятся в дом. А Верхомир — воин, охранитель. Есть лес — буду защищать лес, есть дом — буду защищать дом. А построить дом… ну, если для обороны надо, то, пожалуй, сляпаю какую-нибудь землянку с бойницами. Такова логика Верхомира, сходная с логикой Жругра, но никак не Навны. Ну да, в той землянке тоже как-то жить можно, и всё же это не настоящий дом. Полноценное развитие страны требует верховенства именно Русомира.

Яросвет обвёл Жругра на рисунке жирной каймой:

— Вот он сейчас, отдельно от вас всех, и власть у него. И ты можешь приручить его лишь с помощью того, кто его лучше понимает, — Яросвет заключил Жругра с Верхомиром в одну рамку. — И это будет огромный шаг вперёд. Лишь потом Русомир научится у Верхомира управлять Жругром. Только так, другого пути нет.

Нет — значит нет. Ладно, после избавления от иллюзий хотя бы цель перестала скакать туда-сюда, остановилась и стала достаточно чёткой. Навна перенастроилась и начертала уицраорский слой с грозным Жругром посредине, охватившим щупальцами буквально всё там. А выше изобразила свой слой, то есть соборный мир, и в нём себя, предельно несчастную и испуганную:

— Вот так оно есть сейчас. А будет вот так…

От её слоя вниз вытянулись словно две руки и, крепко обняв пространство Жругра, соединились под ним. Получился как бы хомут на Жругре. И на том хомуте Навна изобразила Верхомира. После чего и себя исправила — теперь она на рисунке лучезарно улыбалась. Впрочем, не только на рисунке:

— Жругр в своём слое делает, что считает нужным, разве я спорю? Нисколечко. Но я лучше знаю, что ему нужно, и с помощью Верхомира всё Жругру объясню… хочет он понимать или нет, а поймёт… он ведь вообще-то хороший, только иногда забывает об этом.

Она вдохновилась новой целью, уже не так переживала из-за сходства Верхомира со Жругром, вспомнила об их различии. Для уицраора государство важнее страны, он может угробить Русь ради своих затей. А для Верхомира Русь — родная страна. Пусть о её развитии он не очень заботится, но защищать готов всегда. А сейчас дело поворачивается так, что защищать её надо, прежде всего, как раз от неуправляемости Жругра. Пусть Верхомир не представляет, как из леса сделать дом, но хотя бы лес оберегать будет, тогда как Жругр запросто может его по недогляду спалить.


Теперь в Мире жизненного пути Навна видела перед собой новый крутой подъём. На первый взгляд неприступный, но это уже привычно и не пугает. Под горой она дрожит перед зазнавшимся Жругром, а наверху он в её воле. Чудесно и вдохновляет. Но как туда подняться? Размышляя, Навна оглядывается по сторонам, смотрит, как поступали в мало-мальски похожих ситуациях другие соборицы. И взгляд её останавливается на Франции.


#### Жанна


Конечно, французский уицраор, второй Бартрад — не Жругр, но всё-таки достаточно могуч и свиреп, и то, сколь прочно французская Соборная Душа сумела его подчинить, приводило Навну в восторг, вызывало сильнейшее желание последовать её примеру. Глядя то на Францию, то на Русь, Навна чувствовала, как глубоко увязла в прошлом. Приручить Жругра настолько, насколько Белла приручила Бартрада, — это сейчас и значит догнать планету.

Бартрад признаёт: Франция — страна Беллы, французы — народ Беллы, а его дело — служить Франции. Он не пытается создать вокруг себя какую-то иную страну, иной народ, связанный с ним более, чем с Соборной Душой. А почему не пытается, как Белла отвадила его от такой ереси, к впадению в которую уицраоры чрезвычайно склонны?


Навна вернулась на несколько веков назад, к первому Бартраду, о котором уже говорилось прежде. Главное его преимущество перед собратьями — привязанность к своей стране. Главный недостаток — восприятие Франции как, в первую очередь, государства. Она, по мнению Бартрада, вокруг него самого строится, а значит, в земном мире — вокруг короля. Вот в чём тот Бартрад решительно расходился с Беллой.

Имперский уицраор уже выдохся, и с этой стороны Франции ничто особо не грозило. Главная опасность — уицраор Устр, который несколько веков кряду владел Англией и то большей, то меньшей частью Франции. Он не ощущал особой привязанности ни к какой стране, просто стремился завладеть всем, на что у поддерживаемой им династии имеются какие-либо права и что он в силах удержать. Но во Франции почва из под его лап уходит — французы всё яснее сознают себя единым народом и всё менее терпимо относятся к разделению своей страны.

— Раз Франция не хочет дробиться, то не пытайся больше отрывать от неё куски, захвати её целиком, объедини с Англией навеки, — подсказал Устру Гагтунгр. — А иначе никак. Или захватишь всю Францию — или всю потеряешь.

Устр согласился. Тем более что таким планам благоприятствовали династические проблемы, возникшие во Франции. А когда там царствовал страдавший припадками безумия король Карл VI, Бартрад погиб, растерзанный двумя своими отпрысками-бартрадитами — бургиньонским и арманьякским, которые устроили междоусобную войну, причём оба просили о помощи Устра. Тот с радостью пришёл на зов, закрепился во Франции куда прочнее прежнего, потом бургиньонского бартрадита съел, перетянув к себе его приверженцев, а арманьякского загнал на юг страны.

После смерти сумасшедшего монарха англичане выдвинули на освободившийся престол своего короля Генриха VI, являвшегося внуком Карла VI по матери, — то есть решили объединить Англию и Францию в одно королевство. Правда, у покойного короля остался сын, дофин (наследник) Карл. Но его права ставили под сомнение: во-первых, он прямо или косвенно был повинен в убийстве герцога Бургундского, а во-вторых, ходила молва, что королева родила дофина отнюдь не от короля. Не вдаваясь в подробное рассмотрение того и другого, отмечу лишь, что там очень тёмные и запутанные дела, суждения опираются на пристрастные свидетельства, так что всякий мог выбирать устраивающую его версию. Можешь заявить, что Карл — бастард, да ещё и и убил ни в чём не повинного герцога, а можешь утверждать, что Карл — действительно сын короля, а герцога не убивал, хотя тот и заслуживал смерти. Ни опровергнуть, ни доказать какую-либо из этих точек зрения. Сторонники Устра настаивали на первой, сторонники династии Бартрадов — на второй. И вот одни французы за дофина, другие заодно с англичанами и бургундцами — за Генриха Английского, и война идёт неудачно для первых.

А Белла знает, как разрешить спор: прав тот, на чьей стороне её Франция — та, что с французского неба нисходит на французскую землю, просветляет её, делает тоже настоящей Францией. Следовательно — прав дофин Карл. Просто потому, что он, уже в силу своего происхождения, может стать настоящим королём Франции, тогда как для Генриха она останется чужой.


— А кто отец дофина и что там насчёт убийства герцога Бургундского — не имеет значения? — в сомнении спросил Беллу арманьякский бартрадит.

— Имеет. Но этих вопросов нет. Карл — действительно сын короля и в том убийстве не виновен. Мы это точно знаем. Знаем — и точка, и никаких пояснений не будет. Кто сомневается — враг Франции.

— Я не сомневаюсь нисколько, — поспешно подтвердил бартрадит.

— Потому что на троне должен быть тот, кто там нужен Франции, — продолжает Белла, строго глядя на него. — Династические права вторичны.

Это ересь, по уицраорским понятиям, но бартрадит всё-таки вырос в эпоху, когда такая идея витала в воздухе, так что он может её усвоить при большой необходимости. А он отчаянно нуждается в поддержке Аполлона и Беллы. А потому соглашается:

— Да, так и есть.

— И отлично. Я знала, что ты в самом деле Бартрад, а не невесть кто. Можешь всегда рассчитывать на Аполлона и на меня. Мы выгоним Устра за море.


Навне ход мыслей Беллы совершенно понятен, тут ведь соборная логика, а русская или французская — в данном случае неважно. Престол должен принадлежать тому, кто имеет на него право по происхождению; открыто возражать против этого тогда было немыслимо — народ не поймёт. И королём должен стать непременно Карл — это единственно приемлемый для Франции вариант. Но ведь между этими двумя требованиями есть противоречие, вытекающее из сомнительности прав Карла? Однако если противоречие всё рушит, то его быть не должно, а значит — его действительно нет, и вообще, хватит об этом болтать попусту, мы уже всё решили. Династическая коллизия растворилась в идее блага страны.

Но тут изначально мы — сама Соборная Душа и её небесные сподвижники; а кто способен убедительно озвучить их волю на земле? Лотарингская Дева — пророчество о ней давно ходило по стране, Беллой в земной мир заброшенное. Теперь Белла кружит над Францией в поисках той, в которой Лотарингская Дева может воплотиться. Вот, пусть не прямо в Лотарингии, но почти на границе с нею, церковь святого Ремигия — одного из старейших сподвижников Беллы, который крестил Хлодвига. И деревня Домреми вокруг той церкви. А там — Жанна. Присмотревшись к ней, Белла поняла, что дальше искать незачем. И отправила Жанну к дофину. А бартрадиту сказала:

— Ты или победишь вместе с Жанной или погибнешь с нею.

Бартрадит принялся всячески помогать Жанне.

Сначала была абстрактная Лотарингская Дева — и была Жанна, которая вполне реальна, но можно ли воспринимать её всерьёз? Но они быстро сливались воедино. Перелом наступил во время освобождения Орлеана от осады: более нет отдельно Лотарингской Девы и Жанны — есть Орлеанская Дева, посланница небес.

В сущности, Жанна, насколько могла, буквально олицетворяла Беллу в земном мире, словно её аватара. Соборная Душа ведь не может прямо из иного мира руководить даже самыми верными ей людьми, тем более — на войне, где решения надо принимать быстро, а цена ошибки очень велика. А Жанна может, она в земном мире, все слышат её слова. Приказы. Да, истинным французам, чтобы действовать согласованно, требовалось, чтобы их выстроил в боевой порядок кто-то, чьё право приказывать не подлежит сомнению, то есть чьими устами говорит Белла. Насколько компетентно Жанна может руководить — это ладно, советники найдутся и подправят, главное — право повелевать.

А где доказательства, что Жанна имеет такое право? Вроде тут всё столь же зыбко, как и с правами Карла на престол. Действительно ли Жанна слышит голоса, а если да, то чьи (главное, от кого они в конечном счёте — от Бога или дьявола), — строго логически не разобраться, нет опоры для беспристрастного рассмотрения. Но близкие к Белле люди верили Деве на слово, поскольку она ясно и вдохновенно выражала их же собственные смутные и разрозненные мысли. Она говорила то, что они сами хотели бы сказать, но не получалось. В каком-то смысле, глядя на Жанну, они воочию видели перед собой свою Соборную Душу. А прочие не верили. И, если были приверженцами Устра, звали Жанну ведьмой. А вот неверящие сторонники бартрадита оказались в сложном положении. Не верят Жанне — но она появилась так кстати для них! И они шли за ней, оставаясь притом себе на уме.

Войско Жанны направилось к Реймсу — городу, где всегда короновались короли Франции. Вопреки ожиданиям маловеров, доселе враждебные Карлу города открывали ворота без боя. Вскоре Жанна вошла в Реймс. Она начала свой путь из родной деревни, где стоит церковь святого Ремигия, и достигла цели там, где Ремигий когда-то крестил Хлодвига. Тут Жанна короновала Карла, а Белла в тот же миг — бартрадита, и тот стал новым Бартрадом.


Сделавшись настоящим уицраором, Бартрад всё увереннее брал продолжение войны в свои руки. И уже меньше считался с Беллой. Жанна скоро ощутила это на себе. В конечном счёте из-за разлада с Бартрадом она и угодила в когти Устра, который утащил её в своё древнее гнездо — Руан. Бартрад не стал её спасать. Устр при самой деятельной поддержке со стороны Гагтунгра затеял над ней инквизиционный процесс, чтобы доказать всем, что дофин Карл получил власть от ведьмы и еретички. Жанна спасла Францию не по правилам, с помощью неких подозрительных голосов, и должна за это поплатиться. Собственно, судила церковь, но у неё ведь тоже не было единого мнения, так что Гагтунгр с Устром повернули дело в нужную им сторону. Руководил процессом епископ Кошон, который всегда был смертельным врагом нового Бартрада. В итоге Жанну осудили и сожгли. Но хотя бы главную свою задачу она уже выполнила, поставив Бартрада на ноги. Тот продолжал наступление, и становилось ясно, что окончательное изгнание Устра из Франции не за горами.

Бартрад довольно слабо понимал истинную роль Жанны, но крайне зависел от памяти о ней — и не знал, как себя вести в этой выходящей за пределы уицраорского сознания истории. Сначала пытался кем-нибудь заменить Деву, потом поддержал слух о её спасении и выдвигал самозванок. И лишь поняв наконец, что изощряться в поисках способов заменить Жанну в земном мире — пустое дело, повернулся-таки к настоящей Жанне, осуждающе взиравшей с небес на эти манипуляции с её именем. И решительно принялся добиваться её церковной реабилитации. Не оставаться же ему под подозрением, что властью обязан прислужнице дьявола.

Теперь католической церкви пришлось пожалеть о том, что она сделалась соучастницей (формально — даже главной виновницей) казни Жанны. Ссориться с победоносным Бартрадом Рим не хотел, разумнее уступить. И папа Каликст распорядился пересмотреть руанское дело. Пересмотр происходил, естественно, под контролем уже не Устра, а Бартрада, а Гагтунгр скрежетал зубами в сторонке, ощущая себя скрытым главным подсудимым. Свершился, в сущности, суд над тем судом, который отправил Деву на костёр. Все обвинения с Жанны были сняты, а епископ Кошон как главный неправедный судья посмертно отлучён от церкви. Казалось бы, поскольку они оба уже по ту сторону бытия, какое им дело до того, что их и в нашем мире рассудили-таки по правде? Но именно тогда Аполлон, Белла и Жанна одержали бесповоротную победу — потому что окончательно привязали к себе Бартрада. Отныне он будет крепко держаться за память о Жанне, никогда не забудет, что получил власть не просто от Бога, а от Бога посредством Орлеанской Девы, за которой уицраор отлично видит Беллу и её Францию, которая выше Франции Бартрада.


Выдавленный в Англию Устр бесился там какое-то время, что проявилось в войне Роз, обвалившей его авторитет окончательно. Наконец, с помощью Аполлона и английской соборицы, его убил новый Устр, который брал пример с нового Бартрада, признал Англию своей страной, стремился к её обустройству, а не к авантюрам на континенте. Так закончилась тянувшаяся несколько веков эпоха, когда Франция и Англия были, можно сказать, переплетены друг с другом — на поверхностный взгляд, в силу династических причин, а по сути — из-за того, что их прежние уицраоры недостаточно слушались собориц.


В Мире времени Навна видит, как на этих двух уицраорах летят в будущее французская и английская соборицы. Именно они более всех тянут вперёд цивилизацию Аполлона — и саму Землю. А Навна, глядя им вслед из дебрей прошлого, размышляет над тем, как тоже внушить Жругру, что ответственность перед своей страной превыше всего. Примером для неё служит, прежде всего, Белла — как потому, что обуздала своего уицраора первой, так и потому, что Бартрад гораздо больше, чем Устр, похож на Жругра.

#### Война с Гагтунгром


Сначала надо отогнать от Руси Гагтунгра, которого Жругр Страшнейший весьма привлекал, поскольку казался неплохим орудием для борьбы за мировое господство.

Гагтунгр внушал Жругру, что его миссия — объединить под своею властью весь христианский мир, в который следует включить, в итоге, всё человечество. Начать с уничтожения Литвы и подчинения Западной Руси. А дальше надо идти на Балканы и за Кавказ, освобождать от ига иноверцев тамошних православных, а потом и католиков следует обратить в истинно христианскую веру, ну а в конечном счёте и всех людей на свете обратить в православие. Словом, Гагтунгр вёл речи, крайне заманчивые для уицраора, в голове которого русскость, православие, христианство и сам Жругр сливались чуть ли не воедино. А на самом деле хотел просто вовлечь Русское царство в грандиозную войну, которая потребует ещё большего ужесточения власти, во имя чего задавить и Яросвета, и Навну, а Дингру поработить полностью, чтобы Жругр правил Русью уже безраздельно. Тогда он превратит её в единый военный лагерь и разворошит всю Европу. А там видно будет. Вдруг да из этого Жругра в самом деле получится тот самый владыка мира, о котором Гагтунгр мечтал, когда выдвигал Ясаора. Ведь, в отличие от последнего, Жругр опирается на оседлое население, весьма многочисленное, и потому может не просто навести мировой хаос, но и попробовать установить свой глобальный порядок. А не получится — невелика беда: погромив как следует Европу, Жругр создаст условия для появления ещё лучшего претендента на мировое господство, тем самым выполнив ту же роль, которая Ясаору отводилась изначально. Естественно, про этот второй (наиболее вероятный) вариант Гагтунгр Жругру не говорил. Он ведь любому своему избраннику внушает, что является ему другом навеки.


Навна пыталась разъяснить Жругру, что православное население Литвы его не поддержит, а без этого войну на западе начинать глупо. Но только лишний раз удостоверилась в том, что её своенравный конь видит мир отнюдь не так, как она сама.

Ведь она именно с высоты жругриного полёта смотрит на жизнь. А потому, как выше упоминалось, совершенно чётко отличает тех, кто Жругра поддерживает, от тех, кто его не признаёт — и тем самым отрицает её право лететь рядом с Землёй. Пусть даже те и другие равно считают себя русскими и православными; словами Навну с толку не сбить. Враг какого-то одного распоясавшегося Жругра может в определённых условиях стать для Навны своим, но враг всей династии Жругров — никогда, потому что это же враг самого Жарогора.

А Жругр Страшнейший полагает, что его подданными должны стать все, чьи предки когда-то находились под властью предков русского царя, тем более что они православные. Они, по его убеждению, обязаны встать на его сторону, когда он насмерть сцепится с Литвугром. Обязаны — и всё тут.

Здесь наглядно проявляется разница натур собориц и уицраоров. Соборица видит душу человека, а уицраор судит о нём по формальным признакам. В Западной Руси живут православные люди, именующие себя русскими, а предки их подчинялись предкам московских государей; из чего Жругр делал вывод, что они, вообще-то, его люди. Правда, до сих пор это как-то не очень стремятся к нему; ну, значит, это из-за влияния Литвугра, и это можно поправить, если надавить посильнее. Ему было невдомёк то, что Навна соборным зрением видела воочию: Жругра в Западной Руси не ждут, никакого восстания православных его приход не вызовет, а без этого надежда его на победу над Литвугром становится зыбкой. Тем более что последний легко найдёт союзников. Если Литве придётся туго, она призовёт на помощь Польшу, а может, и не только её. И крымцы, естественно, тогда выступят против России, да и за недавно завоёванное и не вполне ещё замирённое Поволжье в таких условиях трудно поручиться. Словом, за красивыми словами об освобождении православных из под католической власти и возвращении своей отчины на деле скрывалась перспектива безнадёжной войны, которую Россия выиграть не могла и которая притом никакой необходимостью не вызывалась (Литва первой в драку не лезла).


И Жругр сбросил Навну, начал действовать, не считаясь с её мнением. В земном мире это проявилось, прежде всего, в разгроме Избранной рады. Отныне царь правил своим умом, окружив себя пособниками вроде Малюты Скуратова, не смевшими ни в чём ему перечить. Теперь государство в самом деле управлялось почти исключительно Жругром, весьма прислушивавшимся к советам Гагтунгра.

И один из самых блестящих периодов русской истории сменился одним из самых страшных. Без каких-либо весомых внешних причин и без смены главы государства. Сменилось его ближайшее окружение — этого достаточно.

Из небольшого конфликта с Ливонским орденом подзуживаемый Гагтунгром Жругр искусственно раздул тяжелейшую войну сразу с Литвой, Польшей и Швецией, в которой без всякой пользы растратил громадные силы, которые Яросвет и Навна предназначали для обеспечения безопасной колонизации Поля.

Яросвет, Навна и Дингра, каждый своими средствами, пытались удержать Жругра на его законном месте в русской тетраде, а Гагтунгр стремился его из неё окончательно вырвать, поставить над ней. Пока что напрямую противостоять Жругру возможности не было, а потому сопротивление ему сильно напоминало действия первых христиан в Римской империи. С той разницей, что теперь отстаивали не веру саму по себе, а право судить о действиях власти с точки зрения веры и соборности вообще.

В 1569 году Гагтунгр со Жругром решили разгромить Новгород, который испокон веков служил для Навны и Дингры увесистым кулаком на случай конфликта с любым Жругром. Правда, вечевой колокол давно увезён в Москву и кулак этот вроде бы разжался бессильно. Но всё-таки Гагтунгр со Жругром стремились выкорчевать сам корень угрозы, а главное — показательно расправиться с городом, являвшимся символом непокорности. Опричное воинство во главе с самим царём двинулось на Новгород, всё разоряя на своём пути. И Навна поняла, что говорить с этим Жругром по-хорошему уже бесполезно.

— Я приказываю тебе повернуть эту банду назад, — сказала она ему. — Если она дойдёт до Новгорода, долго не проживёшь. Мы тебя убьём.

Такую Навну этот Жругр (как, впрочем, и его предки) ещё не видал. Он несколько устрашился, но Гагтунгр его ободрил:

— Заменить тебя сейчас некем, а вовсе без уицраора она побоится остаться, так что не беспокойся, будет тебя терпеть, нравишься ты ей или нет.

И поход продолжился. И бывшего митрополита Филиппа между делом убили за отказ благословить это нашествие. Опричники устроили в Новгороде и Новгородский земле такую резню, какой там испокон веков не бывало. Конечно, Навна очень многое прощала Страшнейшему, помня, как выбиралась на нём из пропасти, но всему есть предел; разгром Новгорода не могла простить даже ему. Однако заменить его пока действительно некем.

Растерзав Новгород, царь направился во Псков. Там юродивый Никола Салос попотчевал его куском сырого мяса, да ещё в пост: поешь, а то ведь в Новгороде не напился человеческой крови вдоволь. И вот ошарашенный царь впился глазами в юродивого, а в иной реальности Жругр уставился на Русомира.

— Ты чего мне мешаешь? — уже не вполне уверенно выговаривает ему уицраор. — Мы же с Навной всё поделили: ей небесная Русь, мне земная. А тут дела земные. Почему всякие там митрополиты, юродивые и кто попало обличают царя, да ещё принародно? Их много, и их слушают, так что ясно: они — от тебя. Ты им объясни, что идти против царя — не по-русски, противоречит русскому идеалу.

— Это по-русски, — возражает Русомир, тоже несколько скованно, привык же за столетие во всём подчиняться Жругру. — Я ведь никого не учу противиться царю. Так никто и не противится. Просто напоминают ему, что на том свете с ним встретятся — уже в других условиях.

— Угрозой небесной кары пытаться управлять царём — разве это не вмешательство в земные дела? Так нельзя, мы так не договаривались.

— Что ты с ним болтаешь попусту, — сказал Жругру Гагтунгр, — кто он вообще такой, русский идеал — ты, а не он. А юродивого просто убей, и Псков вовсе сожги с жителями вместе, изменники они все. Что ты всё колеблешься, решительнее надо быть.

— Он подобное советует всякому уицраору, который имел глупость с ним связаться, — напомнила Жругру Навна. — Для него любой уицраор — таран, а ты таран уже наполовину разбитый; гляди, как в Литве застрял. Гагтунгр ещё тобою попользуется, пока вовсе не разломает, — и выкинет.

Глянула на Гагтунгра — уже не так, как 332 года назад, когда издалека вполголоса обещалась с ним разделаться, и сказала:

— Ты убирайся с Руси, зря тут время тратишь. Русь для тебя закрыта навеки.

— Это кто же её закрыл? — спросил Гагтунгр насмешливо.

— Мы.

— Нет такого слова.

— Есть такое слово, — пробормотал Жругр. Он ощущал себя уже не повелителем Руси, а терпящим крах мятежником, которого ждёт скорая казнь.

Царь никак не покарал юродивого и вскоре покинул Псков, причинив ему несравненно меньше вреда, чем Новгороду.


Так наметился разлад между Гагтунгром и Жругром, почуявшим, что такой друг и советчик его до добра не доведёт, Русская земля уже из под лап уходит. А немного позже крымский хан, воспользовавшись тем, что русские войска увязли на западе, да наполовину уже и вовсе истреблены, сжёг Москву. Для Жругра Страшнейшего это позор запредельный, он же был убеждён, что при нём враги русскую столицу захватить никак не могут, ведь он не то что прежние Жругры. Причём опричное войско тогда показало свою полную негодность. Заплутавший и озлобившийся на всех Жругр принялся истреблять уже столь милых Гагтунгру опричников — в надежде как-то умилостивить таким жертвоприношением Яросвета и Навну. Расшатанная русская тетрада поневоле ещё сохраняла какое-то единство — всё-таки все в одной лодке. И из Ливонской войны — а Жругр теперь жалел, что в неё влез, поскольку его иллюзии насчёт православных подданных Литвы иссякли, — выпутываться приходилось всем вместе.

Но настоящее согласие между Навной и Жругром всё равно восстановиться уже не могло. Она наступает с неба на землю, он — с земли на небо, и, хотя оба теперь соблюдают осторожность, сталкиваются там и сям, и сумятица в головах людей от их разлада немалая.

Что хорошо видно хотя бы по Ивану Грозному — с одной стороны, он верит в то, что получил от самого Бога право творить что угодно, а с другой — боится суда в будущей жизни, и совместить одно с другим — мудрёная задача. И у его подданных подобная проблема, только иначе повёрнутая, вопрос о пределе покорности власти порой встаёт очень остро, а неверное его решение грозит не только гибелью в мире сём, но и, что для действительно верующего человека куда страшнее, падением в ад. Когда Никола Салос фактически выгнал царя, помазанника Божия, из Пскова — это как оценить, не угодит ли за такое в преисподнюю сам юродивый? Навна знает, что Никола прав, а у людей мнения могут быть разные. Неустранимая противоречивость христианской власти как таковой тут доходит уже до предела — и потому, что власть очень сильна, и потому, что народ не готов к самодержавию, возникшему лишь под давлением обстоятельств. Иван IV — олицетворение неготовности Руси к самодержавию. Бремя неограниченной власти сконцентрировалось со всей силой на царе, раздавило его душу.

А путаница из-за того, что небесное царство Навны непонятным образом переплетается с земным царством Жругра и надо определиться-таки, кто из них главнее. Людям нужна ясность, они хотят знать, как правильно строить отношения с властью. И все смотрят на Русомира в ожидании ответа.


Гагтунгр ещё в какой-то мере вмешивался в русские дела — уже вопреки Жругру, благодаря своему влиянию лично на Ивана Грозного, дёргавшегося между ним и уицраором. Но это уже совсем не то. А после смерти царя глобальный демон, не видя тут более для себя опоры, поневоле выпустил из Руси свои когти. Выполнил-таки указание Навны. Та удовлетворённо поглядела ему вслед:

— Ну и отлично. Пока всё. А когда-нибудь мы тебя догоним и прикончим, нигде не спрячешься. Потому что нет тебе места не только на Руси, но и вообще на нашей планете. Так мы решили.

Тут уже другое мы — то, что во главе с самой Землёй.

#### Возвращение Святогора


При сыне и преемнике Ивана Грозного Фёдоре, к государственным делам мало способном, фактически правил скорее его шурин Борис Годунов. Отношения между властью и обществом более-менее нормализовались, благодаря чему царствование Фёдора оказалось весьма успешным — особенно в сравнении с предшествующим развалом всего и вся. И захваченные шведами при Грозном земли отвоевали, и в Сибирь успешно продвигались, и добились учреждения русского патриаршества.

Со смертью Фёдора в 1598 году династия пресеклась. Впрочем, пресеклась — не то слово. Она была уничтожена Жругром — тот всю жизнь столь последовательно рубил боковые ветви правящего рода, что в итоге засох и сам ствол. Конечно, Жругр не хотел такого поворота дела, он же предельно зависел от этой династии — абсолютность власти государя требовала и абсолютной несомненности его прав на престол, а в этом смысле полноценно заменить угасшую династию было невозможно, новой слишком трудно обрести такой же авторитет. Но сама логика Жругра Страшнейшего, последовательно заменявшего человеческие отношения в правящем роду уицраорскими, медленно сжигала династию.

Однако Жругр полагал, что не всё потеряно, надеялся утвердить новую династию. А начнёт её Годунов — он хороший правитель и притом родственник усопшего царя. Пока что сила была у Жругра, и вопрос о новом царе (вернее — о новой династии) решился по-уицраорски — путём закулисной борьбы «на самом верху», и неформальный правитель превратился в царя Бориса. Земский собор, в сущности, лишь поставил на этом печать.

Жругр, как и прежде, был сильно озабочен устранением конкурентов династии. Теперь таковыми считались не боковые ветви правящего рода, а знатнейшие боярские фамилии, не привыкшие смотреть на Годуновых снизу вверх. Их Жругр по возможности прижимал ещё при Фёдоре, а теперь взялся за это серьёзнее. Род Романовых был так разгромлен, что оказался на грани полной гибели.

Жругр помнил, что и московские князья сначала просто присвоили себе верховную власть и лишь потом стали считаться помазанниками Божьими. Теперь по той же колее пусть идут Годуновы. Однако Жругр глубоко заблуждался, полагая, что может действовать так, как в юности, — за полтора века обстановка очень изменилась. Тогда народ был слишком разобщён, а потому признание московской ветви княжеского рода общерусской династией было делом постепенным и не очень осознанным. А сейчас вопрос надо решать немедленно, причём народ гораздо более един и вполне сознаёт важность дела, поскольку уже убедился как в полезности самодержавия, так и в его опасности — если оно взбесится. И хотя сначала никто не смел возражать против новой династии, в воздухе повис вопрос: а того ли поставили на царство?


Общее мнение состояло в том, что следует выбрать новую династию, которая будет править, как прежняя, — то есть пресечение династии воспринималось словно напасть вроде вражеского нашествия, которую надо просто устранить и дальше жить как жили. Однако люди ждут от власти разного, а потому многие её действия не нравятся то одной части народа, то другой. Раньше из этого никак не следовал вывод, что царя надо менять, — какого Бог дал, такой и есть. Теперь иначе. На почве таких настроений от слабеющего Жругра стали отделяться жругриты.

Первый был связан с незрелым Верхомиром, пытавшимся обособиться от Русомира. Жругрита этого можно назвать боярским — он опирался на основную часть бояр, которые хотели сами выбрать угодную им новую династию, а не принимать её из рук ныне правящей группировки. И при этом более или менее ограничить царскую власть, а то и повернуть дело так, чтобы избрать не династию навеки, а лишь царя пожизненно, а там видно будет — может, и прямо установить выборность государя, как в Польше. Разные тут были настроения, да и не вполне ясные, но суть в сильном сдвиге к польскому варианту. Надо иметь в виду, что выборность царя в тех условиях на деле означала его выборность боярами, отчасти — прочими служилыми людьми, но никак не народом в целом (он совершенно не готов к такому). Для простого народа именно наследственность и самодержавность власти были единственными гарантиями того, что она не окажется игрушкой в руках верхов.

Если для Верхомира Борис — царь слишком не боярский, то для Русомира, наоборот — слишком боярский, поскольку возведён на трон элитой, а какой именно её частью — Русомир особо не вникает. Но прямо выступить против бояр Русомир не мог. Очень уж он уважал наследственные права. Он привязан к боярам тем, о чём тут говорилось в главе «Отчина», — правда, на Руси это не столь отчётливо, как у норманнов, но по сути то же. Однако чем меньше человек имеет по наследству, тем меньше у него причин держаться за бояр. А людей, которым терять особенно нечего, хватало. И они могли при определённых условиях сбиться вместе и попробовать перетряхнуть всю Россию. Но тогда подходящий идеал для них — не Русомир, а подзабытый уже Святогор.

Он, собственно, никогда не исчезал, однако находился в тени, а в последнее столетие закрепился на южном пограничье, у казаков. Но теперь чувствовал, что настаёт его звёздный час. Русский народ привык уже к единовластию — и подозревает, что власть стала чужой, начала служить одним верхам, а как это исправить — не знает, Русомир подсказать не может. А вот Святогор, не связанный почтением к наследственным правам и традициям вообще, подскажет. В былые времена он, пожалуй, просто выдвинул бы какого-нибудь удалого молодца в качестве претендента на трон. Но время не то, идея наследственной власти как единственной основы порядка слишком укоренилась. Её нельзя отрицать, разумнее на неё опереться.

Тогда и родился приятель Святогора — жругрит со своеобразным ответом на вопрос о власти: не было никакого пресечения династии, это бояре выдумали, чтобы самим всем владеть, а на самом деле младший сын Грозного Дмитрий жив. Получается, программа самозванческого жругрита основана на отрицании самого факта пресечения старой династии.


Итак, при Борисе Русомир выходит из тени Жругра, на стыке между ними быстро растёт и проявляет всё большую самостоятельность Верхомир, а из тени их всех появляется Святогор. И каждый организует народ вокруг себя по-своему.

— А ведь всё взорвётся, — вымолвила побледневшая Навна, разглядывая свой расшатавшийся соборный мир.

— Взорвётся, — подтвердил Яросвет. — Никак не помешать. Занимайся Русомиром и Верхомиром, а я займусь нашим жругритом, — приготовимся навести порядок хотя бы после взрыва, когда всем придётся думать всерьёз, хотят они того или нет.

На сей раз Навна даже не стала возражать против того, что нынешний Жругр обречён. В слишком уж глухой тупик он завёл Россию.

Третий, опекаемый Яросветом и Жарогором жругрит — земский. В отличие от отца, он не мнит себя стержнем русского народа, готов договариваться с Русомиром. И потому, вопреки отцу, настаивает: вопрос о династии не решён. В отличие от самозванческого жругрита земский решительно отбрасывает выдумку о спасшемся царевиче и заявляет: старой династии нет, давайте думать о выборе новой. А в отличие от боярского говорит: думать и решать будем всем народом. А надо понимать, что если Земский собор будет действительно выражать мнение всего народа, то решение возможно только одно: выбрать навеки новую самодержавную династию, вопрос лишь в том, какую именно.

Но земский жругрит пока слаб, поскольку может опереться лишь на народ, который в самом деле хочет и может выработать общее мнение и настоять на нём, а такой народ пока лишь в мечтах. Реальностью он станет только после преображения Русомира.


Хотя Жругр Страшнейший держался инерцией, но она сильна, и свалить его нелегко. Так что против него сложилась целая коалиция — боярский и самозванческий жругриты и польский уицраор, вмешавшийся в русские дела вопреки воле Ванды. Вперёд вылез самый бесшабашный — самозванческий жругрит. Он при помощи сообщников расправился со Жругром Страшнейшим и Годуновыми, посадив на трон своего «Дмитрия». Вскоре боярский жругрит высунулся из тени, убил самозванца и сделал царём Василия Шуйского. Вытесненный из Москвы самозванческий жругрит, однако, уступать не желал, вытащил из рукава следующего самозванца как якобы повторно спасшегося Дмитрия. Ведь этот жругрит отрицал не только факт пресечения старой династии, но даже, в сущности, и саму возможность такого пресечения в будущем. Потому что «царевич Дмитрий» не может умереть: убьют одного самозванца — появится другой под тем же именем как якобы спасшийся, — и будет признан сторонниками этого жругрита, признан вопреки чему бы то ни было, так как им без «прирождённого государя» никуда. И пока жив сам жругрит, самозванцы будут из него вылазить, как грибы из грибницы. И до тех пор миру не бывать: самозванчество создаёт ситуацию, в которой любое сборище может выдвинуть на престол кого угодно под видом законного царя, и получается беспросветный хаос.

Так вся страна раскололась на два лагеря, и началась многолетняя гражданская война. И хаосса вылезла, свирепствует как никогда. Притом самозванческому жругриту всё больше помогает польский уицраор, боярскому — шведский, под прикрытием чего поляки и шведы постепенно оккупируют Россию.

Русомир постепенно дозревает до осознания того, что спасти Россию должен именно он, — и жизнь его нещадно лупит, заставляя думать, и Навна усиленно воспитывает. А Яросвет занят своим жругритом.

Между тем в борьбе двух уицраоров и двух жругритов наметился перелом. Польский уицраор напирал, а оба жругрита, демагогия которых постепенно утрачивала свою действенность, выдыхались. Особенно туго приходилось боярскому. Наконец он в отчаянии выбросил Шуйского на свалку истории и попросил помощи у польского уицраора. Тут началась трагикомедия вокруг королевича Владислава, в которого боярский жругрит вцепился, как ёрш в наживку, надеясь использовать его для своего спасения, и кончилось дело тем, что польский уицраор этого незадачливого жругрита просто слопал. Москву заняли польские войска. А вскоре погиб и второй Лжедмитрий. Самозванческий жругрит через какое-то время нашёл ему замену, но заметно терял влияние на народ.

Тут и вступил в борьбу земский жругрит. В отличие от отца и братьев, он не брался сам назвать имя царя, а исходил из того, что сначала надо освободить столицу от оккупантов, а уж потом Земский собор решит вопрос о престоле. То есть решение вопроса о власти земский жругрит отдавал на усмотрение Русомира. По призыву находящегося в Москве в плену патриарха Гермогена возникло Первое ополчение во главе с князем Трубецким, вождём рязанских дворян Ляпуновым и казацким атаманом Заруцким (все трое раньше были связаны с двумя другими жругритами). Оно осадило поляков в Москве, но попытка её освободить кончилась пожаром, в котором почти весь город сгорел. Потом казаки убили пытавшегося их обуздать Ляпунова и раздираемое противоречиями ополчение оказалось в тяжёлом положении, однако от Москвы не отходило. Затем к столице подошло Второе ополчение во главе с Мининым и Пожарским. Тут Заруцкий опять ухватился за полумёртвого самозванческого жругрита и с ним и частью казаков ушёл на юг. А земский жругрит обрубил ухватившиеся за Москву щупальцы польского уицраора. Ополчение освободило Москву. Польский уицраор бесился, пытался собрать все силы Польши для решительного наступления на Россию, Ванда ему всячески мешала, поскольку ей такая авантюра вовсе ни к чему.

Собрался Земский собор, мало похожий на тот, который избрал на царство Годунова, — гораздо более бурный, зато отражающий действительное соотношение сил в стране. Разные группировки долго спорили, угрожали друг другу, но кое-как нашли компромисс в лице Михаила Романова. Земский жругрит стал пятым Жругром — романовским. Смута стихала, самозванческого жругрита добили в степи, а других не появилось, и хаоссу загнали назад в нору, и Святогор приутих, и чужие уицраоры, не видя более для себя зацепок внутри России, оставили её в покое.

Когда-то Жругр Страшнейший, возведя Годунова на престол, полагал, что решил вопрос о новой династии. На деле династию выбирали целых 15 лет, наполовину угробив Россию. Такие вот буйные бывают выборы.

#### Ученица Ванды


Жругр, как и положено не приручённому ещё уицраору, поначалу слишком часто делал то, что самому вздумается, а не то, что нужно народу. Правда, к отцовским авантюрам он не был склонен, но беспорядка в управлении страной хватало. Набравшийся в Смуту уверенности Русомир глядел на это сердито, понемногу свирепел, пока в памятном всей Европе (по разным причинам) 1648 году не треснул по уицраорской голове Соляным бунтом. Видя, что даже стрельцы переходят на сторону восставших, Жругр прочувствовал мощь Русомира, присмирел и покорился Навне.

— Слушай мой первый приказ, — сказала она ему. — Займись приведением законов в порядок, там же неразбериха. И поживее!

Жругр забегал, и в удивительно короткий срок комиссия во главе с князем Одоевским составила Соборное уложение — свод законов, действовавший потом почти два столетия. Он был принят Земским собором 1649 года и ощутимо содействовал наведению порядка в стране и ограничению произвола властей.

Навна была очень рада, что ездит на полноценном георе, управляя им не благодаря тому, что обоим надо вылезать из какой-то пропасти, а потому, что он в самом деле согласен её слушаться. Однако уверенно управлять Жругром ей мешает неготовность народного идеала. Она то и дело убеждалась, сколь прав был Яросвет, говоря о невозможности в обозримом будущем научить Русомира разбираться в государственных делах. А потому далеко было до гармонии как внутри общества, так и между ним и властью. Отчего трясло тогда Россию сильно и разнообразно — тут и Разинщина, и церковный раскол, и много прочих неурядиц.

Навна в задумчивости рисует. Вот освещённое соборностью пространство, в котором Русомир действует своим умом. В основном оно ограничивается частной жизнью. А вокруг, где уже дела общественные, — тёмные владения Жругра, там Русомир может адекватно действовать разве что по приказу. Перестанет слушаться Жругра — будет бродить там вслепую, начнёт ломать, а не строить, попадёт во власть хаоссы. Правда, в Смуту кое-что научился там различать, но этого достаточно разве что для Соляного бунта или чего-то в таком роде, но никак не для постоянного присмотра за властью.

Навне очень хотелось сосредоточиться на воспитании именно Русомира, чтобы Верхомир стал не столь значимым. Но в очень уж разном они положении. На Русомира равняются самые разные люди — от землепашцев до купцов и от солеваров до рыбаков, никаким общим делом не связанные. Один раз жизнь заставила их в какой-то мере сплотиться, чтобы спасти гибнущую Россию и выбрать новую династию, а в нормальных условиях вникать в государственные дела они не хотят, а в сущности — просто не могут. Достаточно сопоставить масштаб Русской державы и кругозор тогдашнего обычного русского человека — и всё становится ясным. Тогда как для служилых людей защита страны от всяческих напастей — повседневное дело, им гораздо легче судить о том, как оно идёт, справляется ли власть со своими обязанностями. Постоянно выполняя приказы, они учатся и оценивать их. В особенности их тому учило Смутное время с его исходящими от разных властей противоречащими друг другу распоряжениями, над которыми следовало сначала думать, а уж потом выполнять (или не выполнять) — причём ценой ошибки нередко оказывалась жизнь. Теперь уже, правда, приказы лучше не обсуждать — но оценивать привыкли.

Конечно, как уже говорилось, Русомир лучше Верхомира тем, что, видя лес, уже воображает дом. Но в данном случае дом — Россия будущего, избавленная от множества нынешних своих недостатков, — слишком грандиозен, Русомир не в состоянии его чётко представить. Навна нарисовала это чудесное здание — и в стороне озадаченного Русомира, который глядит на дом, а видит лишь нечто сияющее и ослепительное, на что можно разве что молиться, но уж никак не строить. А вот та землянка с бойницами; это сооружение гораздо более простое, и вот Верхомир, который разбирается в государственных делах куда лучше Русомира. Тут нет столь страшного разрыва между требованиями дела и возможностями его исполнителя. Верхомир действительно может в обозримом будущем выстроить ту землянку. А уж потом Русомир, изучив её, вникнув во все её достоинства и недостатки, начнёт возводить настоящий дом. А пока пусть помогает Верхомиру делать землянку.

Так что, нравится то Навне или нет, а сейчас ей предстоит сосредоточиться на воспитании именно Верхомира, который быстро рос. При Страшнейшем он был не очень заметен: есть Русомир, на которого равняется весь народ, — и есть Жругр, который некоторую часть людей поставил непосредственно на службу себе, — и они должны делать то, что он велит, а Русомир им не указ. Собственный идеал служилых людей в таких условиях значил относительно мало — они в основном между общерусскими традициями и приказами начальства. А теперь растущий Верхомир всё явственнее обособляется от Русомира и отодвигает Жругра, освобождая пространство для себя, превращая служилых людей во всё более самостоятельную общность, способную в случае чего пойти за ним как против Русомира, так и против Жругра.


В качестве образца для воспитания Верхомира очень полезен его польский собрат — Сармат. Тот разбирается в государственных делах лучше уицраора. Ванда хорошо потрудилась над воспитанием Сармата и теперь с его помощью довольно твёрдо держит своего уицраора в руках. Так что, пестуя Верхомира, Навна постоянно посматривает на Ванду, учится у неё.

Равняющаяся на Сармата польская шляхта хорошо организованна — именно внутренне, не властью, чётко сознаёт себя единым целым, причём ответственным за государство, её общее мнение стоит над мнением уицраора, направляет его деятельность. Словом, в Польше уже налицо то, чего Навна ещё только мечтает достичь в России.

Правда, сейчас (начиная с того же 1648 года) Речь Посполитая переживала глубочайшую смуту. Толчок к ней дал Святогор, нашедший себе отличную опору на Украине, но главная причина — в главном недостатке самой польской шляхты. Она настолько обособилась от польских низов, что обрела отчётливые черты отдельного народа. Она даже склонна вести своё происхождение от сарматов (из глубины Поля, получается), а не от славян. А поскольку шляхта сама себя воспроизводит из поколения в поколение, а притока в неё из низов почти нет, то налицо отдельная шляхетская каросса.

Так что отнюдь не всё ладно у Ванды и учиться у неё следует с оглядкой. Впрочем, такое Навне привычно. Она с лёгкостью соглашается учиться у любого, чьё превосходство в чём-то признаёт, — но никогда не забывает, что превосходство это именно в чём-то, не во всём.

Потому Навна крайне озабочена тем, чтобы Верхомир учился у Сармата именно чему надо — а от Русомира не слишком отрывался. Конечно, обособление и возвышение Верхомира неизбежно ведёт к раздвоению народа — это заранее ясно, но вопрос в степени раздвоения.

В условиях, когда дворянство превращается в подобие особого народа и забирает себе всю власть, различие между геором и этнором приобретает своеобразный вид. Навна опять сделала пару рисунков. На одном то, что уже есть в Польше. В верхнем слое — польский уицраор, в среднем — шляхта, в нижнем — прочее население Речи Посполитой. На втором рисунке — то, что должно быть в России. В верхнем слое Жругр, в нижнем всё население, причём дворянство выше других. Оно будет поднято над простым народом настолько, насколько того заслуживает, а не насколько ему самому захочется.

— Легко сказать… — усомнилась Навна, глядя на вторую картинку и уже чувствуя, как толкаемое новой Жругреттой дворянство прёт вверх, гораздо выше отведённого ему места, а она, Навна, что есть мочи вдавливает его обратно. — И всё таки наши дворяне будут знать своё место… Яросвет, я верно говорю?

— Верно. Воспитывай Верхомира как следует — и всё пойдёт как надо.

— Значит, так тому и быть.


#### Идея и наполнение


Пока Россия тратила все силы на то, чтобы надёжно защититься от Азии, Западная Европа быстро развивалась по самым разным направлениям. Руси надо усваивать её достижения — и чтобы лучше жить, и чтобы окончательно обезопаситься от Азии, и чтобы защититься от самой же усиливающейся Европы. И Россия в самом деле училась у Европы — но слишком умеренно. Необходимость учиться гораздо активнее, очевидная Яросвету и Навне, вызывала большие сомнения у Русомира, а уж у русского народа в целом — и подавно. Вот когда Россия отстанет настолько, что западные войска будут нас громить, как конкистадоры индейцев, — лишь тогда необходимость ускоренного развития возьмёт нас за горло, но будет поздно. Сравнительно легко идею европеизации мог усвоить разве что верхний, служилый слой общества. Иначе говоря, Навна должна дать европейское воспитание Верхомиру, оставив в покое Русомира. Так необходимость догонять Европу наложилась на идею превращения дворянства в сплочённую силу.

Если бы Жругр к тому времени вовсе закоснел и не пожелал проводить переустройство России, пришлось бы его менять, что означало новую смуту. Но он внял настояниям Навны и нацелился на коренные реформы. Проводил их, естественно, по-медвежьи, да и исполнители его воли были далеки от идеала, отсюда потрясения и дикие перекосы.

Сам по себе уицраор почти столетнего возраста возглавлять столь радикальные преобразования не способен. Жругр тут — ведомый, а главной движущей силой петровских реформ стал Верхомир. Он на глазах окончательно отделяется от Русомира (из общенародного идеала превращавшегося в простонародный), делаясь уже определённо особым дворянским идеалом с европейским лицом.

Стратегию Верхомира можно в самом общем виде обозначить так: Россия должна стать Европой, европеизация — это и есть развитие, а возглавляют его дворяне. Конечно, это весьма исковерканное понимание прогресса. Главнейших изъянов у него два.

Во-первых, подгонять свою цивилизацию под чужую — занятие крайне сомнительное, неминуемо вызывающее кучу самых разнообразных издержек. А в данном случае их предостаточно, обезьянничанье самого разного рода, одно внедрение курения чего стоит. Однако критиковать легко, а что можно было предложить взамен европеизации? Да, вообще-то надо равняться на идеальную Русь, а не на реальную Европу, но кто ту идеальную Русь ясно видит и может проложить путь к ней? А Европа — вот она, готовый ориентир.

Во-вторых, реформы, возглавляемые дворянством, — явление вообще двусмысленное. Дворяне — военно-управленческий слой, по самой своей сути ориентированный на охранение того, что есть (возможно также — на захват чужого), а не на развитие страны. Но что остаётся делать, если дворянство — единственная сила в стране, способная действовать согласованно?

Так что и выбора, в сущности, не было.


Из всего, что Верхомир тогда привнёс в русскую соборность, для Навны главным было то, что лишь немногие замечали. Что именно?

Когда люди просто единодушны со своей Соборной Душой, мечтают о том же, о чём и она, — это одно. А когда они совместно воплощают общую мечту в жизнь — это другое, тут соборность выходит на более высокий уровень, воплощается во всенародном деле. Вот чего Навна давно уже жаждет. Она хочет со всем народом идти от той Руси, которая есть, к новой Руси, которая лучше. Но народ, разумеется, смотрит не столько прямо на неё, сколько на Русомира, а тот будущую Русь видит слишком смутно, чтобы к ней идти. Потому и не может быть устремлённого в грядущее всенародного дела.

Вообще-то самое простое и понятное всенародное дело известно множеству народов испокон веков — защита своей страны от какого-то очень опасного врага. Но оно возникает лишь временами, а в идеале его вовсе быть не должно. Для такой большой и сильной страны, как Россия, то древнее представление о всенародном деле — обычно нечто отвлечённое. Зато в ней есть условия для зарождения уже иного всенародного дела — того, о котором грезит Навна, — мирного и постоянного. Но его организовать не в пример сложнее — требуется чёткое представление о том, какой должна стать страна, нужен план движения к этой цели.

А Верхомир уже усвоил, что должен от нынешней Руси идти к Руси будущего. Наиболее важна именно сама по себе эта идея, именно в таком самом общем виде, без наполнения. Раньше ведь она в соборном мире не могла нигде закрепиться. Ею могли руководствоваться разве что отдельные люди, равняющиеся прямо на Яросвета, — вопреки соборности. А Верхомир — идеал хотя бы небольшой, но зато господствующей, части русского народа, и для неё он сделал такой взгляд на жизнь нормой, теперь хотя бы дворянские дети могут его усваивать с рождения как нечто обычное и правильное. Сам Верхомир не очень сознавал истинное значение совершённого им прорыва, для него глубинная суть дела заслонялась тем, что было на виду в ту эпоху. Он искренне смотрел на Европу как на идеал и на дворянство как на естественную движущую силу прогресса, не понимая, что всё это — лишь временное наполнение той главной идеи, которая в будущем продолжит свою жизнь независимо от Европы и дворянства. Зато Навна отлично понимала — и потому готова была терпеть перекосы, которыми сопровождалось нынешнее первоначальное внедрение той идеи.

Естественно, Навна видела, что петровское подобие всенародного дела слишком кривое, да и всенародным является лишь в том смысле, что в него силой государства вовлечён весь народ. Верхомир вёл за собой Жругра, а тот тащил Русомира. Однако же, Русомир упирался не слишком, гораздо больше помогал, чем мешал. Упрись он по-настоящему — новый Стенька Разин поднял бы весь народ, поставив крест и на реформах, и на дворянстве… а может, и на России тоже — вот это последнее Русомир чувствовал, потому и не слишком бунтовал. И Навна ему неустанно напоминала:

— Верхомир прокладывает путь для тебя, дорогу прорубает. Гляди на него, учись… в том числе на его ошибках и сумасбродствах. И смотри внимательнее на ту цель, к которой он так ретиво рвётся.

— Глупая цель, смотреть не на что… да и просто не разобрать ничего.

— А ты разглядывай её повнимательнее — и постепенно увидишь свою цель, правильную.

— Вроде нечего там разглядывать…

«Знал бы ты, как я жажду видеть именно тебя, а не Верхомира, рвущимся к такой цели — настоящей, а не нынешней!» — подумала Навна, но ничего не сказала (сколько можно повторять без толку) и в очередной раз улетела в будущее, где эта мечта уже воплощена. Надо же подзарядиться от выглядящей явью мечты — а то реальность такова, что от прикосновения к ней иной раз сильно разряжаешься.


#### Гнев Дингры


При Петре начала обозначаться вторая Жругретта. В отличие от первой, она возникла на жизненном пространстве самой Дингры. В человеческом мире её зарождение проявлялось в том, что дворянство всё более отделялось от прочего народа, приобретая постепенно черты отдельной касты. Чему сильно способствовало и то, что в её состав вливалось много инородцев. Правда, процесс отрыва был далёк от завершения, вот и получалось опять, что Жругретта — скорее не дочь Дингры, а её ипостась, квазикаросса.

Жругр всё более раздражал Дингру своей чрезмерной привязанностью к Жругретте. Иначе говоря — склонностью увеличивать привилегии дворян, одновременно уменьшая их обязанности. Конечно, рознь сословий сглаживалась обязательной службой дворян, которая при Петре, а отчасти и после него, была очень обременительной и опасной, так что дворянские привилегии являлись справедливым вознаграждением за неё. Не так уж благоденствовала тогда Жругретта — и Дингра не слишком ей завидовала. Царь служит России, дворяне, с оружием в руках, — царю, крестьяне, с плугом в руках, — дворянам. Вот так, если упрощённо. Но по мере развития страны становилось всё очевиднее, что дворяне выигрывают от этого куда больше прочего народа. Жругретта явно стремилась оторваться от Дингры, стать отдельной кароссой, превратив Дингру в свою рабыню. Жругр противился таким поползновениям Жругретты, но довольно вяло. Он же от неё страшно зависел — без дворян государство рухнет немедленно.

А чем недовольнее Дингра, тем злее и Русомир. Он пока использует топор по его прямому назначению, но иной раз так на Жругретту искоса зыркнет, что у той дрожь по спине и воспоминания о Разинщине. Особо возмутили Русомира два почти одновременно произошедших события. Первое — освобождение дворян от обязательной службы при сохранении крепостного права. Дворяне волю получили, а их крепостные — нет; тем самым их косвенная служба государству превратилась в простое услужение барину. Правда, крепостные составляли лишь около половины населения России, а большинство дворян даже и теперь продолжали служить, и тем не менее атмосфера в стране изменилась, отчуждение между сословиями заметно возросло. Второе событие — воцарение Екатерины, совершенно противозаконное, опиравшееся лишь на поддержку со стороны дворян. Русомир не без основания усматривал связь между этими фактами: дворяне уже возводят на престол кого хотят, не считаясь с династическими правами, и получается, что Екатерина — царица не Божьей милостью, а дворянским произволом, и правит в интересах дворян.

— Пока дворяне обязаны были служить царю, я не возражал, что и крестьяне должны служить дворянам, нести таким образом свою долю службы, — роптал Русомир. — Но если теперь дворянам воля, то и крестьянам тоже должна быть воля.

— Научишься управляться с государственными делами не хуже Верхомира, — возражала Навна, — и заслужишь такую же волю. Ты по-своему прав, вот только очень сложное тут дело.

Сам Русомир в какой-то мере внимает её словам, сознаёт глубинную причину своего нынешнего подчинённого положения, а вот Дингра всячески восстанавливает его против Жругретты. Правда, тоже с оглядкой. Ведь самое ненавистное для неё существо — отнюдь не Жругретта, а хаосса. Жругретта для Дингры — зазнавшаяся и обнаглевшая дочка, которую следует основательно проучить, не более того, тогда как хаосса — извечный лютый враг. Панический страх перед хаосом, перед разгулом насилия, уничтожающим спокойную частную жизнь, — в крови любой кароссы, как страх коровы перед волком. Этот страх и заставляет кароссу держаться за грозного уицраора, способного железной лапой поддерживать порядок, спасать народ от самоистребления. А ведь нынешний Жругр принёс Дингре невиданную ранее безопасность, прижал хаоссу и внешних врагов. Одно из важнейших следствий этого — после Петра начался устойчивый и весьма быстрый рост численности русского народа, чего в предыдущие столетия не бывало. Каросса не может такого не ценить, это её тоже сильно сдерживает.

Дингра и Русомир с лёгкостью могли разделаться со Жругром и Жругреттой, если бы твёрдо решились на это. У Дингры ведь в сотню раз больше людей, чем у Жругретты. И армия состоит большей частью из бывших крестьян, даже офицеры — далеко не все природные дворяне. Защитить Жругретту, в сущности, некому. Но не хотят Русомир с Дингрой её убивать — поколотить разве что.

На их недовольстве, смешанном с влияниями загнанного в тень Святогора и хаоссы, вырос жругрит. Вот он настроен радикально — убить Жругретту с её Жругром вместе. Несколько лет бродил в виде призрака, примерялся. Как воплотиться — ему ясно. Нужен самозванец, выдающий себя за спасшегося от Екатерины Петра III. Без такового на поддержку Русомира и Дингры надеяться нечего — им нужно, чтобы переворот выглядел мало-мальски законным, а иначе хаоссу точно в узде не удержать. То, что указ о вольности дворянства издан самим же Петром III, в расчёт не принимается, — такими деталями просто пренебрегают. Несколько лет жругрит проявлял себя в выдвижении множества «Петров Фёдоровичей», но то ли им такая роль была не под силу, то ли условия неподходящие, а поднять восстание не получалось. Наконец Петром III объявил себя Пугачёв, изначально опиравшийся на яицкую казацкую квазикароссу, — тут жругрит наконец воплотился и развернул весьма буйную деятельность. Но скоро начал сознавать, что дела плохи — Русомир и Дингра поддерживают его совсем не так безоглядно, как он чаял. Им ведь, в отличие от него, есть что терять, и жизненного опыта у них несравненно больше. Они видят то, чего жругрит не замечает — чудовищное расхождение его обещаний с реальностью. Им нужна справедливая власть. Жругрит трубит: власть плоха, потому что дворянская, надо заменить её народной — и наступит благоденствие. Русомир изначально не был в этом уверен, а по мере развития восстания сомнения только росли. Откуда жругрит возьмёт множество людей, способных осуществлять эту народную справедливую власть? Раз уж дворян забраковали, то получается, что дать жругриту таких людей должен Русомир. Но он даёт таких, какие есть, а те служить самозванцу чисто за идею не желают. Купить верность своих ближайших соратников самозванец мог не иначе как опять же огромными привилегиями. Отнюдь не обязательно открыто объявленными; скрытое право на произвол — тоже величайшая привилегия.

Главная беда — на словах отрицаемое, но на деле вошедшее в обычай право на злоупотребление властью. Облечённые ею люди сплошь и рядом не довольствовались тем, что им законно причитается за службу, а желали иметь больше, вплоть до того, что могли расценивать подчинённых как свою собственность. И сколь бы ни отличалась пугачёвская верхушка от дворянства, а вот в этом смысле существенной разницы быть не могло. Ни Екатерина, ни Пугачёв при всём желании не сумели бы пресечь массовое злоупотребление властью, слишком глубоки его корни. Но Екатерина ведь и не обещала это явление искоренить, её трон не тем держался. Тогда как для её «воскресшего супруга» радикальное решение данной проблемы — буквально вопрос жизни и смерти. Не будет в его царстве самоуправства властей — народ целиком встанет на его сторону и быть «Петру Фёдоровичу» на самом деле царём. А если дворянский произвол сменяется произволом новой элиты, то устойчивой поддержки самозванца со стороны народа быть не могло — зачем менять шило на мыло? Но Пугачёв не мог ничего с этим поделать.

Выходит, никакого равенства людей перед властью всё равно не получалось: и эта власть печётся прежде всего о тех, кто ей непосредственно служит. Иное невозможно. Вздумай Пугачёв по-настоящему требовать от своих приближённых, чтобы те, более всех для него стараясь и более всех рискуя, никак не возвышались над прочим народом, — они его убили бы или просто от него разбежались.

Идея дать народу счастье путём истребления дворян буксует, потому что мертворождённая. На деле произвол дворян — не оттого, что они хуже простых людей, а оттого, что имеют широкие возможности для злоупотреблений. Заняв их место, выходцы из низов будут вести себя не лучше. Или даже хуже — в силу меньшей культурности и отсутствия навыков управления. Вот это подозрение, постоянно подтверждавшееся фактами, сковывало восстание, не позволяло ему стать действительно всенародным. Дингра так и не дала мятежному жругриту позволения убить Жругретту. Да, радовалась той взбучке, которую он задал обнаглевшей квазикароссе, отчасти его подзадоривала (обычное дело для кароссы, особенно когда она запуталась, — одновременно выказывать противоположные чувства и заниматься противоречащими друг другу делами), но убивать Жругретту не велела.

Так что пугачёвский жругрит сделал то, что мог, — прокатился по России, как шаровая молния, и сгорел. Многое сжёг, но многое и осветил — для тех, кто способен видеть и думать.

#### Послушный дракон


Верхомир был уже надёжным помощником Навны, и в более спокойной обстановке она с его помощью подчинила бы Жругра окончательно, устранив опасность того, что он взбесится. Но прежде следует навести порядок на юге и западе. Речь Посполитая, Крымское ханство, полунезависимое казачество, — постоянные источники разнообразных проблем, решаемых не иначе как силой Жругра; из-за них Навне то и дело приходилось обращаться к уицраору за помощью. Надо от них избавиться — и зависимость соборицы от уицраора резко спадёт. Благо и сам Жругр, в столь глубокие размышления не вдававшийся, стремился полностью подчинить это пространство, считая его своим, так как там нет уицраоров, способных ему противостоять. Вот Пруссия, Австрия, Турция, — другое дело, там такие уицраоры есть, вступать с ними в смертельную схватку ни к чему. Но в Восточной Европе их щупальцам не место, здесь Жругр намерен всё загрести под себя. А поскольку такие его амбиции стыковались с планами Навны и сил у России хватало, то дело шло успешно.

Империя вела решительное наступление на бурлящее уже четыре столетия царство степной хаоссы. Ещё во времена Избранной рады Россия, подчинив Поволжье, отсекла европейскую степную хаоссу от Азии, а потом постепенно сдавливала походами и засечными чертами, но хаосса, хоть и чахнувшая, не сдавалась. Её главным бастионом давно стал Крым, и ей всячески помогала Османская империя. Но теперь Россия стала столь могуча, что противостоять ей здесь не мог никто. Крымское ханство было уничтожено, в Поле водворялся мир. Как следствие, началась его активная колонизация, теперь уже Новороссия добивала степную хаоссу. В прямой связи с этим Жругр гораздо крепче подчинял и казаков, а потому и Святогору воли совсем не стало. И наконец пришёл черёд Речи Посполитой.

У Ванды дела давно шли наперекосяк, и чем дальше, тем хуже. Вроде бы из смуты середины прошлого века Польша выбралась примерно так же, как раньше Россия, — с огромными издержками, но успешно. Однако Россия после своей смуты устойчиво развивалась, а Польша после своей застыла в стагнации, с liberum veto как знаменем полной свободы шляхты и полного бессилия государства, — в сущности, белым знаменем капитуляции перед насущными требованиями жизни. Тянулось это целое столетие, и вот теперь русский, австрийский и прусский уицраоры разорвали польского на куски, поделив Речь Посполитую между собой. Жругр был очень счастлив, что раздвинул свои владения так далеко на запад. А у Навны чувства противоречивые. Конечно, Ванда сама довела своё государство до развала, да и коренных польских земель Россия тогда не присвоила — но помогла их захвату немцами, что стало для Навны причиной немалых нравственных терзаний. Но ничего не поделаешь. Ладно, оставшаяся без уицраора Ванда поразмыслит и сделает выводы на будущее. Рассудив так, Навна вернулась к своим делам. А тут есть чему радоваться. Навна видела то, чего особо не замечал ослеплённый своими успехами Жругр, — её зависимость от него шаг за шагом уменьшалась с устранением проблем на юге и западе. Полный раздел Речи Посполитой и стал последним крупным шагом. Дальше тут идти, по большому счёту, некуда: Восточная Европа прочно под русской властью. А значит — можно сосредоточиться на мирном развитии.


В Мире жизненного пути Навна наконец достигла вершины, на которую с таким вожделением поглядывала откуда-то снизу в пору опричнины. Отныне не страшны ни чужие уицраоры, ни свой, народ может заниматься мирным трудом. И это незнакомое ранее чувство защищённости от любых уицраоров вознесло русскую богиню в новый рай.


### Часть двенадцатая. ВОССОЕДИНЕНИЕ


#### Новая Европа


И на сей раз Навна пребывала в раю недолго. Райское настроение разрушалось удручающим видом теремка. Слишком уж его перекосило: посередине Верхомир, а Русомир в углу. Конечно, тот туда постепенно задвигался весь восемнадцатый век, но Навна это терпела в силу необходимости. А теперь Верхомир уже выполнил то, ради чего вознесён на такую высоту. Россия защищена столь надёжно, что нет смысла и далее тратить на это все силы, пора направлять их на развитие. Так что воину Верхомиру пора потесниться, лучшее место в теремке займёт труженик Русомир.

Возможность подобных перемен налицо отнюдь не только в России. За последние века европейская цивилизация весьма надёжно защитила себя от Азии, а угрозы внутриевропейские не столь страшны, поэтому условия для мирного труда стали куда лучше. В такой атмосфере трудящееся большинство всё менее склонно терпеть огромные привилегии военного сословия, да и вообще признавать господство дворян. Власть в любой стране должна принадлежать всему народу — идея эта находит всё больше сторонников. В особенности сказанное относится к западной половине Европы — там жизнь намного спокойнее, нежели в восточной. Так что отнюдь не одна Навна размышляла над превращением своего простонародного идеала во всенародный, а государства — в управляемое всем народом. Некоторые западные соборицы уже продвинулись по этому пути гораздо дальше, чем она. Тут есть на что поглядеть и в Голландии, и в Англии, а с недавних пор — и в США. Правда, там не совсем то, что у нас, и уицраоры не те, методы их приручения едва ли применимы к грозному Жругру. Но в последние годы нечто невиданное в том же духе творится во Франции, и это Навне крайне интересно, ведь Бартрад более-менее похож на Жругра. Впрочем, о Франции чуть позже, а пока следует обозначить саму суть того нового, что обозначилось в Европе.

Доколе власть у военного сословия, именно вокруг него и формируется всё общество, оно организуется, в сущности, по-военному (к примеру, крепостное право — перенос военных понятий на мирную жизнь). Никакой разумной альтернативы такому порядку нет, пока все силы страны уходят на борьбу за выживание. Но когда основные угрозы устранены, военному сословию пора отойти несколько в сторону, народ может объединяться уже не ради обороны страны, а ради её развития. Что и происходит в некоторых западных странах. Причём Англия продвинулась по такому пути настолько, что складывается вовсе новая, доселе невиданная реальность. Имею в виду начало промышленной революции. Углубляться в экономику не стану, достаточно отметить главное: в Англии возникает основа для настоящего всенародного дела. В земном мире мало кто способен воспринимать происходящее именно так, но демиургам тут всё ясно, и Навна знала об этом от Яросвета, так что предвидела, как изменит Россию надвигающееся развитие промышленности. Сейчас подавляющее большинство населения — крестьяне, каждый из которых сам себя кормит; единым хозяйственным организмом страну можно назвать лишь с большой долей условности; по-настоящему народ материально связан воедино лишь властью. А в будущем люди будут заниматься самыми разнообразными делами, которые все друг от друга зависят, — то есть все виды труда сплетутся в единое всенародное дело, направленное на то, чтобы Россия становилась всё лучше и лучше. Разумеется, само собой так не получится; но раньше даже возможности такой не было, а теперь есть — и Яросвет с Навной её не упустят. Правда, до Руси промышленная революция пока не докатилась, но создано хотя бы фундаментальное условие для неё — защищённость страны.

Устранив главные угрозы, доселе мешавшие России жить спокойно, дворянская власть тем самым обеспечила хотя бы элементарные условия для того, чтобы все мирно трудились на своё и общее благо. И упёрлась в свой потолок. Дальше надо признать, что основные силы страны должны идти именно на всестороннее развитие, а ограждение России от внешних и внутренних угроз — одно из необходимых дел, но уже вовсе не такое, чтобы под него подгонялось всё остальное. Привилегии дворянства (особенно — крепостное право) в таком случае теряют смысл, и власть уже не может оставаться дворянской. Она должна стать всенародной.

А что препятствует такому её преображению? Глубинная суть проблемы не в том, что понуждаемое Жругреттой дворянство цепляется за свои огромные права. Да хоть бы оно и отказалось от них добровольно — главную проблему это не снимает, поскольку та — вообще в иной плоскости. Ведь переход власти от дворянства ко всему народу предполагает изменение самой её сущности, появление такого государства, с каким народу сейчас попросту не управиться.

А корень проблемы в следующем. Дворянская власть охраняла от бед Россию, какова та есть. Воображать цель тут излишне — та очевидна. А гипотетическая новая власть сможет разумно направлять развитие, лишь чётко представляя Россию, какой она будет. Для чего такое представление должно быть и в народе. Надо увязать между собой все виды труда в нечто единое, к одной общей цели направленное, то есть во всенародное дело, смысл коего — гармоничное развитие страны. Организация всего народа для поддержания мира и порядка должна быть заменена организацией всего народа для развития — так и никак иначе. Вот оно, настоящее всенародное дело. Не древнее, чисто военное, и не нынешнее, мирное и постоянное, но очень искажённое, — а именно настоящее. Но к нему не готов не то что народ, но даже и сам народный идеал.

Навна раньше не очень над этим задумывалась — более срочных дел дел хватало. А теперь с помощью Яросвета вникает основательно — и чувствует нарастающее вдохновение. Выпадая из нынешнего тающего рая, русская богиня начинает различать вдали новый, ещё более чудесный рай. С одной стороны, он очень схож с тем, который она впервые разглядела больше восьми веков назад, мечтая об Исландии в Поле, и который до сих пор оставался просто мечтой, а не целью. А с другой — там что-то совсем иное. Надо бы изучить тот рай вблизи, однако взлететь к нему не получается, чего-то не хватает, но чего? Безусловной уверенности в таком будущем, а её может дать разве что Яросвет — он-то уж точно знает, что возможно, а что нет.

#### Тропа из рая в рай


— Обрисуй точнее, какой тогда станет жизнь, — попросила Навна Яросвета, изготовившись к взлёту.

— Благодаря развитой технике, там пищи хватает всем, даже если на земле работает лишь меньшинство; а значит, большинство занимается чем-то иным. И занятия эти там гораздо разнообразнее, чем сейчас, и тесно взаимосвязаны, — получается единое всенародное дело. Поскольку каждый в нём участвует, то сам видит направление естественного развития Руси и потому понимает суть всенародного дела. С твоей помощью, разумеется, — ты же всех воспитываешь соответственно. Каждый оценивает любого человека по тому, насколько тот полезен Руси. И себя — тоже. А потому сам находит во всенародном деле своё собственное дело — то, которым может принести наибольшую пользу Родине. И счастлив именно этим, а не получаемой выгодой. Поскольку все мыслят и действуют так, то всенародное дело естественно вырастает из желаний самих людей, а не диктуется властью. И… ты подожди, не улетай, надо же подробнее…

— Так посмотреть же надо… — донеслось из мечты, в которой растворялась Навна.

Долго гуляла по новому раю, проникаясь атмосферой невиданного единства между русским народом и его Соборной Душой. Она всегда жаждет счастья всей Руси и каждому, на Руси живущему, и страшно мучается от того, что люди недостаточно разделяют такие её чувства, слишком замкнуты каждый в узком кругу своих близких. А здесь, в чудесном будущем, нет такой стены между ней и народом, и чувствует она себя непередаваемо легко, словно скинула с себя тяжеленные доспехи, в которых сквозь ту стену надо проламываться. Народ её понимает — вот что главное, и потому она счастлива. И, конечно, тут ни пьянства, ни воровства, ни прочих подобных язв, — ибо хаосса загнана в самые глухие норы, а её нынешняя громадная пещера разрушена, ранее заточённые в ней русские души выпущены на волю. И больше хаоссе никого в свои сети не залучить — ей не за что зацепиться, когда каждый счастлив приносимой Родине пользой. И главная опора такого счастливого мира — Русомир, ставший вполне всенародным идеалом, проникнутый именно таким пониманием всенародного дела.

Нет, такого рая она в детстве не предчувствовала. И даже тогда, когда мечтала об Исландии в Поле. Тогда под раем подразумевалась просто мирная жизнь, в которой каждый занят чем-то полезным для других и для страны, а вот всенародного дела, объединения всего народа сотворчеством там не просматривалось — поскольку и в яви отсутствовала основа для него. А сейчас грубое, насилием скреплённое всенародное дело уже есть — и естественно возникает мечта о его просветлении; а промышленная революция заметно облегчит задачу.

Навна любовалась изумительной будущей Русью так долго, как только могла, но удерживаться на крыльях мечты становилось всё труднее — притяжение яви нарастает. Наконец глянула вниз, на того Русомира, который в наличии, — и вслед за взглядом сама грохнулась туда, больно ударившись о реальность. И вымолвила скорбно:

— Но у Русомира сейчас нет никакого понятия о всенародном деле. Какое ещё всенародное дело у простонародного идеала? Как мне его воспитывать?


Яросвет начал рисовать:

— Вот исходная точка — нынешний Русомир. А вот цель — будущий Русомир, каким ты его только что видела там. Прямо к цели идти невозможно, поскольку сейчас её народ различить не может. Ведь на Руси доселе не принято всерьёз размышлять о том, какова должна быть наша жизнь (и мы сами) в идеале и как к нему двигаться. Нам раньше было просто не до того. Зато в Европе об этом думают давно и многие, да отчасти и на практике применяют свои идеи, так что будем опираться на плоды их труда. Гляди, между исходной точкой и целью (хоть и в стороне от кратчайшего пути) рисую два ориентира, которые нам пригодятся. Тот, что ближе к исходной точке, — нынешний европейский идеал, в самом обобщённом виде. На него Русомир может равняться уже сейчас, поскольку достаточно его знает — не столько прямо по Европе, сколько по нашему же европеизированному дворянству. А тот ориентир, что ближе к цели, — идеальный человек в представлении лучших западных мыслителей. Вот он, солнечный… и противоречивый. Его Русомиру прямо сейчас не увидеть. А посему сначала идёт к первому ориентиру, потом ко второму, и вот так приближается к конечной цели настолько, что разглядит уже её саму и повернёт прямо к ней.

— Но не слишком ли эти ориентиры в стороне от прямого пути? И в современной европейской жизни, и в фантазиях мыслителей много всякой шелухи, которая нам совсем ни к чему — ни сейчас ни потом.

— А я не говорю, что Русомир сначала должен стать копией Верхомира, потом человеком, правильным с точки зрения, к примеру, Вольтера, и лишь тогда поворачивать к настоящей цели. Нет, это всего лишь ориентиры, а не сами промежуточные цели.

— А цели где?

Яросвет дорисовал на полпути у первому ориентиру одну такую цель:

— Вот Русомир, усвоивший у европейцев и наших дворян то, что нужно. Теперь он видит второй ориентир, то есть готов отбросить подражание Западу и двигаться к чисто умозрительной цели.

А вторую — на полпути ко второму ориентиру:

— Вот Русомир, взявший из западных представлений об идеальном мироустройстве всё что нужно и более от них не зависящий, научившийся мыслить о подобных материях без оглядки на кого бы то ни было. То есть сам видит конечную цель.

И завершил:

— Сначала Русомир идёт в сторону первого ориентира — но лишь пока не продвинется настолько, что станет достаточно хорошо виден второй. Тогда сворачивает, идёт ко второму — пока не разглядит настоящую цель… Навна, ты где?


А Навна окунулась в детство. Казалось бы, её короткая земная жизнь давно должна забыться, раствориться в несравненно более долгой и насыщенной небесной. Но нет, ничто не забывается… во всяком случае, хорошее. И вспомнилось, как отец, сдавшись на её просьбы, учил её ходить по лесу.

— Запомни вон ту гору, — сказал он как-то раз. — Пойдёшь к ней.

— Да до неё и к ночи не добраться…

— Добираться не надо. Просто иди в ту сторону и поглядывай направо, через какое-то время увидишь ту небольшую гору, на которой вчера были. Сворачивай к ней, и когда различишь на ней обгорелый ствол, разбитый молнией… помнишь такой?

— Да, его с этой стороны сначала не видно из-за берёз, и гора красиво смотрится, а ближе подойдёшь — и это страшилище вылазит.

— Вот когда вылезет, сворачивай направо — и увидишь меня; я туда пройду прямым путём и встану на видном месте.

— То есть я тебя должна искать, а не горы.

— Да, они тут просто приметы. Не забудь только, что и обе горы во многих местах не видны из-за леса, так что сразу замечай, где солнце.

Она очень гордилась, когда в самом деле нашла отца. Ну а потом привыкла так ориентироваться, чувствовала себя в лесу как дома. Казалось бы, зачем всё это? Отцу, пожалуй, для того, чтобы она потом Радима за собой таскала по лесу — ему-то это точно пригодится в жизни. А сама Навна почему так этим увлеклась? Тогда она не могла бы этого объяснить — ну хочется, и всё тут. А теперь ясно. Она всегда жаждала единства с Землёй, взаимопонимания с ней. А ходить по дикому лесу так же свободно, как по своему дому может лишь тот, кто хотя бы в этом смысле един с Землёй.

Потом она Радима точно так же провела по тому же маршруту. Да когда и шла там впервые, уже представляла, что не одна идёт, а с целой толпой детей, — уже не сама учится, а других учит, всё им объясняет. А теперь Яросвет указал ей новый маршрут. И вот по нему она должна провести Русомира.


Вынырнув обратно в реальность, она сказала:

— Значит, сначала идём к первой горе… к первому ориентиру. То есть Русомир делается похожим на Верхомира… насколько это нужно. Но Русомир сейчас столь простонароден, что я не представляю, как он сдвинется с места.

— Нужен авангард, который будет проламывать для Русомира дорогу, — ответил Яросвет. — Авангарду же требуется собственный идеал — русский Либератер.

#### Французский костёр


Либератер Навне известен. Это революционный идеал, отделившийся от французского народного идеала и уже несколько лет потрясающий Францию, да и не только её. Самое время приглядеться к нему получше. Навна отправилась в гости к Белле.

Ещё недавно во Франции наблюдалась знакомая Навне картина: на шее у народной кароссы сидит небольшая, но прожорливая дворянская квазикаросса. Причём явно засиделась — Франция к тому времени могла уже обойтись и без дворянства; во всяком случае, терпеть его громадные привилегии резону точно нет. Придавленная каросса сердится, её недовольство передаётся французскому народному идеалу (назовём его Экзопль). Но он слишком простонароден, внушает людям, что каждому пристало заниматься лишь своими делами, а за всех думает король. Однако король — представитель уицраора Бартрада (того самого, которого привела к власти Жанна), а тот по старой памяти без меры привязан к дворянской квазикароссе, отчего тоже не желает замечать образовавшегося перекоса между полезностью дворянства и его привилегиями. Как ни поворачивала Белла Бартрада лицом к простому народу — всё без толку. Таким образом, решить вопрос реформами сверху не удалось. Народ оказался перед выбором — или терпеть дворянский гнёт до бесконечности или выступить против короля. Первое осточертело, второе крайне непривычно и страшно.

Вот тогда одна из ипостасей французского идеала начала обособляться от него и возник новый идеал — Либератер (Освободитель). Сначала он проявлял себя в творчестве Вольтера, Руссо и других мыслителей, а затем стал стягивать к себе всех, стремящихся самостоятельно решать судьбу страны. Они выполняли роль авангарда, а основная часть народа, в разной мере, шла за ними следом. Получается, впереди шагает Либератер, ростом небольшой, зато боевитый, а следом — огромный, но осторожный Экзопль. В 1789 году они стреножили Бартрада конституцией и парламентом. Сложилась система, отчасти похожая на английскую, но неустойчивая. Наверху — Либератер, главное орудие которого — парламент (упрощённо говоря; на деле тот принимал разные формы), под ним — Бартрад, которого в мире людей олицетворяет всё тот же король Людовик, сохранявший немалую власть, под Бартрадом — основная масса народа, ориентирующаяся по-прежнему на Экзопля. Получается, уицраор предназначен для организации (в том числе насилием) традиционно мыслящего большинства народа, тогда как сторонники Либератера, как люди сознательные, действуют не по указаниям уицраора, а своим умом, в ходе свободных дискуссий вырабатывая курс преобразований. Так в идеале; но сначала Либератер полагал, что так оно и на деле будет — причём ожидал, что со временем к нему перейдёт от Экзопля весь народ, все станут сознательными и благодаря тому не нуждающимися в том, чтобы уицраор ими руководил.

Бартрад от таких потрясений впал в прострацию. Тогда от него отделились два сына. Один бартрадит — революционный, находившийся под сильнейшим влиянием Либератера и настроенный учредить республику. Второй — реставрационный, жаждущий восстановить старые порядки — даже и с помощью иностранных штыков, чем бы Франции ни пришлось за это расплачиваться (старый Бартрад был готов скорее умереть, чем опуститься до такого).

Вскоре с очевидностью выяснилось, что Людовик новых порядков категорически не приемлет и доверять ему невозможно. Хуже того — становилось ясно, что ничего не даст и замена его другим представителем династии — ибо не в личностях дело, тут непреклонность самого Бартрада. Тогда Либератер решился на замену уицраора и часть народа его подержала. В 1792 году революционный бартрадит убил отца и стал новым Бартрадом, а королю отрубил голову. Реставрационный бартрадит уполз за рубеж в поисках подмоги у чужих уицраоров.


К исчезновению монархии французы не были готовы. Народ состоит из множества групп, которые друг с другом не очень считаются; власть при всём желании на всех не угодит — недовольные есть всегда. Раньше они смирялись перед помазанником Божьим, а теперь рассуждают так: власть от народа, а лучшая часть народа — именно мы, так что государство должно быть таким, каким оно видится именно нам. Но если власть выполнит их притязания, то ущемлёнными себя почувствуют уже другие — и эти тоже не уступят. По замыслу Либератера, требования разных слоёв общества подводятся к общему знаменателю в парламенте. Но это предполагает такую сознательность народа и депутатов, до какой в реальности очень далеко. Каждая группировка стоит на своём понимании справедливости, и разрешиться такие споры могут лишь силовым путём. Недаром даже Робеспьер долго держался за идею конституционной монархии — предвидел, чем обернётся республика. А теперь как на дрожжах растёт влияние нового Бартрада — враждующие силы тянут его каждая к себе, заискивая перед ним. Раскол среди приверженцев Либератера стремительно растёт, они делятся на фракции, каждая из которых связана с той или иной частью народа (такое наблюдалось изначально, но теперь на глазах углубляется), а борьба между ними проявляется уже в массовых казнях и даже гражданской войне. Престиж Либератера обваливается — впервые равняющиеся на него люди так яростно и в таком количестве истребляют друг друга, да ещё и вовлекая в свои распри народ. Бартрад стоит уже по меньшей мере на одном уровне с Либератером, убивая его адептов с такой же лёгкостью, как и роялистов; никакой защищённости «сознательной части народа» от репрессий более нет и в помине. Именно Бартрад решает исход дискуссий о светлом будущем, отправляя на гильотину одну группу спорящих за другой. Формально он ещё подчинён Либератеру, знаком чего является власть Робеспьера — а это ярый сторонник Либератера, хотя фактически превратился в представителя уицраора — и попал в огромную зависимость от него. Но такое не могло продолжаться долго. Либератер явно завёл в тупик как уицраора, так и Экзопля, — и те решили от такого поводыря избавиться. Термидорианский переворот, пославший на гильотину Робеспьера, означал, что власть Либератера низвергнута, Бартрад, с согласия Экзопля, начал править сам — и отныне ему придётся искать выход из положения. Войну с враждебными монархиями он ведёт весьма успешно, а вот разлад внутри страны преодолеть не получается.


Вернувшись на Русь, Навна спросила Яросвета:

— И чем это кончится?

— Бартрад прочно подчинит Францию не раньше, чем поставит во главе её человека, которого будут слушаться все — даже недовольные. Сейчас подчинятся только тому, за кем сила, которой противиться невозможно. Такая сила — армия. Бартрад сможет действительно управлять не раньше, чем какой-либо популярный генерал станет правителем Франции. И тогда уже не поймёшь: то ли армия служит Франции, как всегда было, то ли уже Франция служит армии. Словом, запутавшиеся французы будут выкручиваться старым как мир способом: сплочение на простейшей основе, то есть вокруг одного вождя, и вокруг простейшей цели, то есть войны.

Тут Навна отчётливо увидела перед собой сон, посетивший её в десятилетнем возрасте: Кощей с безголовыми обрами на щупальцах.

— Этот Бартрад со знаменем свободы, равенства и братства — как Кощей-Аваор?

— Да, у него уже сейчас черты Кощея явственно видны, а дальше будет лишь хуже. Война для защиты революции легко переходит в войну грабительскую, а армия у французов сейчас отличная. С нею Бартрад разворошит всю Европу.

Навна совсем помрачнела, рай окончательно растаял в реальности. До этой минуты раздутый Либератером пожар воспринимался несколько отстранённо. Навна так рада избавлению Руси от её вековых врагов, так за последнее время прониклась чувством безопасности, что упорно не желала верить в появление новой страшной угрозы, на сей раз с запада. Вот видела: новый Бартрад всё страшнее — и не так уж далёк от России, но вывод из этого делать не желала — может, обойдётся. А теперь всё ясно. Она спросила:

— Этот Кощей и до Руси дотянется?

— Дотянется — вопрос лишь в том, когда и в какой мере. Тут две стороны дела: революционная Франция как ориентир — и она же как угроза. Французский костёр может осветить нам путь, а может и спалить. Но об устранении угрозы позаботимся мы, демиурги, а ты лучше подумай, как Русомиру брать с французского идеала пример, не повторяя его ошибок.

— Подумаю… когда приду в себя после таких новостей. Появление угрозы, знаешь ли, впечатляет сильнее, чем появление ориентира.


О том, до чего она додумалась, — в следующей главе, а пока вернёмся к Франции.

Бартрад ухватился за генерала Бонапарта, который в 1799 году стал фактически диктатором, хотя пока скромно именовался первым консулом. Наконец, через 5 лет Наполеон провозглашён императором. Это ещё шаг Бартрада от совсем оттеснённого в сторону Либератера к Экзоплю. Последний хочет видеть во главе страны человека, власть которого выглядит данной свыше, а потому безусловно законной. В этом смысле лучшее решение — восстановить династию Бурбонов. Но те непременно опять посадят дворянство на шею народу, чего Экзопль решительно не желает. Стало быть, остаётся учредить новую династию. Конечно, в смысле легитимности она Бурбонам не ровня, но тут ничего не попишешь; всё-таки это тоже монархия; императору Наполеону народ повиновался гораздо охотнее, чем генералу Бонапарту. Но корень зла этим вырван не был — даже и при коронованном генерале влияние армии оставалось чрезмерным, а это армия, приохотившаяся к завоеваниям, — и она вела Францию к катастрофе.


В 1812 году Бартрад добрался и до России. Тут Навна убедилась, как причудливо могут переплетаться Франция-угроза и Франция-ориентир. На Руси пробудилось то древнее, чисто военное всенародное дело, давно забытое. Конечно, это всего лишь короткая вспышка, но стало видно, сколь бледно на её фоне то постоянное всенародное дело, которое идёт со времён Петра, — то, в котором Верхомир ведёт Жругра, а тот тащит Русомира. И многие стали делать выводы. Франция-угроза спровоцировала явление, которое Навну интересовало в смысле движения к Франции-ориентиру.


Наконец Наполеон пал, со своим Бартрадом вместе, Франция оккупирована иностранными армиями. Такого позора не бывало за все века королевской власти. Хорошо покуролесил выращенный Либератером уицраор. Его отец перевернулся в своём гробу в Уппуме и возопил:

— Что это?!

— Этот костёр, — откликнулась Жанна, — для меня страшнее руанского.


Так был притушен французский костёр, но с тех пор уже беспрерывно горел, то разрастаясь, то ослабевая, приобретая различные формы, другой, не столь буйный, зато постоянный, — костёр всеевропейский, а вернее сказать — западный. Западная цивилизация быстро и непредсказуемо развивалась, всё более становясь для России ориентиром — и угрозой тоже, в разных смыслах.

На планы Навны всё это повлияло очень сильно. Хотя сам по себе замысел превращения Русомира во всенародный идеал не был связан с событиями на западе, но условия для его выполнения сильно изменились — в чём-то стали куда лучше, в чём-то — наоборот. Западный костёр неплохо освещал Русомиру путь — но и угрожал сжечь всю Русь.


#### Светломир


В теремке Навны гроза двенадцатого года произвела сильнейшее потрясение. Русомир ощутил свою силу — и всё больше стремится вернуться на своё законное место посреди теремка; но как вернуться — не видит. Зато Навна видит — и ужасается, — Русомиру предстоит преодолеть чудовищную пропасть между сознанием простого русского человека и русской государственностью.

Государственная машина, обеспечивающая мир и порядок на пространстве от Балтики до Тихого океана, чудовищно сложна, и обычный русский человек за последние века привык к тому, что пытаться вникать в её устройство, влиять на неё — дело даже не пустое, а вредное и крайне опасное — только хуже сделаешь, поскольку действовать можешь лишь наобум. А значит, лучше слушаться Жругра, не пытаясь что-то ему указывать. Но от бесконтрольности уицраор наглеет и разлагается. Выход — в отделении от Русомира нового идеала, русского Либератера, а таковой уже просматривается, Навна назвала его Светломиром. Его миссия — объединять вокруг себя тех, кто готов уже сейчас, ничего не боясь, пытаться переделать государство. Цели они не достигнут — Навне это очевидно, но зато будут выполнять то, ради чего Светломир Навне и нужен. Во-первых, держать власть в напряжении, подстёгивать к реформам угрозой революции, а во-вторых, своим примером показывать народу, как надо действовать и как не надо. На его успехах и ошибках будет учиться Русомир — вот в чём смысл.

Таким образом, у Светломира изначально и навеки то, чего не бывало ни у Русомира, ни у Дружемира, ни у Верхомира, а было лишь у Святогора, — огромный диссонанс между его целью и действительными результатами деятельности. Святогор тоже, пытаясь построить общеславянскую державу без помощи уицраора и без руководства со стороны демиурга и соборицы, на самом деле неосознанно прокладывал путь Русомиру, который потом сделал то, что возможно, — следуя указаниям Яросвета и Навны, объединил половину славян с помощью уицраора. И Светломир, стремясь осуществить свои фантазии, пробьёт путь Русомиру, который достигнет цель нескольку иную — реалистичную, намеченную Яросветом. Что всё это означает на деле, Навна уже довольно ясно представляет — глядя на столь ярко проявившего себя Либератера, ей нетрудно в общих чертах вообразить его русского двойника.

Светломир по самой своей сути связан с Яросветом (и с демиургами вообще, особенно с Аполлоном). Ведь последователь Светломира — человек, имеющий собственное мнение о том, какой должна стать Россия, и стремящийся её такой сделать. Тем он подобен самому демиургу. Но это же чудовищное бремя — ведь даже гению не дано в земной жизни обладать такой мудростью и, тем паче, таким кругозором, как демиург, — а за Светломиром идут отнюдь не одни гении. Чтобы вокруг него сложилось дееспособное сообщество, требуется радикальное упрощение задачи, подгонка её под человеческие возможности. Что достигается разными способами, но главный связан с отношением к прошлому — вот где Светломир с демиургом нимало не схож. Демиург выращивает будущее из прошлого, по возможности не ломая того, что уже есть. Но если Светломир станет требовать подобного мастерства от желающих идти за ним, то останется почти без последователей, а значит — не сможет выполнять свою роль. Поэтому он внушает своим адептам нечто попроще: главное — представлять желаемое будущее и твёрдо идти к нему; ну а хорошо знать прошлое, уметь опереться на него — второстепенно. Так считает сам Светломир и наиболее вдумчивые его сторонники, а у более ограниченных и нетерпеливых идея второстепенности прошлого запросто вырождается в полное его отрицание и очернение, и вот такое тёмное прошлое нередко противопоставляется светлому будущему, как абсолютное зло — абсолютному добру. Такие люди не могут иначе — чтобы устремиться в будущее, им непременно надо убедить себя, что в прошлом нет решительно ничего, за что следовало бы держаться. Сколь-нибудь многочисленными приверженцами Светломир способен обзавестись только ценой подобной вульгаризации своей идеи.


Светломир мечтателен, как сама Навна. Может даже показаться, что он способен и её перемечтать. Но тут сложно сравнивать — они же мечтают совершенно по-разному. Навна прозревает вероятное будущее, Светломир видит мираж; потому Навна действительно ведёт за собой народ, тогда как результаты деятельности Светломира оказываются неприятным сюрпризом для него самого. Вот в чём главнейшая разница, а не в том, чьи видения прекраснее. А отчего разница?

Соборная Душа мечтает вместе с народом. И с каждым отдельным человеком, и с Русомиром, и с его ипостасями, и с Дингрой, и со Жругром, — никого из виду не упускает, ко всем внимательна, всех старается вести к счастью, никого не бросить, — и потому её мысли о будущем прямо вытекают из существующей реальности; мечта Навны — просветлённая реальность, а не замена той чем-то вовсе новым. И, разумеется, Навна прислушивается к советам Яросвета. Так что Навне есть от чего оттолкнуться, чтобы взлететь высоко в будущее, увидеть его как преображённую современность, которая твёрдо стоит на прошлом. Русской богине яснее ясного, что до светлого будущего дойдём, не иначе как опираясь на прошлое. Да, при желании можно и без опоры на прошлое пойти в ту сторону, даже вприпрыжку побежать с песнями, — но дойти — нельзя; в первую же яму провалишься. Вот что очевидно Навне — и наглухо скрыто от Светломира, — он попросту утратит смысл жизни, осознав такую зависимость грядущего от прошлого. Ему невдомёк, что оторваться от прошлого — одно, а углубиться в будущее — совсем иное. Самому Светломиру ещё предстоит познакомиться с этой проблемой поближе, но его учитель Либератер уже набил из-за неё немало шишек. Когда он заменял христианство культом Верховного Существа, а традиционный календарь революционным, то это именно разрыв с прошлым, отнюдь не тождественный прорыву в будущее — упомянутые новшества вскоре исчезли, не нужны они будущему.

Самое же главное разногласие между Навной и Светломиром связано с восприятием всенародного дела. Да, оно сейчас корявое, насилием склёпанное, но без него держава рухнет. Надо его преображать — постепенно и осторожно, чтобы не обвалилось, погребя Россию под своими обломками. Навне это очевидно, Светломиру — нет; ему не понять, что прямо сейчас покончить с самодержавием — разрыв не только с прошлым, но и с будущим.


Светломир хочет заменить собой Русомира, постепенно перетянув к себе весь народ, и верит, что такое достижимо. Навна видит в будущем всенародного Русомира, Светломир — себя. Но он же, если приглядеться, столь же неискоренимо элитарен, как и дворянский идеал, только элитарность — иного рода. Вокруг миража может объединиться лишь наиболее революционно настроенное меньшинство. А большинство, если даже ненадолго увлечётся тем же, вскоре разберёт, к чему ведёт равнение на мираж, и отшатнётся обратно к Русомиру — подобно тому, как при виде якобинского террора и прочих ужасов революции французы отшатнулись от Либератера назад к Экзоплю.

Но Экзопль, многому научившись у Либератера (а также уяснив, в чём с него брать пример не следует), стал заметно менее простонароден, в государственных делах начал разбираться куда лучше — и теперь уицраор поневоле считается с ним намного больше прежнего. Вот в чём истинный смысл французской революции — в существенном сдвиге народного идеала от простонародности к всенародности. Да, сам Либератер не того чаял; но Аполлону и Белле он именно для этого нужен; и дальше будут его для того же использовать. То же будет со Светломиром. Пытаясь сплотить весь народ вокруг себя, он своим примером (положительным и отрицательным) будет способствовать превращению Русомира из простонародного идеала во всенародный. И по достижении этой цели Светломир станет лишним. Ведь необходимость в нём обусловлена именно простонародностью Русомира, иначе говоря — тем, что в народе считается нормой жить своими частными заботами и не лезть в политику даже во имя блага всего народа; вот из-за чего людям, радеющим за весь народ, требуется какой-то собственный идеал. Как только будет признано, что надо всем народом держать власть под контролем и всякий уважающий себя человек должен в этом участвовать, Светломир перестанет быть нужным, растворится обратно в Русомире.

Естественно, Яросвет с Навной очень озабочены тем, чтобы в России всё это происходило более гладко, чем во Франции, — во всяком случае, без гражданской войны и иностранной оккупации.


Но где взять людей, в которых Светломир для начала воплотится, покажет себя в земном мире? Судя по всему, тут более всего можно рассчитывать на лучшую часть тех, кто сейчас равняется на Верхомира.

Верхомир повторял судьбу Дружемира, вторая Жругретта — судьбу первой. Сходство с двенадцатым веком очевидно — для тех, кто помнит, разумеется, а уж Навна точно помнит. Чем благополучнее становилась жизнь дворянства, тем явственнее обозначался его раскол. Снова трещина горизонтальная — в нравственном смысле. Нижняя, тёмная часть дворянства, относительно глухая к голосу Навны и тем более Яросвета, желала просто наслаждаться своими привилегиями (и расширять их насколько возможно), забыв о том, что вообще-то они даны как плата за тяжкую службу государству и лишь ею оправданы. Тут стремление Жругретты к полному разрыву с Дингрой, к польскому варианту. Верхняя, ближайшая к Соборной Душе часть дворян желала использовать обретённую свободу для служения России уже не по приказу, а по своей воле. Для чего необходимо государственное мышление. У дворян оно давно имелось, но доселе обычно было, так сказать, служебным, — всякий должен мыслить государственно в той мере, в какой требовала занимаемая им должность, — а значит, как правило, в узких рамках. Выход за них выглядел подозрительно, и решались на такое немногие. А думать обо всей России положено государю и тем, кому он велит. Таково государственное мышление, упорядоченное и управляемое Жругром, — причём Навна тогда против такой его трактовки особо не возражала. А ныне, особенно благодаря вольности дворянства, весьма обычным делом становилось уже свободное государственное мышление, направляемое не волей Жругра, а мечтами Яросвета, Навны и Светломира.

Лучшие из дворян постепенно поднимаются выше своего идеала, пробивают установленный им потолок — и обращают взоры вверх. Прямо к стратегии Яросвета приобщиться способны немногие; Навна — намного понятнее; но больше всего сторонников собирает всё-таки Светломир. Все трое подсказывают, что петровское разделение народа отживает своё, пора воссоединять народ и передавать всю власть ему, — но путь к тому, предлагаемый Светломиром, выглядит наиболее простым и заманчивым.


Первоначально Светломир проявил себя в тайных обществах — таких как Союз спасения или Союз благоденствия. А 14 декабря 1825 года впервые открыто выступил против Жругра. Сама хаотичность действий декабристов отражает характер их идеала. В сущности, они сделали что могли — устроили демонстрацию протеста против самодержавия, принеся в жертву себя и других. Жругр легко их задавил, тем предотвратив бессмысленные потрясения похлеще Пугачёвщины.

Ленин потом про них скажет, что они страшно далеки от народа. Но Пугачёв, наоборот, страшно близок к простому народу, опутан его мечтами и иллюзиями, — и всё равно обречён. Не в том тут дело, кто близок к народу, а кто далёк, — дело в том, что никакой разумной альтернативы самодержавию просто не было.

Порядок, обеспечиваемый самодержавием, служил основой и для развития свободного государственного мышления. Без самодержавия не было бы и золотого века русской литературы. Ведь поэты и писатели (состоявшиеся и потенциальные), будучи людьми большей частью общественно активными, кинулись бы в политику и, не успев ещё ничего сочинить, утонули бы в ней, не будь такая возможность намертво перекрыта Жругром. Некоторые, впрочем, действительно утонули, но не все ведь.

И Пушкин чуть не утонул. Он в день восстания декабристов из-за дурных примет остался в Михайловском и только потому не очутился на Сенатской площади. А к чему он там? Его дело другое — думать. И прежде всего — над тем, как преодолеть раздвоение русского народа.

Самую суть этого раздвоения (а значит — и способы его преодоления) лучше всего искать там, где оно проявилось с наибольшей, чудовищной силой, — в Пугачёвщине.

#### Чудо в Белогорской крепости


Пушкин много лет изучал историю Пугачёвского восстания, задумывая книгу, главный герой которой — дворянин, увидевший в этом движении некую правду и потому участвующий в нём сознательно. Но такой никак не получался и в итоге расщепился на несколько персонажей. Один — Швабрин — действительно служит самозванцу, но из сугубо личных побуждений; точно так же он мог перейти на сторону, скажем, поляков или турок, никакой идейной смычки с пугачёвцами у него нет. Второй — Гринёв — волей судьбы связан с Пугачёвым взаимными личными симпатиями, но государём его никоим образом не признаёт. Оба бесконечно далеки от духа Пугачёвщины. Получается, замышлявшийся идейный дворянин-пугачёвец в ходе работы над повестью улетучился? Нет, всего лишь приобрёл такой вид, что его так просто не разглядишь. Но попробуем.


— Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают.

Глаза у Пугачева засверкали. «Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?»

— Швабрин виноватый, — отвечал я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться.

— Я проучу Швабрина, — сказал грозно Пугачев. — Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу.


Вешать Швабрина самозванец передумал, но оставил его у разбитого корыта, а Гринёв беспрепятственно увёз капитанскую дочку из пугачёвского царства, даже не скрывая намерения вернуться в ряды его врагов. А читатель остался перед загадкой: что это было? Зачем Пугачёв покарал своего верного слугу в угоду человеку из вражеского стана?

При самом поверхностном взгляде дело выглядит так. Гринёв надеялся самостоятельно освободить Машу, но угодил в плен и потому вынужден действовать уже иначе, через Пугачёва. Тот, услышав, что кто-то в его царстве смеет обижать сироту, приходит в ярость и решает восстановить справедливость.

Но если немного вдуматься, то всё предстаёт в ином свете.

Попробуем представить, как Гринёв (не переодевшийся даже, в офицерской форме) смог бы незамеченным добраться до Белогорской крепости (40 вёрст, зимой, постоянно рискуя нарваться на мятежников), проникнуть в неё, освободить Машу и вывезти её из пугачёвского царства. Невыполнимо. На деле единственный шанс для Гринёва состоял именно в том, чтобы использовать знакомство с самозванцем, попросить его о помощи. Что он и сделал — сознательно, хотя в окончательном варианте повести это затушёвано.

И с Пугачёвым не так просто. Всякого рода доносы поступали к «государю Петру Фёдоровичу» во множестве, поскольку безобразий в его царстве хватало, и он воспринял бы историю с сиротой как рутинное дело, сообщи о ней кто-либо другой. Но сообщил Гринёв. Именно поэтому Пугачёв принял дело так близко к сердцу. Он, несомненно, сразу смекнул, что Гринёв мог решиться на столь отчаянную затею только ради самого близкого человека. «Государь» увидел, что теперь судьба Гринёва в его руках даже в гораздо большей степени, чем то было при взятии Белогорской крепости. И счёл себя обязанным помочь. Но почему? Очевидно же, что заячий тулупчик — лишь зацепка для поиска ответа.

По сути, Гринёв приходит к Пугачёву и говорит: я против тебя воевал и дальше воевать буду, но ты спаси мою невесту, отобрав её у Швабрина, который тебе верно служит на ответственной должности. Такая просьба, на первый взгляд, выглядит как запредельная наглость. Ну ладно, Гринёв на неё решился от отчаяния: ему и Маше терять уже нечего. Но вот почему Пугачёв пошёл навстречу? Вроде за заячий тулупчик он давно уже расплатился по-царски, подарив Гринёву жизнь при взятии крепости. И всё ещё считает себя должником?

Дальше — больше. Уже в Белогорской крепости самозванец узнаёт, что Гринёв, ко всему прочему, ещё и водит его за нос:


Чего я опасался, то и случилось. Швабрин, услыша предложение Пугачева, вышел из себя. «Государь! — закричал он в исступлении. — Я виноват, я вам солгал; но и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа: она дочь Ивана Миронова, который казнен при взятии здешней крепости».

Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. «Это что еще?» — спросил он меня с недоумением.

— Швабрин сказал тебе правду, — отвечал я с твердостию.

— Ты мне этого не сказал, — заметил Пугачев, у коего лицо омрачилось.

— Сам ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!


Объяснение крайне слабое. У Пугачёва сейчас возникло сразу два вопроса к старому приятелю. Первый: почему ты меня обманул? Ответ Гринёва неубедителен — ведь он мог сказать Пугачёву о Машиных родителях без свидетелей, по пути в крепость, но и тогда смолчал. Но это ладно, куда страшнее второй вопрос: ну и в чём ты теперь можешь обвинять Швабрина перед его государём? Тут ответить вовсе нечего. Дочь казнённого «государева ослушника» — вне закона в пугачёвском царстве. Захватив её в добычу, Швабрин всего лишь сделал то, что открыто и безнаказанно творили многие пугачёвцы. Да и кто их накажет, если сам «государь» делал то же самое, подал пример? Выходит, никого из настоящих подданных «Петра Фёдоровича», имеющих право на его защиту, Швабрин не обидел, никаких законов его царства не нарушил. А значит, Гринёв пытается с помощью клеветы погубить верного государева слугу. Казалось бы, теперь его благородие пропал окончательно. Неужели и на сей раз его выручит магический заячий тулупчик? Конечно. Пугачёв без раздумий принимает гринёвское объяснение как якобы исчерпывающее, отмахивается им от выяснившихся неудобных фактов. Ясно, что он решил облагодетельствовать Гринёва, ни с чем не считаясь.

Но ради чего? Что любопытно, Пугачёв даже не пытается использовать сложившуюся ситуацию для того, чтобы привлечь-таки Гринёва к себе на службу. Вот в прошлый раз, после взятия крепости, пытался, а сейчас нет — хотя уж теперь-то случай вроде идеальный. Однако самозванцу не до таких мелочей. У него гораздо более важные соображения — но какие?


Для Навны тут загадки нет. Удивительный поступок Пугачёва прямо вытекал из логики связанного с ним жругрита, очутившегося в безвыходной ситуации.

«Улица моя тесна; воли мне мало», — с глазу на глаз признаётся Пугачёв Гринёву. Да она не только тесна, но и явно упирается в тупик, и свернуть некуда, и путь назад завален трупами. И мечется жругрит вместе с Пугачёвым в том же тупике, отчаянно ищет, за что зацепиться. Привлечь бы на свою сторону лучшую часть дворян — тех, которые ощущают свою связь с остальным русским народом. Ведь не они же спровоцировали восстание, и оно, по мнению жругрита, вовсе не против них направлено. Гринёв — именно из таких. Чем в корне отличен от Швабрина.


На другой день по утру я только что стал одеваться, как дверь отворилась и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. «Извините меня» — сказал он мне по-французски — «что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени».


По разумению Швабрина, Гринёв должен понять, что в Белогорской крепости, кроме них двоих, нет людей — ведь прочие по-французски не говорят и вообще не получили того воспитания, без которого, по мнению Швабрина, нельзя обрести человеческое лицо. Гринёв, однако, «прожив здесь ещё несколько времени», убедился в противоположном: и тут люди. Потому что для него везде люди. Для Швабрина граница европейски образованного общества есть граница человечества, для Гринёва — нет. Швабрин в числе тех, кто усугубляет раскол русского народа на два квазинарода, с перспективой появления двух вовсе чужих друг другу народов, а Гринёв — в числе тех, кто этот раскол преодолевает.

Сами они, конечно, таким масштабом не мыслят, просто живут каждый согласно своей натуре и воспитанию, зато Навне тут всё ясно. Швабрины тянут Жругретту от Дингры, пытаясь сделать отдельной кароссой, гринёвы толкают Жругретту обратно к Дингре. Швабрины превращают Верхомира из русского дворянского идеала в просто дворянский, к Русомиру никакого отношения не имеющий, гринёвы не дают Верхомиру забыть, что он — всего лишь ипостась Русомира. Будь все природные дворяне швабриными — довели бы Дингру и Русомира вовсе до белого каления, и те могли в самом деле убить Жругра, Жругретту и Верхомира, ввергнув Россию в чудовищную смуту. Будь они все гринёвыми — Пугачёвщине не бывать бы вовсе, за отсутствием достаточного для неё запаса ненависти низов к верхам.


И вот жругрит задумчиво разглядывает Гринёва, вторично попавшего в его когти. Вернее, на сей раз даже не попавшего, а пришедшего просить о помощи, за которую готов заплатить чем угодно — но только не тем, что жругриту нужно, то есть службой. Что с ним делать? Повесить? Ну, одним врагом меньше, невелик выигрыш. Нет, это не государственный подход к делу, не уицраорский. Исключительность ситуации наводит на мысль попробовать-таки найти с Гринёвым общий язык, попытаться его переубедить, превратить в идейного сторонника «Петра Фёдоровича». Но как? Показать ему своё царство таким, каким оно должно быть. На таком примере, который точно произведёт на Гринёва неизгладимое впечатление.

Так Пугачёв и поступил. Он рассудил Гринёва со Швабриным отнюдь не так, как это вообще принято в его царстве. И в царстве Екатерины, кстати, так тоже не принято. Можно представить, что некий пугачёвец явился к императрице, с её помощью вызволил свою невесту от какого-то вельможи и вернулся к самозванцу?

Для сравнения вспомним, что в концовке повести уже Маша спасает Гринёва, причём, на первый взгляд, примерно таким же способом, каким он сам её вызволил. Но там всё ясно. Задача Маши сводится к тому, чтобы добраться до императрицы и суметь объяснить ей истинный смысл путешествия Гринёва в пугачёвское царство. А дальнейшие действия Екатерины понятны. Итак, за Гринёва просит дочь казнённого пугачёвцами офицера — то есть свой человек, надо внимательно её выслушать и по возможности помочь. И Гринёв, после прояснения единственного компрометирующего его эпизода, тоже предстаёт честно исполнявшим свой долг офицером. Так что оба для царицы — свои, и она им помогает как своим. Никакой загадки. Так поступает Екатерина, так обычно поступает и Пугачёв, именно потому вокруг них множество желающих быть для них своими.

Но в Белогорской крепости самозванец сделал исключение из правила, начисто отмёл деление на своих и чужих. Пренебрёг тем, что Швабрин — свой, Маша — дочь государева врага, а Гринёв — и сам враг. Всё это отбрасывается как несущественное, и остаётся только суть дела в чистом виде: Швабрин, злоупотребляя служебным положением, принуждает девушку выйти за него. И тогда решение очевидно: Машу освободить, Швабрина наказать. Тут «Пётр Фёдорович» предстаёт в роли идеального государя. Вот смотри, ваше благородие, разве у Екатерины такое возможно? А у меня — да. Потому что тут царство правды. А теперь забирай свою невесту и езжай куда хочешь, никакого признания меня государем я от тебя не требую, тем более — никакой службы, ни к чему тебя не принуждаю… разве что после этого сам поймёшь, чьё царство — истинное, сам искренне признаешь меня истинным государём.

Да, самозванец вполне мог надеяться на то, что потрясённый его благодеянием Гринёв увидит в нём настоящего царя. Если не тут же, так позже, когда покинет пугачёвское царство и тем самым окончательно убедится, что «государь» действительно спас его невесту, ничего взамен не требуя. Пугачёв же видел, что Гринёв — человек хороший и к простому народу относящийся без презрения, а потому авось теперь перейдёт на сторону «крестьянского царя», а там, глядишь, за ним и другие подобные дворяне. Едва ли Пугачёв знал дворянскую психологию столь глубоко, чтобы понимать полнейшую тщетность таких упований.


Вот он, третий персонаж, о котором упоминалось в начале главы, — дворянин, идейно связанный с Пугачёвщиной. Это тот же Гринёв, но не каков он на деле, а каким Пугачёв хотел его сделать, ненадолго войдя ради этого в роль идеального государя.

Этот третий персонаж так и остался миражом потому, что идеальное царство «Петра Фёдоровича» — тоже мираж. Оно на миг стало для Гринёва реальностью благодаря чудесному стечению обстоятельств, завязанных вокруг заячьего тулупа. Когда-то, ещё в том царстве, где властвуют дворяне, проезжий офицер отблагодарил выручившего его незнакомого бродягу тулупчиком — хотя делать это был вовсе не обязан, на что столь эмоционально указывал Савельич. И потому именно этому офицеру «государь Пётр Фёдорович» показал своё царство таким, каким оно должно быть. Тулупчик послужил пропуском, провёл Гринёва сквозь реальное пугачёвское царство, мимо виселицы, в идеальное.

На заячьем тулупчике, как на ковре-самолёте, главные герои повести влетели прямо в рай, в то самое жившее в мечтах народа идеальное царство правды. И события далее развивались поистине по райской логике: каждый получил своё по справедливости, без всякого учёта того, близок он к власти или нет.


Эта вспышка райского света озарила путь, который впотьмах нащупывала Навна. «Капитанская дочка» — книга о глубочайшем расколе русского народа и ещё более глубоком его единстве. Пропасть между дворянами и простым народом чудовищна — но преодолима для тех, кто знает, что уничтожить её совершенно необходимо.

#### Народ и простонарод


Дойдя до последней страницы «Капитанской дочки», один вдумчивый читатель сказал себе:

— Не докатились бы до Пугачёвщины, будь среди начальства поменьше мерзавцев. Надо их искоренять, не доводя дело до таких потрясений.

И чуть не до утра размышлял, как именно таких мерзавцев искоренить, — но материя столь неподъёмная, что только уснуть не даёт, а всё равно ничего дельного не придумаешь. Когда всё-таки провалился в сон — увидел Навну. Она подсказала:

— Мерзавцы среди начальства переведутся, лишь когда их и в народе не будет. Сам народ должен стать лучше, для чего надо исправлять народный идеал — вот достойное дело для таких людей, как ты.

И показала ему Русомира. Спящий его узнал — когда-то стремился именно к такому идеалу и даже весьма к нему приблизился. Но теперь оценивает его критически:

— Он учит каждого хорошо вести себя в частной жизни, а в делах государства и общества участвовать разве что по приказу. Это же неправильно.

— Русомир и сам знает, что неправильно.

Спящий задумчиво озирает Русомира, пытаясь разрешить противоречие между его словами и истинными чувствами. Навна разъясняет:

— Русомир — идеал всенародный по сути своей, но сейчас в силу обстоятельств оказавшийся простонародным — от чего очень страдает. Он запрещает тебе вылезать за рамки частной жизни потому, что вне её не ориентируется, а значит — не может указать тебе, как там действовать с пользой. Боится, что ты или наломаешь дров, или шею себе свернёшь, а скорее — то и другое сразу. Он отказывается быть твоим поводырём в том тёмном для него мире — вдумайся, что это значит. Сам отказывается — за неумением, но будет рад, если ты сможешь там действовать без оглядки на него.

— Но если он наш идеал, то как может радоваться, когда с ним перестают считаться?

— А сравни его вон с тем истуканом — поймёшь.

Спящий подошёл к истукану, осмотрел с разных сторон, послушал его речи и озадачился:

— Издалека глянуть — будто второй Русомир, а вблизи — воистину идол, глазищи бессмысленные и самодовольные. И вроде бы они с Русомиром одинаково убеждают сосредоточиться на частной жизни. Но Русомир обосновывает это тем, что вне её — тьма, заблудишься и сгинешь, поэтому там обычному человеку делать нечего — но только поэтому. А идол вещает, что частная жизнь — всё, а кроме неё нет ничего, заслуживающего внимания человека.

— Это идол Лжерусомир — Лжер. Русомир простонароден лишь потому, что чувствует свою неготовность стать всенародным идеалом. Лжер — абсолютно простонароден и абсолютно самодоволен. Он в принципе не признаёт иной жизни, кроме частной. Вокруг Русомира — русский народ, вокруг Лжера — простонарод, толпа одиночек. Они вовсе не желают ничего знать за пределами частной жизни каждого из них — а потому они все чужие друг для друга. Лжер учит народ сваливать всю заботу о стране на начальство, а начальство он же учит думать только о себе. Те, что вокруг Русомира, — свои друг для друга, они рады бы друг другу всегда помогать, хотя часто этого не делают, поскольку не могут. А эти даже и не хотят. Разница, если вдуматься, огромная. Русомиру нужны люди, которые лучше него, Лжеру — нет. Ты для Русомира — подозрительный (мало ли куда тебя занесёт), но вообще-то свой. А для Лжера — абсолютно чужой, шибко умный.

Спящий, осмысляя это, смотрит, как многие — кто бегом, кто ползком, кто радостно, кто уныло, — по грязной истоптанной дороге направляются от Лжера в чёрную пасть пещеры хаоссы. Навна пояснила:

— Если человек замкнут в частной жизни, без всяких возвышенных устремлений, то немудрено, если начнёт гнить. Вот ты что стал бы делать, каким-то образом оказавшись поклонником Лжера?

— Это страшно представить… пожалуй, запью и во всякое прочее непотребство ударюсь — энергию же надо как-то тратить.

— То есть скатишься из просто бессмысленной жизни в жизнь вредную для общества. От Лжера сползёшь в пещеру хаоссы. Многие так и делают.

Спящий прошёл в пещеру. Ну и рожи там… пьянь и кто попало, вплоть до конченых бандитов. Вернулся к Лжеру, окинул взглядом ещё раз и заключил:

— Теперь я вижу, что Русомир намного лучше его. Лучше уже тем, что сознаёт своё несовершенство.

— Верно. Лжер — сам себе идеал. Идеал Русомира — Земомир, вот он, это всенародный идеал. Русомир хочет стать таким. Но это путь вверх, очень трудный, и на нём много преград. Хочешь помочь — присоединяйся к людям, расчищающим этот путь для Русомира, помогающим ему двигаться быстрее. Так Русомир будет расти — и вон тот мост рухнет.

Спящий видит между Русомиром и Лжером широкий мост, причём со стороны Русомира он заметно выше, так что люди по нему не столько идут, сколько катятся к Лжеру. Навна пояснила:

— Русомир выше Лжера — в нравственном смысле, — потому мост и перекошен. Правда, пока стоит прочно. Но Русомир будет расти, восходить всё выше, и тогда его край Лжерского моста поднимется настолько, что мост вздыбится, переломится и рухнет. И прекратят люди скатываться к Лжеру и хаоссе.

— Получается, Лжер притягателен, пока способен прикидываться Русомиром?

— Да. Для Лжера утратить сходство с Русомиром — смерть. Пока они оба похожи своей простонародностью, скатывание от Русомира к Лжеру происходит зачастую исподволь, оно не так уж очевидно и не вызывает у людей резкого отвращения. Ну просто человек не вылазил за рамки частной жизни потому, что не мог, а теперь уже и не хочет вовсе, — разве такой переход бросается в глаза? А когда Русомир станет действительно всенародным русским идеалом, то этот истукан, любую всенародность яростно отрицающий, будет смотреться уже каким-то откровенно чужим, нерусским; уход к такому — явное выпадение из русского общества. Кто из мало-мальски уважающих себя людей тогда покатится к Лжеру? А лишившись почитателей, он обветшает и рассыплется.

Спящий размышляет. Больше всего он хочет, подобно Добрыне Никитичу, прямо вломиться в пещеру хаоссы, разорить норы змеиные, выпустить полоны русские. Навна его очень понимает, поскольку сама о том же мечтает, однако сознаёт невозможность действовать столь прямолинейно:

— В пещере ты ничего не сделаешь — убьют сразу. Встать поперёк Лжерского моста тоже не можешь — сомнут в лепёшку и через неё покатятся дальше. А вот расчищать Русомиру путь в гору можешь. К примеру, Пушкин даже в одиночку там много препятствий убрал — так бери пример с него.

— Тогда мой идеал — Земомир?

— Не совсем так. Если лучшие люди слишком сдвинутся к Земомиру, то потеряют связь с Русомиром; они только сами будут совершенствоваться, а не подтягивать за собой весь народ… разве так правильно?

— Нет, от народа нельзя отрываться.

— А значит, твой идеал — Русомир, который будет. Всенародный Русомир, постепенно вырастающий из нынешнего простонародного. Запомни раз и навсегда, что Русомиру не поклоняться надо, а помогать становиться лучше.

— Но равняться на Русомира, который ещё только будет… очень уж мудрёно. А вот это кто? — спящий указал на ещё один идеал, расположившийся между Русомиром и Земомиром.

— Светломир. Можно и на него равняться, если тебе не разглядеть Русомира, который будет. Но со Светломиром надо очень осторожно.

— Почему?

— В другой раз объясню. А теперь просыпайся. Надеюсь, что-то из этого запомнишь и осмыслишь… а я ещё вернусь.

#### Две грани всенародности


Усилия Навны по перевоспитанию Жругра не пропали даром — он сумел второй раз кардинально изменить свою стратегию. Это необычно — ведь уицраор всем нутром прирастает к тем условиям, в которых появился на свет, и если они ушли в прошлое, то он, как правило, теряется в новой ситуации и гибнет, что означает ломку государственной машины и смуту. Однако романовский Жругр преодолел такой опаснейший рубеж при Петре I, и теперь повторно — при Александре II. Как ни привязан он к дворянству, а запустил реформы, подстегнувшие развитие промышленности, которое неизбежно задвигает служилое сословие в тень. Теперь Россия на глазах покрывается сетью железных дорог, растут заводы и шахты, — складывается материальная основа всенародного дела. Государство ещё остаётся более-менее дворянским — и по характеру, и по составу правящего слоя. Да и реформы поэтому проводятся так, чтобы поменьше задеть дворян, — достаточно напомнить, что крестьяне получили волю, но не землю, без которой и сама воля под большим вопросом; тут Жругр, как обычно, побоялся обидеть Жругретту, тогда как с Дингрой церемонится гораздо меньше. Однако в дальней перспективе дворянство уже обречено.

Верхомир понемногу угасает, делаясь всё прозрачнее, и сквозь него Русомир со Жругром всё отчётливее видят друг друга. Через какое-то время они окажутся лицом к лицу. Власть перетечёт к людям, родившимся в обычных семьях и получившим обычное воспитание, а не какое-то особое, изначально на государственную службу нацеленное. А в таком случае этому обычному воспитанию противопоказано оставаться чуждым политике. Хотя бы общее представление о государственных делах должно складываться с детства вообще у всех, а уж в более зрелом возрасте выяснится, кто в самом деле такими делами займётся и в каком качестве, а кто будет просто работать.

Словом, Русомир намеревается вновь стать всенародным идеалом. Но есть внешняя всенародность — и есть внутренняя.

Превратиться во всенародный идеал наружно Русомир при большом желании может и сейчас — достаточно избавиться от дворянской власти и самого дворянства, что вполне достижимо. Управлять страной будут люди, выросшие в обычных семьях, а значит — равняющиеся на Русомира, и тогда он, с внешней стороны, — всенародный идеал. Но это приведёт к развалу страны, если он не станет всенародным также и внутренне.

А таким он станет лишь тогда, когда равняющиеся на него люди действительно обретут способность адекватно руководить страной. Однако растить людей, способных к управлению, Русомиру гораздо труднее, чем Верхомиру. Тот говорит каждому дворянину с детства: ты должен знать государственные дела, потому что будешь всю жизнь ими заниматься, от этого зависит будущее — твоё и твоих детей, и ведь твои предки то же делали, так что не посрами их. А Русомир чем убедит каждого человека, что тот должен смыслить в политике? Сейчас — точно ничем. А в более благоприятной обстановке?

— Представь, — говорит Русомиру Навна, — что в России уже республика и каждый может занять любую должность, если того достоин. Сможешь ты хотя бы тогда убедить людей, что им надо разбираться в государственных делах?

— Я тогда стану говорить каждому примерно так: «Возможно, ты будешь участвовать в управлении страной, а потому обязан с детства понимать, что там к чему». На кого-то подействует, но отнюдь не на всех. Всё-таки «возможно, будешь» — далеко не то же, что «точно будешь». И на пример отца или деда не сослаться — у большинства же предки к власти отношения не имели; а это очень важно.

— Значит, ты даже и тогда не сможешь в этом смысле быть столь же убедителен, как Верхомир.

— Конечно. Мне же придётся призывать всех тратить время и силы на изучение того, что в жизни мало кому пригодится. Я тут, по сравнению с Верхомиром, в самом проигрышном положении.

— Но если власть выборная, то люди должны разбираться в политике уже для того, чтобы выбирать власть разумно и приглядывать за ней.

— Конечно… если исходить из общего блага. Но каждому отдельно взятому человеку какая польза от того, что разумно голосует, — много ли значит один голос? Всё равно получается, что большинство вникать в политику не будет, — поскольку пустая трата времени.

— Но не смысля в политике, будут выбирать болтунов и жуликов.

— Пожалуй, так… а что же делать?

— Ты ведь признаёшь, что надо уважать труд — свой и чужой, и что место каждого в обществе должно зависеть от того, насколько его труд полезен для всех?

— Конечно, признаю.

— И понимаешь, что каждый будет иметь то, что заслужил своим трудом, лишь если в стране хорошая власть?

— Понимаю. При плохой власти как ни трудись, а будешь нищим.

— Так вот, каждый должен разбираться в политике для того, чтобы любой в стране был счастлив настолько, насколько заслужил это своим трудом.

Русомир обескуражен, ему приходится глядеть на уважение к труду с непривычной стороны. Если рассуждать как принято, то каждому следует сосредоточиться на том, чем сам занят, быть мастером своего дела, а не тратить время, вникая в работу других. А то, о чём толкует Навна, — вроде как и правильно… но насколько же трудно!

— Всё-таки власть должна как-то сама обеспечивать справедливость, — отвечает он наконец. — Трудящемуся человеку некогда углубляться в политику… да я даже не спорю, что это вообще-то нужно, но непосильно же.

— Власть должна сама дать народу землю и волю, а ты как бы ни при чём?

— Ну вроде того.

Навна глядит на него и вспоминает свои собственные древние иллюзии насчёт Жругра-Жарогора. Сколько ей тогда Яросвет твердил, что Жругр Жарогором быть не может, — не верила. И Русомир сейчас в подобном положении. Он хочет, чтобы каждый жил так, так заслуживает по своему труду, — но не может понять, что такое возможно, лишь если трудящиеся действительно контролируют власть, для чего должны разбираться в политике. Русомир воображает, что возможна власть, которая сама собой, в силу своей природы, обеспечит справедливость, не будет нуждаться в таком контроле. Дворянскую власть заменить народной — и это само по себе решит все проблемы. В переводе на язык метафизики это означает, что Русомир уповает на преображение Жругра, превращение его в некое подобие Жарогора, этакого удивительно умного и доброго уицраора, без присмотра верно служащего России. Поскольку нынешний Жругр преобразиться явно не способен, то естественно возникает мысль о его замене… а вот это уже очень опасно.

И ведь они обсуждали предполагаемую будущую ситуацию, которая гораздо лучше нынешней. А в современности где выборная власть, где равные для всех возможности занять любую должность?

И всё-таки Русомир потихоньку становится другим — отчасти под влиянием новых реалий, отчасти благодаря своей учительнице.

#### Война за историю


У Верхомира и Светломира восприятие русской истории очень разное.

У Верхомира оно обозначено Татищевым, Ломоносовым, Карамзиным, Соловьёвым — и в целом адекватно. Основной изъян — неясность будущего; предполагается, что замена самодержавия более совершенной формой правления — вопрос неуместный или, во всяком случае, не особо актуальный. У Светломира наоборот: он смотрит сначала в светлое будущее и уже отталкиваясь от него оценивает историю. Фактически его взор охватывает лишь последние века, самодержавные, более дальняя история сильно заслонена ими, так что на деле общая оценка русской истории вытекает из оценки самодержавия. И тут зацикленный на будущем, лишённый опоры на прошлое Светломир попадает в ловушку. Его логика: наша цель — покончить с самодержавием, для чего надо его разоблачать и развенчивать, упирая на его грехи и отрицая принесённую им пользу, — а следовательно, прежняя русская история, связанная с самодержавием, — грязь.

Тут Светломир безнадёжно расходится с Навной. Ведь она судит о ходе русской истории, прежде всего, по состоянию Дингры. Если та чувствует себя всё лучше — значит, мы на верном пути. А сейчас Дингра в несравненно лучшем положении, нежели века 4 назад, и даже в существенно лучшем, чем век назад. Русский народ в безопасности — именно благодаря самодержавию. И все, кто слышат свою Соборную Душу, усваивают эту её убеждённость. Конечно, кто как может. Кто-то — усваивает лишь отчасти, а у кого-то уважение к власти превращается в раболепство перед ней. Но это неизбежные издержки соборности — ясно, что уяснить мнение Соборной Души в чистом виде дано не всякому.


Верхомир со Светломиром в этом споре друг другу всё равно не уступят, но вопрос в том, кто из них сможет передать свою точку зрения Русомиру, чьё мнение о прошлом пока весьма смутно.

Верхомир весьма добросовестно просвещает Русомира насчёт прошлого, но не может его по-настоящему увлечь каким-то впечатляющим видением будущего. А Светломир как раз жаждет увлечь — но на деле, если глянуть поглубже, только отвращает. Тут выявляется жуткий разлад между Навной и Светломиром.

Навна стремится как можно яснее показать Русомиру Жругра, а вернее — всю династию Жругров, — и самого Жарогора. Русомир должен увидеть, более того — ощутить, полёт Навны на Жругре; Русомир ведь и сам с нею летит — так пусть летит осознанно.

За предыдущие столетия русский народ сделал великое дело — обеспечил себе относительную безопасность, условия для мирного труда. И это — наглядное доказательство способности русского народа творить свою историю. Беда в том, что Русомир слишком зависим от Жругра и Верхомира, слишком многое делает по их указке, без должного понимания, а потому слабо сознаёт величие совершённого и свою роль в истории. Но ведь от такого понимания напрямую зависит его вера в свои силы. В сущности, сейчас он должен сделать следующий шаг в будущее; это не слишком страшно, если позади — уже ряд таких шагов. Но если их запамятовал, то предстоящий шаг представляется первым — и потому страшным; пожалуй, страшным настолько, что лучше его и не делать вовсе.

Вот чего Навна требует от историков, равно как и от писателей, пишущих об истории, — понятно, красиво и правдиво показать русскому народу его предыдущие достижения — и тем вдохновить на следующие шаги к совершенству.


Светломир советует Льву Толстому создать роман о декабристах — иначе говоря, о становлении самого Светломира. А Навна подправляет:

— Лев Николаевич, ты на гораздо большее способен. Декабристы выросли из Отечественной войны — о ней надо рассказать. Ведь она — пример того, как русский народ может что-то делать всенародно — и притом вполне успешно. Тогда — Наполеона прогнать, а в будущем — обустраивать Россию мирным трудом. Отечественная война гораздо важнее декабристов, лучше о ней напиши — именно как о всенародном деле.

Светломир гнёт своё:

— Народ — это простой народ; ты напиши о людях, пострадавших за народное счастье!

А Навна:

— Народ — это весь народ, включая дворян. Напиши о том, как мы защитили свою главную свободу — от внешнего врага.

— Это не главная свобода! — кипятится Светломир.

— Главная. Это основа для всех прочих свобод. Не будет её — ничего не будет.

На помощь растерявшемуся, не вполне уверенному в своей правоте Светломиру спешит не знающая никаких сомнений хаосса:

— Какое ещё всенародное дело, какой вообще народ? Есть баре и есть мужики, общего между ними — ни-че-го! Никакой Отечественной войны не было, та война ничем не отличалась от любой другой, не заслуживает она внимания. Пиши про декабристов!

Толстой, однако, послушал свою Соборную Душу и создал «Войну и мир».


Зато Салтыков-Щедрин — куда более последовательный сторонник Светломира, намного легче подпадающий под влияние хаоссы. Он взялся за «Историю одного города». Светломир подсказывает:

— У тебя получается как бы второе издание "Помпадуров и помпадурш", а к чему повторяться? Надо бы расширить замысел — в глубь веков. Приплети сюда всю русскую историю от самого Рюрика — потрясающе получится!

А Навна отговаривает:

— Михаил Евграфович, ты же в истории, да ещё столь отдалённой, ничего не смыслишь; не трогай её, не срамись, лучше пиши о том, в чём сведущ.

А хаосса подзадоривает писателя:

— Да там и не надо ни в чём смыслить! Русская история — сплошная грязь. Просто побольше всякой мерзости наляпай — и сойдёт. Прославишься такой книгой навек!

— Опозоришься навек, — поправляет Навна.

Всё-таки Щедрин послушался Светломира и хаоссу, сочинил пасквиль на русский народ — не на какие-то его отдельные недостатки, а на народ как таковой. Общую картину можно обрисовать одной фразой: начальство — бандиты, простой народ — быдло, так на Руси всегда было и, несомненно, всегда и будет… ну разве что нас переделать в совсем другой народ.

Как декабристы, со всеми их благими намерениями, в случае успеха лишь выпустили бы на волю хаоссу, так и Щедрин, чего бы он ни хотел в действительности, этой книгой очень помог хаоссе терзать нашу историю. Опус про Глупов весьма способствовал размножению таких врагов самодержавия, которые на деле были отрицателями всей русской истории и — что иной не сразу заметит — будущности русского народа.

Подобные отрицатели не желали знать о том, благодаря чему Россия существует на свете, почему она так велика, откуда в ней города, дороги, вообще цивилизация, возможность жить мирно. Их не интересовало, почему они сыты, одеты, знают грамоту и даже имеют условия для занятий сочинительством. Всё хорошее в России, по их логике, как бы само появилось — ну не бандиты же, быдлом правящие, это создали, а больше «в нашем Глупове» никого и нет. Отрицатели неспособны уразуметь, что приличные люди с благодарностью принимают от предков то, что те дали, — и продолжают их дело, а не ноют и не поливают предков грязью за то, что те не принесли им на блюдечке с голубой каёмочкой вообще всё. Отрицатели похожи на генералов из сказки того же Салтыкова-Щедрина, полагавших, что «булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают». Вернее, далеко тех генералов превзошли в невежестве, поскольку считали саму собой выросшей целую цивилизацию, а не какие-то там булки. А не зная истории, подобные мыслители, разумеется, не понимали настоящего и уж тем более не могли предложить чего-либо разумного для будущего.

— Ты этих не слушай, — предостерегала Русомира Навна. — Они к тебе подлизываются — мол, они «за народ против начальства», но вдумайся, кто ты для них. Ведь если русская власть столь отвратительна и разрушительна, если от неё один вред, то ты — полнейший идиот, раз её веками тащишь её на себе. Вот за кого они тебя держат, если копнуть их писанину глубже. Отрицая русскую государственность, они отрицают и русский народ, как бы ни прикидывались его друзьями. Мы создали великую Россию — а эти твердят, что мы дурью маялись тысячу лет. Для них русский народ — не более чем биомасса, из которой надо сляпать нечто вовсе новое, а нас выбросить на свалку — и меня, и тебя. Они работают на хаоссу. Помогают ей тащить тебя в её пещеру, чтобы поднять новую Пугачёвщину и уничтожить Россию. Сами они по ограниченности своей могут не ведать, что творят, но ты же умнее их. Ты, в отличие от них, знаешь, что булки не в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают, ты знаешь жизнь с её фундамента, а потому у тебя есть основа и для полного её понимания. Вот и пойми: ты уже многое сделал, тебе есть чем гордиться, — и потому ещё больше сделаешь. А эти отнимают твоё прошлое, изображают тебя прирождённым рабом — а у такого разве может быть какое-то достойное будущее?

И Русомир к ней прислушивается. Есть у них с Навной нечто общее, защищающее их сознание от демагогии отрицателей. Метафизически это нечто воплощается в Дингре, которую только Жругр может защитить от хаоссы. А в человеческом мире — в любой семье. И Навна, и Русомир слишком хорошо знают, что бывает, когда идеалисты или властолюбцы «во имя освобождения народа» свергают власть, а заменить её лучшей не могут. Навна и Русомир очень боятся междоусобной войны, Светломир — не боится; это придавливает его к хаоссе и отгораживает от Навны и Русомира.

При всей нелюбви Русомира ко всякого рода начальству он понимал, что простое уничтожение начальства означает развал всего и вся. Так что звать Русомира к топору было достаточно сложно — крестьянский здравый смысл этому препятствовал. Учиться Русомиру не всегда хотелось, но он хотя бы понимал, что вообще-то это нужно, что его проблемы решаются головой, а не топором. Но настоящего понимания русской истории у него всё-таки нет. За то время, пока Навна занималась более всего Верхомиром, Русомир слишком сдвинулся от неё к не думающей ни о прошлом, ни о будущем Дингре — и это очень мешает.


#### Мерцающее будущее


Навна идёт дальше, в двух мирах одновременно. В мире памяти повторяет тот путь по лесу — то прямо на первую гору целится, то, потеряв её из виду, сверяет путь по солнцу. И вправо поглядывает — не показалась ли вторая гора. А в реальном мире движется к первому из указанных Яросветом ориентиров, но всё чаще смотрит в сторону — вроде как уже второй прорисовывается. Потому что с Русомиром можно говорить о всенародном деле весьма конкретно. А значит — Навне пора повнимательнее изучить будущее планеты, каким оно видится демиургам, — теперь есть кому о нём рассказывать. Обычное для Соборной Души явление: если потребовалось научить народный идеал тому, в чём сама пока не особо разбирается,— значит, самой надо сначала учиться.


И вот она с помощью Яросвета путешествует по будущему планеты, каким его представляют демиурги (прежде всего — Аполлон, поскольку руководимая им цивилизация подошла к такому будущему гораздо ближе других).

Конечно, автомобили и самолёты, электрическое освещение и кино Навну очень впечатляют. Однако ей ясно, что всё это легко может быть заслонено, а то и вовсе уничтожено, с помощью иных плодов технического прогресса — таких как новые виды оружия или горы всяческих отходов. Так что не техника привлекает основное внимание Навны в том будущем, а мирное постоянное всенародное дело — оно здесь в любой стране. Вот главная и обязательная черта грядущего в представлении демиургов. Здесь каждый народ сам определяет свой путь развития — и движение в этом направлении есть всенародное дело. Организовано оно может быть по-разному, но в любом случае предполагает наличие ясного представления о том, какой следует быть стране в идеале, и вытекающего из него плана развития. И место каждого человека в обществе зависит от его вклада во всенародное дело. Нюансы возможны самые разные, особенно из-за того, что в одной стране может проживать много разных народов, но в самом общем виде именно так. Каждый человек свободно и сознательно трудится на общее благо и в том находит своё счастье.

— Так и должно быть, — одобряет Навна. — Ясно видим идеальную Русь и движемся к ней. Да, Русомиру для этого следует многому научиться, но ничего, справимся… а вот как Жругр к такому приспособится?

— Или приспособится — или его надо менять.

— Нет, только не это. Значит, приспособится. Он за свою жизнь уже дважды круто менялся, изменится и в третий раз. Это очень понятливый Жругр, и он будет жить вечно, сколько мне можно моих Жругров хоронить, жалко же их.

Мнение Яросвета на этот счёт было не вполне определённым. С одной стороны, замена уицраора — всегда ломка государства, что без серьёзных потрясений невозможно, да и нового Жругра воспитывать тоже непросто. И притом Навна столь упрямо искала средство бессмертия для Жругра, что под её влиянием и сам Яросвет уже отчасти начал допускать для уицраора возможность жить вечно или хотя бы много веков. А с другой стороны, закостеневший уицраор способен столь настойчиво отвергать даже самые очевидные требования жизни, что никакого терпения не хватит, возникает сильнейшее желание всё-таки его прикончить и заменить молодым. Впрочем, сейчас актуален вопрос не о том, возможно ли вообще бессмертие уицраора, а в том, сможет ли этот Жругр преобразиться в третий раз. Вот возможность этого Яросвет точно не отрицает и сделает всё для её реализации.

Он кратко изложил свой план:

— Будет конституционная монархия, с парламентом, которая потом превратится в республику. В таких условиях, при свободе слова, всем народом учимся адекватно мыслить о будущем Руси, проверяя идеи делом — от малого к большому. И так вырабатываем идеологию русского всенародного дела. В итоге сторонники такой идеологии путём выборов прочно берут власть в свои руки и Россия начинает целенаправленно двигаться к выбранной цели.

Сколько же надо потрудиться над твердолобым уицраором, чтобы из столпа самодержавия превратить его в организатора сознательного всенародного дела! Мысль эта вогнала Навну в трепет. Но ненадолго. Признать заведомо смертным и этого Жругра было выше её сил. Значит, надо его перевоспитывать — хоть возможно это, хоть нет.


Мир времени заметно изменился. Где-то далеко впереди сияет образ будущей Земли — такой, какой она сама, по мнению демиургов, хочет стать. Лететь к этому светлому будущему, а не петлять вместе с нынешней Землёй, — то же, что прямо лесом выйти туда, куда незнающие будут долго добираться проторенными, но такими длинными и кривыми тропами. Выигрыш огромный… если тот образ будущего правилен, если Земля действительно желает и может стать такой. А если нет? Очень уж неясно видится та будущая Земля — мерцает, а то и вовсе мечется туда-сюда. Может, унесёмся невесть куда, а наша планета — вовсе в другую сторону, и что дальше?

А если даже демиурги определили будущее Земли верно, то сумеет ли Навна направить Жругра именно туда? До сих пор считалось само собой разумеющимся, что любому уицраору положено исходить из существующей обстановки, при большой необходимости — осторожно заглядывать в недалёкое будущее. Умеет хотя бы это — и отлично, а то слишком уж уицраоры склонны проваливаться в прошлое. Так что лететь на Жругре к Земле будущего страшновато, мало ли куда завезёт. Но придётся.


#### Красный жругрит


Как уже упоминалось, подстегнувшие развитие страны реформы Жругр проводил, недостаточно считаясь с Дингрой и Русомиром. А между тем они вследствие тех самых реформ за несколько десятилетий обзавелись кулаком в виде рабочего класса. Рабочие уже в силу условий своего труда гораздо организованнее крестьян, так что и против власти в случае чего выступят гораздо более сплочённо. Кулак этот всё увесистее и всё ближе к носу Жругра. Чему Яросвет с Навной очень рады — уицраора определённо надо подгонять, сам он к новым преобразованиям не склонен.

Будь Русомир внутренне уже достаточно всенароден, дело пошло бы относительно легко: рабочие просвещаются, организуются, к ним подтягиваются крестьяне — и весь трудовой народ превращается в такую силу, что Жругр волей-неволей отдаст землю крестьянам, а рабочим обеспечит гораздо лучшие условия труда. Получается мирная революция, переустройство страны на гораздо более справедливых принципах. Но сколько ни мечтает о том Навна, сколько ни старается ускорить воспитание Русомира, а понимает, что до истинной всенародности тому ещё далеко, отчего сейчас сложно с умом использовать тот кулак. Впрочем, на Западе есть готовая инструкция по его применению — марксизм; подойдёт ли она?

В Россию марксистское учение попало, естественно, с помощью последователей Светломира. Правда, ему самому не по душе марксистский постулат о том, что царство справедливости создаст пролетариат. У Светломира ощущение, что такая теория подрезает ему крылья. По его убеждению, к счастью человечество поведут люди, объединённые высшей идеей, — а пролетариат, как ни крути, общность на основе вполне материальных интересов. Отчего гипотетическая диктатура пролетариата подозрительно напоминает Светломиру диктатуру дворянскую, то бишь ненавистное ему самодержавие. Но с другой стороны, Светломир извёлся без настоящего дела и хватается за любую теорию, которую вроде можно использовать для революции. Раньше он более всего проявлял себя в деятельности народников — но не находит поддержки в народе и перспективы тут не видно. Наиболее мыслящие его сторонники принялись искать иные пути. Один из них, Георгий Плеханов, взялся изучать и применять (пока — лишь умозрительно) к русской действительности марксизм, в чём достиг больших успехов. И Навне пора присмотреться к этой доктрине.

Какие бы экономические и социальные проблемы ни претендовал разрешить марксизм, но вот что он точно устраняет, так это противоречие между необходимостью начать движение к идеальному мироустройству и нынешней неспособностью народов думать о таковом. Устраняет радикальным упрощением задачи. По этой теории, коммунизм — будущее всего человечества, одно для всех, и оно уже в общих чертах известно от Маркса и Энгельса. А потому неспособность народа самому продумать и организовать своё общее дело — пустяки, ведь никакому народу и не надо искать что-то своё. Достаточно просто объединиться вокруг марксизма, который есть универсальная теоретическая база для любого всенародного дела. Ибо всё определяется экономикой, а национальные особенности — пережиток прошлого, к ним надо приспосабливаться лишь в том смысле, чтобы со знанием дела искоренить. А поскольку при таком подходе всенародные дела во всех странах направлены к одной цели, то они естественно сливаются в одно общечеловеческое дело. И все государства, раз уж они все стремятся к одному, сливаются в одно глобальное. А все народы — в одно общечеловечество. А от одной только мысли о такой перспективе Навна выходит из себя. Потому что это — начальная стадия плана Гагтунгра по превращению Земли в полированный шар.

Марксизм возник на стыке влияний Аполлона и Гагтунгра. Каждый из них рассчитывает потом отшвырнуть другого и повернуть всё по-своему. Аполлон ни о каком всемирном государстве и слиянии народов в общечеловечество не помышляет — такое для любого демиурга отвратительно. Но он же понимает, что сейчас ни один народ не готов к выработке сколь-нибудь адекватной собственной идеологии всенародного дела. Сначала надо хотя бы научиться размышлять на такие темы, начиная с лёгкого. А мыслить о будущем всей планеты гораздо легче, чем о будущем одной страны. Отчасти потому, что обсуждение, касающееся человечества в целом, способно привлечь лучшие умы из самых разных стран. Но главное — потому, что картину будущего проще рисовать в расчёте на некого абстрактного человека, имеющего лишь общие для всех людей потребности, поскольку он — существо гораздо более примитивное, нежели человек, принадлежащий к какому-то народу, воспитанный в его уникальных традициях. Навна не может с этим не согласиться — она отлично видит, что адекватно мыслить о русском светлом будущем её народ сможет лишь тогда, когда ему будут привычны размышления о светлом будущем всего абстрактного человечества.

На самом деле большинство марксистов — сторонники не Аполлона и не Гагтунгра, а либератеров; но казус в том, что любой либератер сам восприимчив к влияниям как демиургическим, так и гагтунгровским. И надо уточнить: как бы ни интересовались марксизмом демиурги, Гагтунгр и либератеры, ни для кого из них он не является некой высшей истиной. Любому демиургу ясно, что марксизм годится лишь до тех пор, пока народы не научатся мыслить каждый о своём всенародном деле. Для Гагтунгра марксизм — очередной инструмент для приближения глобальной тирании; его можно будет отбросить, когда найдётся что-либо получше. А для либератеров столь выпячивающая роль экономики доктрина подозрительна, привлекательна же лишь тем, что даёт опору на пролетариат; да пока никто из либератеров и не считает марксизм самой перспективной теорией.


— Нужен марксистский жругрит, — сказал Навне Яросвет. — Только он сейчас сможет организовать трудовой народ так, чтобы Жругр испугался за свою жизнь и провёл реформы.

Навна глядит то на Русомира, то на Жругра, — и соглашается, что без такого жругрита пришпорить Жругра в обозримом будущем невозможно.

Яросвет объяснил, что это будет жругрит, намеренный заменить самодержавие диктатурой пролетариата. Естественно, страшным для отца он станет, лишь сумев действительно опереться на пролетариат. Требование не из лёгких. Вот уже почти столетие на Руси существует мир революционеров — и до сих пор он словно стеной отгорожен от мира простого народа. Быть своим сразу там и там крайне сложно. Для перехода к Светломиру человек должен порвать с Русомиром — ибо равняющийся на того человек стремится быть настоящим тружеником и семьянином, а как совместить это с революционной деятельностью? Если и совместишь, то будешь разрываться между тем и другим, гнаться за двумя зайцами. Никак не получится добросовестно равняться на Русомира и Светломира одновременно. К Светломиру уходят, как раньше в монастырь, разрывая с обычной жизнью. И не само по себе это хуже всего, а то, что такие ушедшие воспринимаются в народе как ушедшие в никуда — а вовсе в борьбу за народное счастье. Их не считают авангардом, за которым должны следовать люди, оставшиеся в обычном мире, ведущие обычный образ жизни.

Идея диктатуры пролетариата подсказывала решение: пролетариат — та часть народа, которая способна разглядеть в революционерах свой авангард. Пролетарии привычны работать организованно, так что и отстаивать свои права смогут так же, — и они недовольны жизнью; вот к ним и следует обращаться в первую очередь. Что ж, идея, по меньшей мере заслуживающая рассмотрения. Во-первых, пролетариат — сам по себе серьёзная сила. Во-вторых, между ним и остальным рабочим классом нет большого отчуждения, как и между рабочим классом и крестьянством; следовательно, союз с пролетариатом открывает путь к союзу с трудовым народом вообще. В-третьих, едва ряды марксистов начнут пополняться пролетариями, как изменится атмосфера в мире революционеров, мире Светломира, — появится почва для рождения красного жругрита.

А чем именно революционеры-пролетарии отличаются от классических революционеров? Это хорошо показано, к примеру, Максимом Горьким в романе «Мать». Итак, Павел Власов с ранних лет работает на фабрике — вроде чисто ради пропитания. Но если вдуматься? Он вносит свой вклад во всенародное дело, в экономическое развитие России, он привык работать в коллективе, добросовестно выполнять порученную ему часть общего дела, у него есть взаимопонимание с трудовым людом. Всё это кажется само собой разумеющимся; но вспомним — ведь у революционеров ничего этого нет. В великом деле промышленного развития России они — где-то сбоку; между собой спорят до упаду, будучи не в состоянии организоваться и достичь чего-либо значимого; от народа оторваны. В этом плане революционер-пролетарий изначально имеет фундаментальное преимущество перед революционерами старого типа. Ему нужны не бесконечные дискуссии, а чёткий план действий. У Светломира такого плана нет.

А у Ленина — есть. Он прямо настаивал на том, чтобы строить партию по образцу фабрики — со строгим разделением труда и беспрекословным выполнением приказов. Революционер-пролетарий в такой партии работать сможет, поскольку ему такая дисциплина привычна. И революционер старого типа сможет — при условии, что ему достижение цели важнее, чем беспредельная свобода дискуссий. Но для очень многих та свобода как раз важнее.

Разразившийся на втором съезде РСДРП спор вокруг того, должен ли каждый член партии непременно состоять в одной из её местных организаций, — отражение схватки между новоявленным красным жругритом и Светломиром.

— Кто состоит в партии, тот должен быть на виду у руководства и неукоснительно выполнять приказы, — настаивает жругрит. — Только так я могу управлять партией — через ЦК.

— А лучше через кого-то одного, через партийного диктатора, — язвительно замечает Светломир.

— Конечно. Через диктатора — удобнее всего. Ленин на такую роль как раз подходит, мы с ним друг друга отлично понимаем.

— А когда возьмёшь власть, Ленин станет вроде как царём?

— Называй как хочешь. Пусть и царём — народным. Единовластие следует сохранить — только повернуть на благо трудовому народу.

Светломир в шоке от такой откровенности:

— Партия — сообщество единомышленников, кто разделяет наши цели — тот и свой, а не тот, кто тебя бездумно слушается!

— И чего достигло это сообщество единомышленников за чуть ли уже не целое столетие? Ты не знаешь, что конкретно делать, — это доказывается твоими делами, вернее — их отсутствием. А я — знаю.

Как ни возмущён Светломир, но сознаёт, что свалить Жругра может, не иначе как выставив против него своего жругрита. Годится ли этот? Светломиру гораздо ближе другой, связанный с партией эсеров, ведь они — преемники народников. Но марксистский выглядит намного дееспособнее. А потому Светломир не может внушать своим последователям враждебность к нему. Лишь советует им быть с этим существом поосторожнее.


А у Яросвета с Навной сомнения иного рода. Если Русомир будет недостаточно поддерживать красного жругрита, тот окажется слаб и не страшен Жругру — и серьёзных реформ из него не выдавит. А если Русомир слишком доверится жругриту, они свалят Жругра и будет смута. Естественно, надо искать золотую середину — но есть ли она здесь вообще? Лишь будучи достаточно сознателен, Русомир сумеет поддерживать жругрита именно настолько, насколько нужно, а пока избыток простонародности заставляет народный идеал дёргаться между крайними вариантами — покорностью Жругру и его свержением.

#### Гибель монархии


В 1905 году разразилась революция, в которой марксистский (вернее уже сказать — большевистский) и эсеровский жругриты впервые всерьёз показали себя. Свою роль они отчасти выполнили, в самом деле напугали Жругра. И тот стал заметно внимательнее к требованиям времени — монархия превратилась в относительно конституционную, более-менее установилась свобода совести, печати, собраний, издан ряд законов, улучшивших положение трудящихся. Однако жругриты рассматривают это не более как свидетельство того, что отец их слабеет и надо его добить.

Встревоженная Навна стращает Дингру их общей главной врагиней:

— Не хочешь, чтобы хаосса вылезла из своей норы, — не вздумай поддерживать жругритов! Они тебе обещают всё, о чём ты мечтаешь, вот только выполнить ничего не смогут, потому что никому из них из них порядка в России не сохранить. Эти сосунки даже и не понимают, насколько это тяжелая работа, понимает один Жругр. Позволишь им его убить — и увидишь, хаосса их раскидает и разгуляется как триста лет назад. Они только хвастаться умеют да подлизываться к тебе, чтобы ты им людей дала, а дорвутся до власти — вот тут их истинную цену и узнаешь.

Высвобождения хаоссы Дингра боялась смертельно, этот страх больше всего и удерживал её от того, чтобы прямо выступить против Жругра.

Русомир тоже на жругритов поглядывает оценивающе, отмечает их преимущества, а на Жругра смотрит всё критичнее:

— Это неправильный Жругр. Он зациклен на порядке, а о развитии не думает, откуда же у него возьмётся уважение к труду? Все уступки, которые он сейчас делает — просто вынужденные, может и назад их забрать, а сам он неисправим. Жругра-охранителя надо заменить Жругром-созидателем.

— Ты сначала научись помогать ему поддерживать порядок, а уж потом требуй от него уважения к труду, — отвечала Навна. — Тогда охранитель и превратится в созидателя. Ты слишком мало ценишь созданный Жругром порядок, не понимаешь, каково ему держать на цепи хаоссу.

— Да скорее он меня на цепи держит, — бурчит Русомир, хоть и не очень уверенно.

Словом, и Дингра, и Русомир шатаются туда-сюда, в ситуации не очень разбираясь, и Навна всё боится, как бы они не взорвали Россию. А с другой стороны — надо, чтобы они с помощью жругритов держали Жругра в напряжении, не позволяли ему скатиться в реакцию.

— Учись у жругритов, — наставляла Навна Жругра. — Повернись к простому народу, и не вполоборота, а полностью, — и народ отступится от жругритов, выдаст их тебе на расправу.

Легко сказать — да нелегко уицраору преодолевать свою инертность. Хоть вполоборота к простому народу повернулся — и то достижение. А жругритам Навна внушает концепцию династии русских уицраоров, а то слишком уж яростно они отрекаются от старого мира, что мешает их использовать в благих целях.

Вот так Навна всех своих подопечных воспитывает, а те её не очень слушаются, и предчувствия у неё весьма мрачные.

Революция завершилась, с точки зрения русских богов, весьма положительно — встряхнула Россию в меру, заставила народ и власть больше считаться друг с другом. Что дальше — во многом зависит от международной обстановки. Если Россию чем-то тряхнёт в меру, то это можно использовать для того, чтобы окончательно повернуть Русомира и Жругра друг к другу. А вот если не в меру — тогда всё может обвалиться.


Гагтунгр постарался, чтобы тряхнуло сверх всякой меры. Он вознамерился взбаламутить всю человеческую цивилизацию. Подстрекаемый им германский уицраор Фюринг устроил мировую войну. России крайне опасно было в неё вступать — взорваться может. А не вступать — ещё опаснее: у Фюринга явные глобаорские замашки, а любой глобаор — наш враг, так что, разделавшись с Францией, он неизбежно далее повернётся против России. Пришлось воевать.

Война шла тяжело. Дингра ноет, Русомир в сомнениях, жругриты по мере затягивания войны смелеют и наперебой начинают атаковать Жругра.

— Русомир, спаси Жругра! — заклинает Навна — Ты же не сможешь без него, не готов.

— Так царь дурак, царица немка, у неё прямой провод с Берлином, генералы тупые и изменники, а союзники нас используют…

— Если власть плоха, то ты сам и виноват, а если не виноват — то ты не всенародный идеал и рано тебе от Верхомира избавляться, а значит — и от этого Жругра тоже. Да и кого ты хочешь видеть Жругром?

— Не знаю…

Да, у Русомира нет явных предпочтений к какому-либо жругриту, и это тоже его сдерживает.

Однако война затягивалась, Дингра и Русомир злились всё сильнее, шавва уходила от Жругра к жругритам (которых стало больше — новые появлялись), а с нею — и сила. А Светломир их всех подстрекает. Наконец в феврале 1917 года жругриты при самой активной поддержке Светломира растерзали романовского Жругра. Он прожил свыше трёх веков — дольше, чем кто-либо из русской династии уицраоров.

И без того выдохшиеся Жругретта и Верхомир, лишившись опоры на Жругра, быстро растворяются в небытии. Поэтому Дингра окончательно оказывается вновь общенародной кароссой, а Русомир — общенародным идеалом. Теперь им предстоит наглядно и болезненно убедиться, насколько они к тому готовы.


### Часть тринадцатая. ВСЕНАРОДНОЕ ДЕЛО


#### Звёздный час Светломира


Настал звёздный час Светломира. Правда, у него нет чёткого мнения о том, куда вести Россию. Он привык брать пример с западных либератеров — а теперь получил такую свободу рук, какой даже у них нет, и не знает, как ею распорядиться. Все жругриты в той или иной мере зависят от Светломира, и он намеревается выбрать из них самого подходящего, превратив его в своё послушное орудие; но кого именно? Его приверженцы тянут в разные стороны.

Яросвет свободен от таких сомнений.

— Придётся короновать красного жругрита, — сказал он Навне. — Больше некого.

Навна до самого момента гибели романовского Жругра не задумывалась о том, что будет делать без него. Теперь придётся.

— Похоже, так и есть, — ответила она. — Но как приручить красного, если он под влиянием Гагтунгра, а тот велит ему меня убить?

— Не прямо сейчас убить, а сжить со свету постепенно, без чрезмерных потрясений, грозящих всё разрушить. Гагтунгру ведь пока что нужна достаточно сильная и благополучная Россия — иначе она не сможет служить опорой для развёртывания мировой революции и образцом для других стран. Следовательно, даже по логике Гагтунгра, красный Жругр всё-таки должен с тобою общаться — тебя надо знать получше, чтобы уничтожить аккуратно, вырезать тебя из России так, чтобы сама страна со всеми ресурсами не погибла. И не забывай, никакой уицраор не может быть полностью зомбирован Гагтунгром, своя уицраорская сущность у него остаётся, инстинкт самосохранения никуда не исчезает. Ни один уицраор не станет сознательно жертвовать собой ради мировой революции. Она марксистскому Жругру интересна только как средство достижения им — именно им — мирового господства. Гагтунгру приходится его обманывать, а всякий обман можно разоблачить. Докажи красному Жругру, что Россия не может быть главной опорой для мировой революции — а доказать это можно, исходя из самого же марксизма, Россия тут не подходит уже из-за своей экономической отсталости. Когда Жругр это как следует усвоит, то поймёт, что Гагтунгр просто использует его как ложного глобаора. И всё, кончилась дружба Жругра с Гагтунгром. Тогда Жругр волей-неволей поворачивается к тебе, начинает к тебе приспосабливаться уже не для того, чтобы со знанием дела прикончить, а для того, чтобы ужиться с тобой в одной стране. И тогда ты его оседлаешь. Вот так, в общих чертах.

— Ты уже называешь его Жругром?

— А разве выбор есть?

— Но как с Русомиром?

— При власти красного Жругра Русомир начнёт несравненно быстрее усваивать идею всенародного дела. Теперь она въедет в его сознание верхом на марксизме.

— А с нею за компанию въедет также и Гагтунгр — и как потом лечить Русомира от гагтунгрщины?

— Русомир в итоге отделит идею всенародного дела от марксизма.

— Точно отделит?

— Точно. Просто потому, что никогда не сможет от тебя отречься. Сама знаешь, что ты, Соборная Душа, с точки зрения марксизма, — пережиток прошлого. Не соответствуешь никаким марксистским догмам — ни атеистическим, ни космополитическим, ни экономическим. Когда Русомир по-настоящему вникнет в марксизм, то увидит, что должен выбирать между ним и тобой. И отбросит марксизм, забрав из него что надо.

— Заберёт, прежде всего, идею сознательного труда на общее благо. А идею слияния народов отбросит. Эти две идеи ключевые, это полюса марксизма — светлый и тёмный.

— Именно так.

Навна вынесла вердикт:

— Получается, марксизм — костыль, с которым Русомир дойдёт до начала самостоятельного пути к России, сплочённой всенародным делом. Пусть так и будет, раз выбора всё равно нет.


В октябре того же года они короновали красного жругрита и тот стал седьмым Жругром. Светломир не сразу признал эту совершённую без его согласия интронизацию, какое-то время настаивал на том, что вопрос о власти остаётся открытым, но потом уступил. Ведь выбор в пользу какого-то из жругритов всё равно надо делать, причём поскорее — разгул хаоссы нарастает, должен же кто-то навести хоть какой-то порядок, а не то дело кончится тем, что Светломир окажется в ещё худшем положении, чем до революции. Потому он признал нового Жругра и сосредоточился на его приручении. Именно тогда Светломир стал приобретать отчётливо марксистский облик.

Либератеры желают разжечь из русской революции мировую (хотя тут не так просто, у них же сложное отношение к марксизму). Светломир в целом настроен так же, он не верит в возможность построения светлого будущего в одной России и склонен думать, что русская революция или перерастёт в глобальную или сгинет. Но разжиганием мирового пожара занимается не очень рьяно, поскольку слишком рисковать своей собственной революцией не хочет. Жругр — тоже, да у него ещё и собственное, тщательно скрываемое опасение: вот подстегнём революцию, скажем, в Германии, и там появится марксистский уицраор сильнее меня — и не ему ли в итоге достанется власть над миром?


В теремке Навны на месте улетучившегося Верхомира — страх и растерянность. Случилось то, чего она боялась уже больше ста лет, — Русомир оказался в том же положении, как когда-то Экзопль, то есть должен играть роль всенародного идеала, не будучи к тому готов. Он же остаётся в основном идеалом человека, который хочет просто мирно трудиться, ни о какой политике не заботясь. Но с уходом Верхомира так жить стало окончательно невозможно — если русский народ шарахается от политики, то власть забирают инородцы или, в лучшем случае, последователи Светломира, коему Русомир тоже не особо доверяет. Так что приходится вникать в политику — но на это нужно время, а события развиваются стремительно. И потому Русомир не может по-настоящему использовать открывающиеся возможности. Вроде бы посредством Советов он получал всю полноту власти — но упирался в неумение ею пользоваться. Советы без коммунистов (а также эсеров, анархистов и так далее, никому из политизированной братии он не верит) — вот что тогда устроило бы Русомира более всего. В реальности при всяком шаге к светлому будущему он спотыкался и волей-неволей озирался на Светломира и Жругра (первое время — порой также на жругритов). Какие уж тут Советы без коммунистов. Русомир зигзагами, но всё более твёрдо, шёл за Жругром и Светломиром, Советы — за партией большевиков.

За несколько лет Жругр расправился с братьями, обрубил проникшие в Россию щупальца чужих уицраоров и придавил хаоссу.


#### Сталин


Вслед за романовским Жругром в мировой войне сгинули ещё три сильнейших уицраора — в том числе и Фюринг. Гагтунгр о его гибели особо не скорбел — Фюринг ему требовался для потрясения всего мира, а эту роль он уже сыграл. Смертельная схватка сильнейших уицраоров планеты, завершившаяся гибелью нескольких из них и нарождением новых, — очередной этап естественного отбора, большой шаг к сотворению глобального суперуицраора. Да и число страждущих такового изрядно возросло — после столь чудовищной войны многие полагали, что прочный мир на планете способна водворить лишь единая глобальная власть. А революция в России могла серьёзно помочь осуществлению планов Гагтунгра.

Победа социалистической революции в какой-нибудь стране (желательно, крупной) требовалась глобальному демону отнюдь не обязательно как начало водворения на всей планете коммунизма. На марксизм молится красный Жругр, но никак не Гагтунгр. Тому без разницы, коммунизм победит в конечном счёте, или капитализм, или ещё что. Ему сейчас нужен раскол мира. Чтобы в одних странах был один социальный строй, в других — другой, и чтобы никто не верил в возможность их мирного сосуществования. Или мировая революция — или возврат России к капитализму, третьего не дано. Не хочешь восстановления в России дореволюционных порядков — делай мировую революцию. Не хочешь мировой революции — уничтожь СССР. При таком понимании обстановки сторонники и противники социализма — даже самые миролюбивые — вынуждены сцепиться друг с другом насмерть, поскольку те и другие ощущают себя обороняющейся стороной, вынужденной биться до полного уничтожения противника. Получится глобальный хаос, который в итоге приведёт к установлению власти глобарха, а в какой стране он появился и под какими знамёнами выступает — для Гагтунгра несущественно.

Очень помогает Гагтунгру то, что люди о подобных материях по-прежнему судят примитивно. Мысль о том, что каждый народ может идти к собственному, особенному светлому будущему, по-прежнему мало кому доступна, хоть в России, хоть за границей, идея мирного сосуществования социалистических стран с капиталистическими выглядит маниловщиной, тогда как гагтунгровское толкование сложившейся ситуации — вполне адекватным.

Гагтунгр всячески подстрекает нового Жругра разжечь мировую революцию, поддерживая у него иллюзию, что глобархом суждено стать именно ему. И либератеры, как ни отвращают их от того Аполлон, Яросвет и соборицы, невольно помогают планетарному демону, поскольку верят, что мировая революция приведёт человечество к счастью. С их помощью Гагтунгр тащит за собой Жругра, а тот — Русомира. Последний вообще-то в силах упереться так, что и Жругра остановит, но для этого ему требуется своё, от уицраора не зависящее, ясное понимание обстановки. А такового нет.


Смятение в мыслях и Русомира, и народа на самом доступном уровне иллюстрирует сказка о Мальчише-Кибальчише.

Если в неё вдуматься, возникает вопрос: а зачем буржуины на нас напали? Во всяком случае, Гайдар не говорит, что основной целью вторжения было нас поработить и ограбить. Из рассуждений Главного Буржуина следует вывод, что наша страна беспокоит его как рассадник революций по всему миру — потому он хочет её уничтожить. Однако из сказки явствует, что мы хотим всего лишь мирно работать и ни о какой мировой революции не помышляем. Причём не только в начале повествования, но и потом, когда обстановка благоприятствует переходу в наступление. Вот уже армия Главного Буржуина разгромлена, а в его буржуинстве заполыхали восстания в нашу поддержку — но мы полностью удовлетворены тем, что защитили свою страну, и раскручивать мировую революцию даже и теперь не намерены. Она нам просто не нужна.

Так что же, буржуинское нападение предпринято для ликвидации несуществующей угрозы и вся война не имела никакой серьёзной причины? А проецируя это на реальную жизнь, получаем вопрос и вовсе шокирующий: всё противостояние Советского Союза с Западом, стоившее обеим сторонам огромных жертв, — тоже плод недоразумения? На самом деле причин было много, но главнейшая — тот самый миф о том, что социализму с капитализмом на одной планете не ужиться. Миф, державшийся не столько гагтунгровской пропагандой, сколько неготовностью людей мыслить об идеальном мироустройстве здраво, без штампов.


Конечно, врагов у России хватало даже и независимо от того, коммунисты в ней правят или нет. Но разумная внешняя политика уменьшает число и активность врагов, а неразумная увеличивает. Красный Жругр не виноват в тех сложностях, которые достались ему от прошлого, но виноват в том, что изрядно их умножил, пугая мир мировой революцией.

Жругр мыслит Советский Союз как потенциально всемирное государство. И верит, что настроения за рубежом будут меняться в его пользу. То, что причина победы русской революции кроется в особенностях самого русского народа, — за пределами сознания марксистского Жругра. Он мнит, что всё дело в экономических предпосылках, просто у нас они сложились раньше, а в других странах дозреют несколько позже — и тогда мировая революция неизбежна.

— И не спорь с ним насчёт этого, — наставлял Яросвет Навну. — Пусть занимается ускоренным развитием России, чтобы она была готова возглавить мировую революцию, когда для той созреют предпосылки. Мы ведь знаем, что они никогда не созреют. Чем меньше будешь ссориться со Жругром, тем быстрее оторвём его от Гагтунгра.

— Получше готовься к мировой революции, получше, — советовала Навна Жругру. — Гагтунгр хитрый, он хочет, чтобы ты угробил Россию и себя, тратя все силы на мировую революцию, а настоящим глобархом станет какой-нибудь германский или американский уицраор. У них опора куда прочнее, вон какая там экономика.

Напоминания о мощи экономики западных стран этого Жругра очень впечатляли, и он твёрдо решил — сначала индустриализация, а уж потом мировая революция. Жругр нацелился на строительство социализма в одной стране.

Светломир, однако, этому противится, следуя общему настрою либератеров. Вокруг данного вопроса и раскручивается борьба между Светломиром и Жругром за первенство. Она обострилась во время болезни Ленина и тем более после его смерти. Ведь Ленин был живым воплощением компромисса между красным Жругром и Светломиром; теперь компромисс этот утратил прежнюю значимость, а без Ленина и вовсе не мог сохраняться. Ныне Светломир желает повернуть всё по-своему, Жругр — по-своему. Первому большевистский порядок видится так: на самом верху он, Светломир (а рядом прочие либератеры), под ним — Жругр, под тем — Русомир. Иначе говоря: наверху партия — именно как сообщество единомышленников, путём товарищеских дискуссий (в своей среде и с заграничными коммунистами) определяющая путь к коммунизму, а государство должно вести (даже тащить, если упирается) этой стезёй народ. Репрессивный аппарат в такой схеме нацелен исключительно вниз, на несознательный народ, а партия вне зоны его действия. Словом, у Светломира примерно те же мечты, что и у Либератера 130 лет назад, — и столь же несбыточные. Жругр намерен сдвинуть ситуацию в противоположную сторону. Любого уицраора бесит ситуация, когда люди, сосредоточившие в своих руках всю власть, то есть посредники между ним и народом, его не особо боятся и могут безнаказанно переиначивать его указания. Какие ещё свободные дискуссии между людьми, находящимися ближе всех к уицраору? Он может разве что временно терпеть такое, скрипя зубами, но всё равно будет изыскивать возможности прочно подчинить правящий слой, превратить его из дискуссионного клуба в жёсткую властную вертикаль. Жругр стремится подняться над Светломиром, а его зарубежных товарищей вовсе отсечь от русских дел. И средство для этого есть — укрепляющийся партийный аппарат, который срастается с госаппаратом в единое орудие уицраора.

Уже примерно в 1926 году налицо победа Жругра, земных приверженцев которого возглавляет Сталин. Если Ленин управлял партией прежде всего за счёт своего авторитета, то для Сталина такое невозможно, он может взять партию в руки не иначе как силой власти, заставить всех подчиняться ему не потому, что признают его превосходство, а просто потому, что он — главный, именно через него идут приказы Жругра.

Победа идеи строительства социализма в одной стране одновременно означала победу Жругра над Светломиром и либератерами. Внутрипартийные дискуссии о дальнейшей стратегии с этого времени заметно затухают. Это для Светломира — самое худшее. Видя, что свободное обсуждение путей к светлому будущему начинает восприниматься как нечто ненормальное, подрывающее единство партии, Светломир попросту задыхается. Пока, правда, свободу прений не совсем ещё перекрыли, и он надеется использовать её остатки для того, чтобы переломить в свою пользу настроения в партии и подчинить-таки уицраора. Но щупальцы Жругра сжимают Светломира всё туже. Крупных репрессий внутри партии пока нет, но уже ощущается их возможность — и это постепенно меняет атмосферу. Светломир чувствует себя как Либератер в преддверии термидора. Правда, различий много, но ощущение щупалец уицраора на горле в обоих случаях одинаково.

Светломир отчасти продолжает держаться за Жругра, а отчасти задумывается над альтернативой, возможно — не марксистской (тем более что безусловным марксистом он не был даже в первой половине двадцатых — либератеры вообще не любят безоглядно привязываться к какой бы то ни было теории). Разброс мнений среди его сторонников нарастает: от немедленной мировой революции до отказа от марксизма, поиска принципиально иных путей к светлому будущему.

#### Смысл пятилеток


Строительство социализма в России пойдёт гораздо быстрее, если народ воспримет это как своё кровное общее дело. Для чего Жругр и напрягает все свои пропагандистские способности. Гагтунгр насмехается:

— Всенародное дело возможно лишь как часть войны с мировой буржуазией, потому что только война способна вызвать необходимый для него энтузиазм! Само по себе мирное строительство так никого не вдохновит.

Оснований для такого скепсиса предостаточно. Чем целый народ может заниматься дружно и самоотверженно? Воевать — было бы за что. Если есть на свете какое-то общепонятное представление о всенародном деле, то лишь чисто военное. В мирной жизни люди привыкли работать каждый для себя, а всенародное единение, энтузиазм, жертвенность традиционно связаны с отражением вражеского нашествия, грозящего стране гибелью. Тут даже мирный труд может зарядиться военной энергией. Ковать орало — обычное занятие, для заработка, ковать меч для защитника Родины — совсем другое. Более того, просто растить хлеб на продажу — одно, а растить тот же самый хлеб для воинов, защищающих страну от врага, — совсем другое. Мирный труд, воспринимаемый как подспорье в обороне страны, сам обретает военный ореол.

В марксизме это повёрнуто по-своему: враг — мировая буржуазия, против которой и должны сплотиться трудящиеся всего мира, — и любой труд рассматривается в таком контексте. К примеру, конечный смысл возведение Днепрогэса — добавить Советскому Союзу мощи для предстоящей смертельной схватки с Буржуином. А значит, надо построить любой ценой, на войне как на войне. А если Днепрогэс — просто для себя, то вдохновение уходит, ну нет традиций столь ударного чисто мирного строительства — ни у русского народа, ни у других. Любой ценой — понятие вообще военное, странное в обыденной жизни. Вот и получается, что для самоотверженного мирного строительства Жругру требуется поддержание в стране военной атмосферы, а потому необходим враг, каковым может быть лишь мировая буржуазия. Вот почему Гагтунгр уверен, что Жругр у него прочно на крючке.

Навна, однако, указывает русскому уицраору на ахиллесову пяту умствований Гагтунгра:

— Критиковать он горазд… но взамен ничего дельного предложить не может. Война с мировой буржуазией вызовет энтузиазм? Но энтузиазм вызывает война, смысл которой понятен! А где эта понятность, разве Русомир так рвётся уничтожить истребить буржуев?

Да, не рвётся. Жругр ему твердит: конечная цель — коммунизм, шаги к нему — пятилетние планы, — пока первый, потом будут следующие. Но Русомир недоумевает:

— Это пятилетние планы развития одной нашей страны, а коммунизм возможен лишь в мировом масштабе, так как же пятилетки могут к нему привести?

— Прямо, конечно, не приведут. Но сделают жизнь в Советском Союзе настолько счастливой, что присоединиться к Союзу захотят все народы мира!

— А буржуи?

— Они в таких условиях не смогут нам противостоять. Сломаем им шею.

— А когда сломаем? Примерно хотя бы — в обозримом будущем или очень нескоро?

— В обозримом.

— А я за мир. Своих буржуев прогнали, а заграничных пусть заграничные трудящиеся давят. Тем более неизвестно ещё, как дело повернётся. Может, сейчас построим процветающую страну, а потом спалим её в огне мировой революции. Не вдохновляет.

— Но буржуи всё равно нападут, так лучше ударить первыми.

Русомир вроде и убеждён, что нападут, но влияние Навны сказывается, а потому он возражает, хоть и не вполне решительно:

— Вот нападут — будем защищаться. А самим зачем нарываться?

Жругр, кое-как сдерживаясь (ну позарез нужно какое-то согласие с народом), темнит:

— Не всё ясно, конечно… вполне вероятно, что мировая революция — в какой-то отдалённой перспективе.

— А раз так, то чего говоришь, что сейчас война с империализмом, хоть и в скрытой форме, и что все должны надрываться, как на войне? Мировая революция — невесть когда, а все сейчас должны жить по-военному? Да где такое видано? А просто по-человечески в таком случае когда жить? И вообще, ты только что утверждал, что мировая революция скоро, теперь уже говоришь, что очень не скоро, так что сам не знаешь, а ещё куда-то хочешь меня вести. Ну да, я в этом сильно путаюсь, сам пути не вижу и потому вообще-то согласен за тобой идти… да только не внушаешь ты настоящего доверия.

Хотя политически незрелый Русомир всё же следует за Жругром, но без особого рвения и с сомнениями, — и желает большей ясности. А ей неоткуда взяться. Для красного Жругра конечная цель обсуждению не подлежит — это коммунизм, а при нём все народные идеалы должны слиться воедино — включая Русомира, — а тот ни в чём растворяться не хочет. Потому Жругр с Русомиром в принципе неспособны достичь согласия относительно конечной цели.

Разлад, впрочем, сглаживается тем, что Русомир пока особо не вглядывается в коммунизм, его куда больше заботят текущие проблемы. Но не видя конечной цели, не может к ней рваться по-настоящему. Не воспринимает мировой империализм как Наполеона в 1812 году. Такая запутанность мыслей народного идеала ведёт к разобщённости народа. Одни вдохновенно работают во имя светлого будущего, другие себе на уме, третьи мечтают избавиться от коммунистической власти, у четвёртых просто каша в голове, — никакой общей устремлённостью к единой цели тут и не пахнет.

Гагтунгр советует Жругру устроить какую-нибудь большую войну, чтобы вызвать взрыв энтузиазма в стране, а Навна твердит, что от этого будет только хуже. И Жругр всё более прислушивается именно к ней, отодвигает мировую революцию на неопределённый срок.


#### Немецкий костёр


Для Гагтунгра сосредоточение Жругра на внутренних делах означало крах грандиозных надежд: использовать Россию как охапку хвороста для разжигания мирового пожара не получалось. Тогда Гагтунгр переключил основное внимание на разорённую и униженную Германию, где на слабого нового Фюринга уже наседали его братья. С одним из них — коричневым — планетарный демон нашёл общий язык. Вместе они придумали, как зарядить всенародное дело военной энергией. Коричневый фюрингит сказал Фобильду (немецкому простонародному идеалу, который, подобно Русомиру, старался стать идеалом всенародным, не будучи к тому готов):

— Немцы должны объединиться для того, чтобы создать великую, невиданную Германию. В идеале — мирным трудом. Но нам препятствуют другие народы — связали нас Версальской системой, тиранят нас даже в самой Германии, обитают на жизненном пространстве, которое мы могли бы использовать лучше их. Словом, всячески мешают нам жить. На их костях построим счастливую жизнь.

Фобильд, после некоторых колебаний, с ним согласился, и фюрингит взял власть, стал очередным Фюрингом.

Так зародилось всенародное дело с мечом. Причём у меча тут, кроме его прямой функции, есть и другая, и как раз она первична. Меч используется как костыль. Всенародное дело опирается на него, поскольку иначе немедля упадёт и рассыплется в прах. Невозможно вообразить, чтобы немцы с подобной же энергией занялись обустройством Германии в существующих границах. Такое всенародное дело не заработало бы — нет горючего, то есть достаточного энтузиазма. А новый Фюринг нарисовал манящее будущее и путь к нему наметил внятно — путь опасный, но контраст между нынешним унижением немцев и предполагаемым грядущим величием столь разителен, что рискнуть можно.

Немецкое всенародное дело, в отличие от советского, было прямо ориентировано на войну, причём традиционную — с другими народами, а не с классовым врагом. Немцы организованно работают, но важнейшая часть производимого ими продукта — танки, пулемёты и тому подобное, а самый уважаемый вид труда — непосредственно война, причём завоевательная, прочее — придатки к ней.


Жругр уставился на Фюринга и Фобильда со страхом и завистью:

— Мне бы такое взаимопонимание с Русомиром!

А откуда оно возьмётся? Достичь подобного способом, которым воспользовался коричневый Фюринг, невозможно — мало того, что Яросвет с Навной не позволят, так и самому Жругру такое претит — национализм ведь. А иного пути пока не существует в природе. Всенародное дело по-настоящему наполнится военной энергией, только если народ вдохновился на войну, уверился, что путь к счастью лежит через неё. Мировая революция, в которой русский народ, в сущности, должен жертвовать собой, его вдохновить никак не может — только фанатиков. Разве что на нас самих нападут. Этого Жругр вовсе не хочет — однако к тому, похоже, дело само катится. Не столько из-за антикоммунизма коричневого Фюринга, сколько из-за того, что в списке народов, за счёт которых тот намеревается расширить немецкое жизненное пространство, на одном из первых мест как раз русские.

Немецкий костёр сильно отличался от полыхавшего полтора века назад французского именно тем, что с самого начала больше угрожал нас сжечь, чем что-либо освещал. Хотя, конечно, осветил форсированный путь к созданию всенародного дела — но он же нам всё равно не годится, ибо тупиковый.

В Мире времени Навна видит, что Земля улетает от неё. Именно потому, что в Германии всенародное дело гораздо эффективнее нашего и прямо нам угрожает. Вот в каком смысле мы отстали, провалились в прошлое.


По причине разлада с Гагтунгром Жругр стал куда крепче держаться за русскую тетраду, делался намного внимательнее и к Яросвету, и к Навне, и к Дингре, старался более-менее уладить разногласия с ними. Но примирение шло с большим трудом. Хуже всего два обстоятельства. Во-первых, рассматривая ускоренное развитие России как подготовку к мировой революции, Жругр продолжал внушать за рубежом большие опасения. Во-вторых, он всё ещё вёл себя в России зачастую как в чужой стране, стараясь переиначить всё и вся, чем усугублял и без того сильный раскол общества.

— Взялся строить социализм в одной стране, так и строй, — пеняла ему Навна. — Зачем провоцировать буржуев — и словами и, тем более, делами? Ведь нападут. А у нас раздрай — всё из-за твоих выкрутасов со всякими там обществами безбожников и тому подобным. Ты не видишь, в какой мы опасности? Умерь свой догматизм.

Жругр то спорил, то соглашался, в какой-то мере исправлял свои ошибки, но вообще встраивался в русскую тетраду с большим скрипом. Всё дальше отходя от сил зла, к Силам Света вполне пристать никак не мог.


Чем привычнее становятся Русомиру размышления о политике, тем сильнее он негодует из-за того, что во власти люди, его идеалом отнюдь не признающие. Даже если они русские, то равняются скорее на Светломира, хуже того — им чужие либератеры зачастую ближе, чем Русомир. А ещё наверху огромный процент евреев, латышей, поляков, немцев, — хотя эти народы составляют лишь малую часть населения Союза. И притом большевистская элита слишком связана с зарубежными коммунистами, а те тянут её к мировой революции. А Русомир желает, чтобы правящая элита представляла собой естественную верхушку советского народа, в которой народы представлены более-менее пропорционально их доле в населении страны. И эта верхушка должна больше считаться с народом, чем с заграничными коммунистами. Правда, Русомир пока не знает, как добиться своего, — но его желания перекликаются с гораздо более определёнными планами Жругра.

Давно прошло время, когда Светломир пытался управлять уицраором. У Светломира — куча фантазий, у Жругра — гораздо более реалистичная стратегия. А обстановка такова, что фантазёрам лучше молчать. Вопрос стоит уже не о мировой революции, а о существовании самого Советского Союза, для спасения которого Жругру требуется ещё большая свобода лап и когтей. И хотя сторонники Светломира уже в целом послушны Жругру, тот им всё равно не доверяет, зная их затаённую враждебность. Лучше заменить их сторонниками Русомира и других народных идеалов Союза — такие люди не станут спорить о путях движения к коммунизму; куда Сталин указывает — там и коммунизм; а их гораздо больше заботят вопросы более злободневные.

В 1937 году отношения между Жругром и Светломиром пришли к закономерной развязке. Жругр, не встретив практически никакого сопротивления, попросту перестрелял или пересажал большую часть сторонников Светломира (и других либератеров), а прочих запугал. Полностью подавлять Светломира красный Жругр не хотел, стремясь по-своему использовать его революционную энергию, под своим жёстким контролем, — да и врождённая связь с этим идеалом для уицраора много значит. Но у оказавшегося практически в рабстве Светломира сильно поубавилось интереса как к марксизму, так и к немедленной практической деятельности. Он всё более внушает своим адептам вольномыслие, с марксизмом не совместимое, а то и прямо ему враждебное, ориентированное на дальнюю перспективу; от советской действительности он заметно дистанцируется.

Русомир от ежовщины в шоке — тем более, что и равняющимся на него русским людям от неё сильно досталось, — хоть и несравненно меньше, чем светломировцам. Но с другой стороны, он видит, что власть стала ему заметно ближе. Красный Жругр уже второй раз по-уицраорски брутально расширил для Русомира доступ к управлению страной. Сначала, разгромив царскую элиту (тут, правда, с немалой помощью своих братьев-жругритов), широко открыл дорогу во власть людям из простого народа. Теперь, разделавшись со слишком интернациональной большевистской элитой, сильно сгладил образовавшуюся после революции диспропорцию между численностью разных народов Союза и их представленностью во власти. Словом, Жругр в два приёма достиг того, что власть стала гораздо доступнее для людей, равняющихся на Русомира. Конечно, рядом с ним украинский, белорусский, грузинский и прочие идеалы. Но с ними Русомир может поделить власть мирно, тем более что его первенство очевидно — хотя бы потому, что его народ самый многочисленный.

Теперь он, казалось, может уже определённо считать себя всенародным идеалом. Но, избавившись от внешней простонародности, он ещё острее стал ощущать свою слишком медленно уходящую внутреннюю простонародность. Вроде во власти преобладают свои — но для Русомира она по-прежнему чужевата. Слишком уж сильно должен переделаться человек, переходя от Русомира к красному Жругру, то есть — меняя обычный труд на государственную службу. Не будем углубляться в отношения между государством и партией — всё равно, по большому счёту, это двуединое проявление красного Жругра. Хоть в партию человек вступал, хоть попадал во власть, хоть то и другое сразу, а он обязан был превращаться в проводника линии Жругра, весьма чуждой Русомиру. Так что отстранённость Русомира от власти в немалой мере сохраняется, хоть и в менее выраженной форме. А значит, чувствовать себя вполне всенародным идеалом он ещё не может.


Влияние Гагтунгра на партию резко уменьшилось — не столько из-за истребления его сознательных сторонников (не так уж много их было), сколько из-за того, что теперь в партии осталось мало людей, которых глобальный демон мог использовать втемную, играя на их вере в достижение счастья человечества через скорую мировую революцию. Отныне Жругр может действовать, исходя из чисто практических соображений. Правда, на деле и его собственное мышление сильно искривлено марксизмом, но рядом со Светломиром Жругр — реалист. А реализм сейчас очень ко времени. Фюринг делался всё сильнее и свирепее, начал глотать страну за страной. Навна чувствовала себя как во времена Мамая и Тимура. Идея антигитлеровской коалиции для неё, как и для демиургов, — нечто само собой разумеющееся. А глобальные амбиции Жругра, хоть он сейчас и старается их не выставлять напоказ, страшно мешают созданию такой коалиции. Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим, — вот идея, на основе которой самые разные народы могут сплотиться против Гитлера. Но красный Жругр не может искренне принять эту идею. Своя земля, чужая земля — понятия, совершенно условные с точки зрения сторонников глобального переустройства и уж тем более — уицраора, желающего единолично править миром.


#### Полёт к Берлину


И вот Фюринг вломился в Россию. Жругр отбивался от него с большим трудом. Русомир после катастроф на фронте стал вовсе косо на него поглядывать.

— Почему он врёт? — спрашивает Русомир Навну. — Когда немецкие рабочие и крестьяне начнут переходить на нашу сторону?

— Даже и не подумают.

— Вот и я в том убеждаюсь окончательно. А значит, Жругр ничего не соображает, а тогда он и не Жругр, а по-прежнему жругрит какой-то…

— Он Жругр, мы с Яросветом его короновали. Ведь больше некого было. Я же просила тебя защитить старого Жругра от жругритов, а ты что? И вот теперь опять за своё — ещё и этого Жругра хочешь заменить невесть кем.

— Да я не то чтобы хочу… но он же не справляется.

— Плохо ему помогаешь. Ты сам виноват. Вернее, это я больше всех виновата, потому что плохо тебя воспитываю… так и ты признай, что тоже виноват — тем, что плохо воспитываешься.

Отнюдь не впервые Русомир слышал от Навны подобное. Но теперь от ответа не уйти — жизнь, в лице Фюринга, к стенке припёрла.

— Да я рад бы исправиться, но в чём? Что сейчас важнее всего?

— Фобильд сейчас чётко видит свою цель и путь к ней, а ты — нет. Должен тоже увидеть.

— Так ему Фюринг всё это ясно показал, а мне Жругр не показывает.

— Покажет. Я ему объясню. У тебя должна быть общая с ним стратегия, компромиссная. Суть в том, что Россия — родина коммунизма. Жругр должен её спасать потому, что без неё коммунизму не бывать, а ты — просто потому, что это Россия.


Долго советовалась с Яросветом, после чего занялась вразумлением непутёвого уицраора:

— Договорись наконец с Русомиром. Вот смотри, Фюринг внятно объяснил Фобильду, что делать и зачем, — отсюда и их сила.

Да, это для Жругра самый больной вопрос. Он пытается действовать по привычной ему схеме, то есть парализовать действия вражеского уицраора, восстановив против него трудящихся его страны. Но безуспешно — Фобильд глух к классовой пропаганде и твёрдо следует за Фюрингом. Складывается ситуация, логикой марксистского уицраора не предусмотренная. И поэтому он более-менее готов прислушиваться к советам со стороны. Вот только совместить их со своими догмами непросто:

— Надо всё же постараться оторвать Фобильда от Фюринга. Наверняка это возможно.

— Я тебе уж сколько раз говорила: никаких предпосылок для революции в странах Запада нет и в близком будущем не предвидится, и трудящиеся там будут действовать так, как велят буржуи. В случае с Германией это значит, что Фобильд сейчас — наш смертельный враг, его бить надо без всякой пощады, а не мечтать о его переходе на нашу сторону.

— Ну как нет предпосылок, если Германия экономически более развита, чем Россия, там мощный пролетариат. Почему бы там не быть революции?

Навна почувствовала страшное желание постучать по уицраорской голове чем-нибудь увесистым.

«Ты баран, Гагтунгром до сих пор зомбированный, — подумала она. — Не понимаешь, что Фобильду эта революция не нужна вообще ни при каких предпосылках, никогда не будет нужна. Просто потому, что он Фобильд. Только тебе этого не понять, для тебя все народные идеалы на одно лицо, потому и Русомира до сих пор толком не знаешь. Провалиться бы тебе сию минуту в Уппум или ещё глубже со всей этой теорией о приоритете экономики!»

Мысленно отчитав уицраора, она несколько успокоилась и спросила саркастически:

— Думаешь, Фобильд прозреет раньше, чем Фюринг верхом на нём прикончит тебя? Вот в предыдущие годы, вопреки всем твоим разглагольствованиям, не прозрел, а именно сейчас почему-то прозреет? Сейчас, когда он пьян от своих побед?

Жругр молчит. И за догмы держится, и страшно — смерть на пороге, с большой косой.

— Всё ещё веришь, что умеешь продвигать мировую революцию? Настолько продвинул, что скоро под Москвой придётся её защищать. Твой отец за триста лет ни разу до подобного кошмара не докатывался!

— Наполеон же захватил Москву…

— Но тогда не было угрозы самому существованию России, а сейчас есть. И тот Жругр выжил бы даже в случае победы Наполеона, а сейчас не то что ты сам — вся династия Жругров на грани гибели.

— Но Фюринг напал на нас не из-за угрозы мировой революции. Он же больше на реваншизме поднялся, чем на антикоммунизме. А не он, так другие западные уицраоры могли напасть — просто из захватнических соображений. Ну да, я признаю, что слишком пугал буржуев мировой революцией, виноват, но это же не главная причина войны.

— А я и не говорю, что главная. Ты виноват в войне не столько тем, что разжигал мировую революцию, сколько тем, что до сих пор не подружился с Русомиром. Будь вы с ним едины, ни один чужой уицраор не посмел бы сунуться в Россию. Фюринг на это решился именно потому, что знает — у нас согласия нет.

Тут Жругру нечего возразить.

— И что же делать? — спросил он угрюмо.

— Не тщиться оторвать Фобильда от Фюринга, а самому подружиться с Русомиром.

— Так не получается.

— Потому что ты его не знаешь. Зато я знаю. Слушайся меня, как и положено любому Жругру, — и всё будет в порядке.

— Я буду тебя слушаться, — выдавил уицраор.

Позвали Русомира. Навна спросила:

— Русомир, мы против кого сейчас воюем?

Русомир замешкался, не может чётко обозначить сущность врага. Жругр привычно ответил за него:

— Против авангарда мирового империализма.

— Значит, — спросила Навна, — Германия в авангарде, а Штаты с Англией как бы за нею следом? А чего же они тогда на нашей стороне?

— Из тактических соображений. Авангард вышел из под контроля, вот они и испугались.

Русомир внимает молча. Чувствует, что Жругр запутался и несёт чушь, — но и сам понимает не больше.

— Ясно, — сказала Навна. — А теперь слушайте, как оно есть на самом деле.

Вторая мировая война по своей сути не так уж отличается от первой. Опять Гагтунгр пытается водворить мировую тиранию или хотя бы сначала мировой хаос, для чего опять использует Фюринга. А Россия должна это пресечь уже потому, что мы всегда против любого претендента на мировое господство. Вообще любого — его идеология не имеет никакого значения. Так что семнадцатый год в этом смысле не изменил ровным счётом ничего. Коммунисты, империалисты, фашисты, — это всё вторично, на суть войны не влияет.

— Но в первую мировую нам пришлось отнюдь не так плохо, как сейчас, — напомнил Русомир.

— Тогда был другой Фюринг — обычный уицраор, зацикленный на поддержании порядка и не умеющий по-настоящему вдохновить народ на создание чего-то вообще нового. А нынешний чётко разъяснил немцам, что они должны расправиться с народами, которые им мешают жить. Мы, к примеру, мешаем уже тем, что живём на земле, которую немцы сами не прочь заселить. Вы можете сколько угодно этим возмущаться, но не можете отрицать, что втолковал это Фюринг Фобильду очень доходчиво.

— И что делать? — вопросил Жругр угрюмо.

— Мы тоже должны понять, что должны разделаться с народами, которые мешают нам жить. По большому счёту, сейчас такой народ один — немцы.

— Фашисты, — поправил Жругр.

— Немцы, — повторила Навна. — Недосуг нам разбираться, кто из них идейный фашист, а кто нет. Они на нас напали — вот к этому всё и сводится. Потому и надо бить их насмерть, и не имеет ровным счётом никакого значения, являются ли они авангардом империализма, и фашисты они или ещё кто, и какие ещё грехи за ними водятся — тоже неважно. Они виновны уже тем, что напали на нас. И мы их за это сотрём в порошок. Именно за это, и ни за что иное… ты, Жругр, похоже, не понимаешь?

— Тебя послушать, так не очень и важно, плохи гитлеровцы сами по себе или хороши.

— Да это сейчас вообще не имеет значения. Немцы сами по себе хуже англичан и американцев или наоборот — несущественно. Существенно только то, что на нас напали именно немцы — вот почему они исчадья ада, подлежащие истреблению. Только поэтому, другие основания искать излишне.

— Ты слишком уж всё упрощаешь.

— А только так и можно в подобных случаях. Мне это давно ясно. Очень давно.

Вспомнилось, как выглядывала из-за частокола на обложивших её родной град обров — осторожно выглядывала, очень уж метко они стреляют. Они для неё были абсолютным злом, безликая кромешно чёрная орда, в которой нет ничего человеческого, ни капли. Конечно, знала, что обры тоже люди. Но они у себя дома люди, а здесь — нет.

Жругр, похоже, поймал тот её обращённый к обрам взгляд.

— Мне сейчас кажется, что ты сама страшнее любого уицраора, — пробормотал он в смятении.

— Страшнее, — спокойно подтвердила Навна. — Любого уицраора можно чем-то напугать. Тебя, например — обвинениями в национализме. Ты же марксистский уицраор, а потому не можешь признать, что наш враг — какой-то народ.

— Да, не могу.

— А вот я, когда надо спасать своих, не беспокоюсь, что меня обвинят в национализме, расизме и чём бы то ни было ещё. Мне не до того. А ты оставайся при своём мнении. Я же не требую, чтобы ты ломал себя и искренне признал, что объявлять врагами всех немцев — правильно. Ты их таковыми объявишь потому, что я так приказала. Ты просто выполняешь приказ, а про себя можешь осуждать его сколько угодно, я не против.

Жругр ощутил огромное облегчение. Да, победить Фюринга можно только так, как указывает Навна (на самом деле, конечно, Яросвет с Навной), но её указания противоречат марксистским постулатам. Единственный выход в том, чтобы снять с себя ответственность и просто выполнять приказы соборицы, а догмы пусть пока полежат в глубине уицраорской души.

— Слушаюсь, — ответил он, ещё глубже прочувствовав судьбу Жругров.

«Знал бы ты, почему я такая бесцеремонная, — подумала Навна. — Просто потому, что мне очень жалко всех своих. Но тебе этого не понять, ты за догмами людей не видишь».

А вслух спросила Русомира:

— Ты Жругру полностью доверяешь?

Тот помедлил, осваиваясь в новой реальности, возникающей прямо в ходе этого трилога, и ответил:

— Если он сознаёт всенародное дело как войну для спасения России и ничто более, то да, полностью доверяю.

И вопросительно глянул на уицраора. Тот понял, что сейчас не до второстепенных деталей, надо покрепче ухватиться за протянутую Русомиром руку.

— Да, именно такое сейчас всенародное дело, — заверил он. — Для спасения России и ни для чего более.

— А использовать его для раскручивания мировой революции не станешь? — спросила Навна.

— Не стану, — решительно отчурался Жругр. — Стану строго придерживаться того, о чём договорился со Стэбингом и Устром, будем бить Фюринга до смерти. Хотя это похоже на новую Антанту, но что поделаешь, такова обстановка, надо использовать противоречия между империалистами.

«А это новая Антанта и есть, если зрить в корень, — подумала Навна. — Антанта — вещь хорошая». Но вступать в излишние дискуссии не стала.

— Полетели, — сказала она, садясь на Жругра.

— Куда?

— Землю догонять… усвой наконец, что любой Жругр для того и нужен, чтобы я не отставала от Земли.

— Так я летать не умею.

— Умеешь. Иначе какой же ты Жругр?


И вот в Мире времени Навна летит на Жругре сквозь прошлые Земли. Единственная настоящая Земля всё ближе, потому что наше всенародное дело постепенно становится даже эффективнее немецкого.

Русомир понял наконец, что значит достигаемое всенародным трудом светлое будущее. Оно наступит после победы. По сравнению с войной оно — в любом случае светлое. Логика первых пятилеток превратилась в гораздо более понятное «Всё для фронта, всё для победы». Люди вроде просто работают, но труд каждого вливается во всенародное дело, смысл которого народу теперь совершенно ясен, поскольку цель — не абстрактный коммунизм, а Победа. Каждый делал своё дело — кто на фронте, кто в тылу, — и по сводкам Совинформбюро видел, как со сдвигающейся на запад линией фронта вполне зримо приближается светлое будущее.

И победили.

А Навна влетела на Жругре в метафизический Берлин, и Жругр растерзал коричневого Фюринга, вообще поставил крест на этой слишком буйной уицраорской династии.

— Жругр, ты молодец, я тобою восхищена, — сказала Навна. — Отпускаю тебе все прошлые грехи. Мы с тобой больше никогда не станем ссориться, и ты будешь бессмертен.

Сейчас она в это действительно верила.


#### Миротворцы


Однако Жругр после такого грандиозного успеха очень возгордился, и Навне пришлось задуматься: как на нём удержаться? Она ведь помнит, как на его деде выбиралась из пропасти, — тогда они тоже были внимательны друг к другу, а едва вылезли наверх — вдрызг рассорились. Почти столетие дружили — и стали врагами. А на красном Жругре она летает неполных четыре года, так что тут всё куда менее прочно.

Правда, она знала по опыту, что любой Жругр, будучи приручён, привыкает следовать её приказам и взбунтуется, лишь если те совсем выведут его из себя. А значит, надо сделать так, чтобы он вёз её куда ей надо, сам будучи достаточно доволен жизнью. Но это легко сказать. Ей надо в русское светлое будущее, ему — в коммунизм. Лукавый компромисс между тем и другим намечен ещё до войны, но теперь его надо подогнать под новые условия. А изменились они очень сильно.

Путь к коммунизму ныне на практике оказывался путём даже не просто к новой мировой войне, а уже к ядерной войне. Разумеется, к ней столь же неотвратимо ведёт и путь к мировому порядку, построенному на западных ценностях. Вообще, стремление заставить всё человечество жить одинаково всё меньше отличалось от стремления его уничтожить, сделать всех людей одинаковыми в том смысле, что их попросту нет. А спасение человечества в таком случае предполагало мирное сосуществование даже очень различных по образу жизни народов.

Причём антигитлеровская коалиция служила в этом смысле превосходным примером. Ведь тут даже не просто сосуществование, а союз в тяжелейшей войне. Эта коалиция строилась именно на тех принципах, которые, по замыслу демиургов, должны лежать в основе глобального миропорядка: народы с совершенно разными жизненными ценностями совместно поддерживают на Земле мир, устраняют угрозы ему и не учат друг друга жизни. Но сейчас такой союз мог сложиться лишь под сильнейшим гнётом обстоятельств и держаться, лишь пока давление не ослабнет. Антигитлеровская коалиция — явление для двадцатого века слишком правильное, гостья из светлого будущего, существующего лишь в замысле демиургов. После разгрома Гитлера её выгнали обратно в небытие, со всеми её слишком разумными для современного сознания принципами, и опять народы с иными ценностями стали восприниматься как вражеские. Конечно, она послужила зерном, из которого выросла ООН, но это уже нечто гораздо менее действенное.

Теперь Гагтунгр убеждает Жругра, что надо использовать складывающуюся обстановку для развёртывания мировой революции, а Стэбинга — что пришло время для взятия им власти над всей планетой. Словом, сватает того и другого в глобаоры. А те прислушиваются к нему, поскольку очень возгордились, растерзав Фюринга и его союзников. Гагтунгр всячески натравливает Жругра и Стэбинга друг на друга, а демиурги и соборицы их утихомиривают.

А за диспутами о возможности устойчивого мира между социалистическими и капиталистическими странами — всё тот же вечный спор о том, надо ли для достижения мира сделать всех людей одинаковыми, и прежде всего — устранить этнические различия, слить все народы в общечеловечество. А к чему такое слияние?

Чаще всего его необходимость обосновывают тем, что не будет деления человечества на народы — не будет и войн. Но ведь первопричина войн — неумение людей договариваться мирно. «Мы правы, они — нет, бей их!» Однако разве они — непременно инородцы? История доказывает: когда нет серьёзного врага в виде другого народа, обостряются внутренние противоречия — социальные, идеологические и какие угодно. Более того, даже совершенно одинаковые люди запросто могут передраться просто на почве конкуренции, не поделив чего-то. И вместо межэтнической войны будет внутриэтническая. Если человечество сольётся в единый народ, не изжив упомянутую первопричину, то на выходе получим планету, раздираемую гражданскими войнами глобального масштаба. Наоборот, если научимся решать споры миром, то и очень непохожие народы не будут воевать друг с другом. При достаточно высоком уровне культуры можно построить миропорядок, исключающий возможность войн. Слияние людей в единый народ и установление мира на Земле — совершенно разные вопросы, второе из первого никак не вытекает.

К тому же придумать с нуля жизнеспособную общую культуру (язык, обычаи, система воспитания, восприятие истории и прочее) невозможно. На практике всё равно придётся брать за основу одну из существующих, проверенных веками национальных культур, а элементы других встраивать в неё лишь постольку, поскольку они её не разрушают. На деле создание общечеловечества — это прикрытая ассимиляция всех народов каким-то одним. Но каким именно? Если дело дойдёт до выяснения этого вопроса, то получится глобальная мясорубка. Так что лучше вообще никогда не поднимать такой вопрос.

Ну а то, что слияние народов воедино — естественный итог развития человечества, — просто бред. Чем выше культура того или иного народа, чем чётче его неповторимое лицо, тем труднее обезличить народ, растворить в общечеловечестве. Развитие национальных культур делает всё более невероятным отказ от них ради некой общей суррогатной культуры. Разве что при помощи уничтожения лучшей части каждого народа и превращения оставшихся людей в толпу полудиких космополитов, готовых воспринять что угодно.

Однако, чтобы всё это понимать, надо хотя бы размышлять над подобными вещами, а на деле в умах господствует идея об одинаковости людей как условии мира, а значит — об установлении прочного мира на планете через мировую войну. Гагтунгр внушает это как фатальную неизбежность.

Демиурги подсказывают совсем иной вариант развития событий. Каждый народ сам определяет оптимальный для себя путь развития и идёт им — признавая то же право за другими народами. Конечно, при этом между ними неизбежны конфликты — но надо учиться их устранять, а не пытаться решить вопрос по принципу «нет народов — нет проблемы». Этот путь выглядит намного более сложным, чем гагтунгровский, но ничего не поделаешь: Гагтунгр всегда подсовывает простые решения, которые, однако, неизбежно тянут в бездну, а демиурги предлагают то, что действительно выполнимо. Гагтунгр рубит узлы, демиурги с помощью собориц мешают рубить — и развязывают. И довольно успешно. Во всяком случае, Жругр подталкивал мировую революцию гораздо умереннее, чем мог бы; по сути — отложил на далёкое будущее. Более-менее сосредоточился на Советском Союзе:

— Я построю здесь настолько счастливую жизнь, что всё человечество захочет пойти за нами к коммунизму.

— Это разумно, — одобрила Навна, а про себя подумала: «Да уж куда разумнее, чем немедленная мировая революция. А что именно понимать под счастливой жизнью… это мы повернём по-своему».

Гагтунгр, сначала колебавшийся между Стэбингом и Жругром, затем определённо сделал ставку на первого. Хотя Стэбинг тоже осторожничал, но всё же стремился к мировому господству гораздо активнее, чем Жругр, да и возможностей имел больше, так что Гагтунгр считал его намного более перспективным. А Жругр, видя такой поворот дела, окончательно настроился против глобального демона. Уже второй раз они, после многолетних взаимных приглядываний и принюхиваний, разошлись врагами. Правда, Жругр намерен в будущем, превратив СССР в самую мощную державу мира, с третьей попытки перетянуть-таки Гагтунгра на свою сторону.

— Не будет никакой третьей попытки, — успокоил Навну Яросвет. — Возможности догнать и перегнать Стэбинга у Жругра нет абсолютно, так что Гагтунгр от Стэбинга не отступится, а значит — Жругр привязан к тебе накрепко. Пора поразмыслить над тем, как нацелить его на пещеру хаоссы.

#### Взгляд сквозь стену


Загнанный в полуподполье Светломир всё меньше уповал на марксизм. Не только потому, что тот оказался слишком привязан к Жругру, но и просто потому, что это теория нерусского происхождения. Приобретя за советское время огромный опыт, научившись мыслить о движении в светлое будущее гораздо предметнее, Светломир чувствовал в себе силы создать русскую концепцию развития человечества. Да и отрыв от практической деятельности располагал к столь углублённым раздумьям. Вот к чему Светломир побуждал наиболее мыслящих своих сторонников.

В 1947 году один из них, Даниил Андреев, был ухвачен щупальцем Жругра и заключён во Владимирский централ. Там, на краю Суздальского ополья, буквально на малой родине династии Жругров, в столице третьего и четвертого Жругров, в обстановке, об уицраоре ежеминутно напоминавшей, Андреев создал концепцию Розы Мира. Впервые о Яросвете, Навне, Жругре, Дингре было прямо написано в земном мире — хотя читателей пока нет.


— Что он такое сочиняет странное? — спросил Навну Жругр, прознав про это. — Чего только про меня не вымыслил — вплоть до того, что я вовсе демон.

— Но сквозь стену между мирами очень трудно нас разглядеть, не суди строго. Как видит — так и пишет. Где-то ошибается в невыгодную для тебя сторону, где-то — в выгодную. К примеру, у него получается, что Россию от Гитлера спас ты один, а мы с Яросветом палец о палец не ударили.

Да, такое падкому на лесть уицраору приятно. Вообще, Жругру нравится, что он у Андреева выглядит столь свободным в своих действиях.

Навна добавляет:

— И твоему деду поставил в заслугу не только то, что тот вправду совершил, но и то, что в действительности делала я. И почти все успехи Российской империи в последнее её столетие он приписал твоему отцу, а нас с Яросветом задвинул куда-то в сторону.


Эти доводы Жругра тоже впечатляют — особенно насчёт империи. Между наполеоновскими войнами и первой мировой войной Россия достигла огромного прогресса в самых разных отношениях — от роста населения в разы до широкого распространения грамотности, от бурного подъёма промышленности до взлёта поэзии. В русской истории нет другого столь же длительного периода непрерывного быстрого развития. А по Андрееву, всё это время Россия находилась полностью в когтях Жругра, никакими светлыми силами не направляемого. Согласно «Розе Мира», Навна тогда сидела в тюрьме у Жругра, а Яросвет с 1819 года вёл против него войну. Причиной гнева демиурга Андреев называет отказ уицраора незамедлительно отменить крепостное право и созвать всенародный постоянный Земский собор. Но это выглядит надуманным. Крепостное право продержалось так долго из-за сопротивления Жругретты и аполитичности Русомира, а вовсе не по злой воле Жругра, и Земский собор тогда не принёс бы большой пользы — опять же из-за неготовности Русомира (а значит — и простого народа в целом) к участию в управлении страной, хуже того — в той ситуации Земский собор был потенциально опасен. Яросвет не стал бы предъявлять Жругру подобный ультиматум. На деле такого рода требования исходили от идеалиста Светломира, которого Андреев был очень склонен путать с Яросветом.

А то, что Жругр препятствовал расцвету русской литературы всеми средствами, вплоть до организации убийств (в том числе под видом дуэлей) поэтов и писателей, — вовсе абсурд. Видеть Жругра за Дантесом или Мартыновым — значит не понимать возможностей уицраора. Жругр имел гораздо более действенные способы не только расправиться с любым, кто пишет что-то «не то», но и вовсе не допускать появления таких людей.

У Андреева литература отделена от страны. Вся Россия под Жругром неумолимо демонизируется — а литература переживает невиданный расцвет, причины коего якобы в метафизике, в ударе Яросвета по темнице Навны. Но есть же куда более очевидное объяснение: в пушкинскую эпоху поэты и писатели имели гораздо лучшие условия для творчества, нежели в прежние времена. Истинный фундамент золотого века русской литературы — внешний и внутренний мир, обеспеченный России самодержавием, иначе говоря — подчинённым Навне Жругром. Без Жругра неизбежен хаос, в котором не до поэзии, а с таким Жругром, каким он предстаёт в «Розе Мира», Россия ударилась бы в широкомасштабные завоевания. Ресурсов для этого хватало, надо их только отмобилизовать. В том числе, разумеется, покончить с вольностью дворян, вернуть их, как минимум, в то состояние, в каком они находилось при Петре I. Тогда Пушкины и Лермонтовы клали бы свои головы, завоёвывая Индию, Персию или Турцию, а не сочиняли поэмы и романы. Вот как руководил бы Россией Жругр, будь он сатанинским существом, да ещё и предоставленным самому себе. Но он же вёл себя гораздо разумнее — и это, оказывается, не потому, что на него влияли Яросвет с Навной? Если так, то романовский Жругр воистину выглядит гораздо лучше, чем он на самом деле.

И это тоже греет советскому Жругру душу. Сколь ни своеобразны отношения отцов и детей среди уицраоров, а престиж всей династии Жругров важен для каждого её представителя и красного Жругра устраивает преувеличение заслуг его предков. А зачисление в демоны — так ли это страшно для уицраора с его весьма смутными понятиями о добре и зле, о божественном и сатанинском?

— Но я выгляжу у него маньяком, который не считается с реальностью и готов устроить мировую ядерную войну, — всё-таки возразил Жругр. — Это же неправда; на деле я гораздо осторожнее.

— Так история опровергнет его вымыслы, причём быстро.

— Опровергнет, — согласился Жругр, всё более смягчаясь.

— К тому же опубликовать это он всё равно не сможет. А в будущем — как знать — может и сам захочешь, чтобы о тебе в земном мире знали получше?

— Вообще-то так… но какое-то запредельное вольнодумство, — Жругр в нерешительности, слишком уж нестандартная ситуация.

— Для меня это очень важно… не будем ссориться. Пусть пишет.

— Пусть, — согласился Жругр. Ему других забот хватало.


Конечно, для Яросвета и Навны очень важно появление в земном мире такой книги. Причём они знают, что действительно главное в ней — русская тетрада.

Светломир давно старается составить чёткое представление о тетраде в целом и о каждом, из кого она состоит, и об их взаимоотношениях. Он с тетрадой сильно не в ладах — и хочет разглядеть её получше, чтобы понимать, чего ждать от неё в дальнейшем. Однако дело упирается в его главный недостаток — чрезмерную устремлённость в будущее в ущерб знанию истории. Искажённо представляя прошлое тетрады, Светломир не может адекватно вообразить её будущее. Тут у него большое различие с Русомиром. Последний ещё не дорос до ясного понимания тетрады, глядит на неё снизу и видит плохо, тогда как Светломир как бы раз за разом подскакивает и, болтаясь в воздухе, умудряется многое рассмотреть. Перспектива у Русомира куда лучше — он понемногу дорастёт до нужного уровня и тогда разглядит тетраду в подробностях, тогда как Светломир может только прыгать и ясной картины не получит никогда. Но прямо сейчас Светломир в гораздо более выигрышном положении. И то, что первым столь определённо увидел тетраду из земного мира человек, равняющийся именно на Светломира, Навну нисколько не удивляет — иного быть не могло.


Будучи создана в рамках парадигмы Светломира, концепция Розы Мира унаследовала и главнейший её изъян, который Навне ясен изначально:

— Там нет Жарогора. А я без Жарогора — не я.

А Жарогору там просто неоткуда взяться. Светломир его не замечает, поскольку видит только тёмную сторону любого Жругра, признаёт разве что такую Россию, какую намерен построить сам, а существующая Россия для него — Глупов. Андреев подвёл под щедринский Глупов теоретический фундамент, в котором арматурой служит образ демона государственности.

Русская история у Андреева — история углубляющейся демонизации. По его схеме, изначально сатанинской власти над Русью нет, Соборная Душа на воле. Потом появился демон Жругр и заточил Навну в темницу — но хотя бы более-менее прислушивается к Яросвету. Упоминаемый выше 1819 год — очередная ступень в демонизации России. 1917 год — ещё шаг к бездне, новый Жругр много хуже старого, да ещё и прямо служит Гагтунгру. Красный Жругр неминуемо приведёт человечество к мировой ядерной войне, если не будет уничтожен.

Такая оценка династии Жругров вытекает из того, что русскую тетраду Андреев видел очень искажённо, не воспринимал её как нечто цельное, у него там все порознь. Яросвет второе столетие враждует со Жруграми, Навна у Жругров в тюрьме, а Дингра никому особо не нужна — Жругр готов спалить её в ядерном пожаре, а Яросвет с Навной намерены избавиться от неё уходом в другой эон. Словом, каждый сам по себе, а потому впереди — крушение.

Тут не какая-то личная ошибка Д.Андреева — он всего лишь следует догмам Светломира, ставя в вину Жругру то, что на деле обусловлено обстоятельствами. Не понимает, что жестокость красного Жругра в огромной мере вытекала из экстремальности ситуации и что победа над Гитлером, устранившая самую острую угрозу, открывает путь к установлению в стране гораздо более мягких порядков.


#### Огненная черта


На описании Великой Отечественной войны в «Розе Мира» есть смысл остановиться подробнее. От изложения Даниилом Андреевым других периодов нашей истории оно отличается крайней нелогичностью, абсурдностью.

Обычно Андреев повествует об истории весьма убедительно (иногда спорно — но так у любого историка) и редко противоречит сам себе. Но в случае с Великой Отечественной логика автора раздваивается и рассыпается в прах. Итак, открываем «Розу Мира», глава «Тёмный пастырь».

После рассуждений о том, каким чудовищем был «тёмный пастырь» Сталин и сколь страшна марксистская доктрина, Андреев всё же признаёт, что Гитлер — ещё хуже:


... концепция Третьей империи грозила, в случае её победы, ещё более ужасающими бедствиями. Она грозила полным уничтожением Русского государства и превращением России в опустошённую зону хозяйничанья бесчеловечного и неумолимого врага. А в более широких масштабах она сулила разгром и уничтожение западных государств — носителей наиболее демократических режимов и простирание над миром от Японии и Австралии до Англии и Канады чёрного покрывала длительной, убийственной физически и духовно, эры владычества «расы господ». Такой путь ко всемирной тирании был, быть может, ещё прямее, ещё менее обещающим спасительные срывы и излучины, чем победа интернациональной Доктрины.

Поэтому демиург и Синклит России прекратили свою постоянную трансфизическую борьбу с Друккаргом в тот момент, когда на эту подземную цитадель обрушились орды чужеземных игв из шрастра Клингзора. Как отражение этого, была прекращена и борьба с теми, кто руководил Российскою державою в Энрофе. Им не оказывалось помощи, но никакие их силы могли не отвлекаться более на борьбу с силами Света, а сосредоточиться всецело на войне с врагом, ещё более тёмным, чем они сами.


Из чего с очевидностью следует, что сохранение власти Сталина — гораздо лучше, чем победа Гитлера. Казалось бы, Андреев рассуждает (только несколько иным языком) так же, как и многие враги Советской власти, во время войны из патриотических побуждений вставшие на сторону Советского Союза. Однако сразу возникают недоуменные вопросы.

Прежде всего, приведённый фрагмент «Розы Мира» содержит очевидное внутреннее противоречие. Если Гитлер хуже Сталина, а ставки в их борьбе столь высоки, то само собой разумеется, что Силы Света должны поддержать Советский Союз. Что, если из-за их бездействия Гитлер уничтожил бы Россию? Какие-то странно пассивные и безвольные Силы Света получаются, не могут именно в данном случае выполнить вполне привычную для них работу — выбрать из двух зол меньшее и с его помощью уничтожить зло большее. Почему?

Ответ, казалось бы, следует из той же главы «Тёмный пастырь». Там говорится, что Гагтунгр делал ставку на марксистскую доктрину и лично на Сталина, поскольку они гораздо больше подходили для движения к всемирной тирании, чем Гитлер и нацистская идеология. Вот отчего, оказывается, нельзя было помогать Сталину даже тогда, когда сохранение его власти оказалось равносильно выживанию русской государственности как таковой. Но по такой логике, Силам Света полагалось подсобить Гитлеру как меньшему злу. В любом случае их бездействие во время той войны необъяснимо — они обязаны были поддержать одну из сторон. Но какую именно? Так кто был хуже, с точки зрения Андреева, — Сталин или Гитлер?

Разумеется, хуже тот, на кого сделал ставку Гагтунгр. Тут всё просто: Гагтунгр всегда подставляет плечо тому, кто наиболее способен приблизить установление всемирной тирании, — и тогда его соперник автоматически, хочет он того или нет, оказывается орудием в руках Сил Света — по принципу «клин клином вышибают». Если Гагтунгр забраковал Гитлера, то Силы Света будут использовать его против Сталина, — и наоборот. Значит, достаточно поглядеть, кому, по мнению Андреева, помогал во время Великой Отечественной Гагтунгр, — и всё станет ясно. Да вот загвоздка: в «Розе Мира» об этом ни слова. Что за таким удивительным умолчанием скрывается? Попробуем разобраться.

Допустим, Д.Андреев считал, что во время той войны Гагтунгр поддерживал Гитлера. Это, в целом, стыкуется с вышеприведённой цитатой — но явно противоречит остальному содержанию главы «Тёмный пастырь» и вообще всему, что Андреев пишет о марксизме, Советском Союзе и персонально о Сталине. Вроде очевидно, что для Андреева Советский Союз — главнейшая угроза человечеству, которую надо уничтожить любыми средствами.

Или Андреев полагал, что Гагтунгр в Великую Отечественную был на нашей стороне? Это предположение согласуется с «Розой Мира» в целом, но расходится со всё той же цитатой — ведь в ней метафизические силы, поддерживающие Гитлера, недвусмысленно именуются ещё более тёмными, чем те, которые за Сталина. А где самые тёмные силы — там и Гагтунгр.

Таким образом, оба варианта не годятся — а третьего нет. Искать в «Розе Мира» какое-то чётко высказанное мнение Д.Андреева о самой сути Великой Отечественной войны — пустое дело: вышеприведённый отрывок этой книги настолько выбивается из остального текста, что согласовать их невозможно в принципе. Словно у них разные авторы. Однако он один. Почему же он вдруг именно тут стал сам себе противоречить?

А дело было так.

То, что Россия с семнадцатого года во власти Гагтунгра, а Сталин — его орудие, — для Андреева очевидность. И он развивает эту мысль всё дальше и дальше, приходя ко всё более радикальным выводам. И вот доходит до момента, когда возникла перспектива замены сталинской власти на гитлеровскую. Тут перед ним предстаёт сама Навна и проводит огненную черту:

— Всё, Даниил Леонидович, дальше — нельзя. Ты уже подошёл к тому, что Сталина надо было свергнуть хоть бы и с помощью занятия России иностранными войсками. Но Русь никогда никем не была и не будет оккупирована, потому что ни один русский человек не согласится на такое — как бы он ни был недоволен нашей властью.

И Андреев вмиг останавливается:

— Но и я не перейду эту черту. Лучше Сталин, чем какая бы то ни было оккупация.

— Я знаю, что не перейдёшь, — ведь я сама тебя воспитывала. Просто хочу, чтобы ты эту черту уже сейчас хорошо видел — и делал выводы.

Однако сделать самый важный вывод — о том, что никакой поддержки Сталина Гагтунгром не было, — Андреев не может. А потому его логика, упёршись в проведённую Навной линию, стала расползаться в разные стороны. И при описании Великой Отечественной в «Розе Мира» понятия добра и зла перемешались донельзя. Очевидно же: говоря о грандиозной войне, от которой зависят судьбы мира, автор-метаисторик должен первым делом чётко обозначить, на чьей стороне Силы Света, а на чьей — Гагтунгр (а с ним и сам сатана). Без этого сколь-нибудь целостной картины не получится. Но о позиции Гагтунгра Андреев не может прямо сказать вообще ничего, а Силы Света у него, определённо сочувствуя одной из сторон, тем не менее почему-то не оказывают ей ни малейшей помощи, отчего выглядят нелепо. Словом, получается ситуация, для «Розы Мира» совершенно необычная: ни у Сил Света, ни у Гагтунгра нет никакой внятной позиции, хотя речь буквально о судьбе человечества.

Вот так версия Д.Андреева о союзе красного Жругра с Гагтунгром разбилась вдребезги о Великую Отечественную. Противоречия в главе «Тёмный пастырь» — осколки этой версии.


### Часть четырнадцатая. ПЕЩЕРА ХАОССЫ


#### У Лжерского моста


В Мире жизненного пути Навна, остановившись передохнуть, глядит то назад — с ужасом, но и с радостью, то вперёд — с надеждой. Сорок лет подряд она шла сюда, порой забредая в топи, утыкаясь в непролазные завалы, продираясь сквозь колючие заросли, — иначе не бывает, если идёшь чуть ли не наобум, то и дело подстраиваясь под тяжелейший гнёт обстоятельств. Так брела с четырнадцатого года и до полного разрыва Жругра с Гагтунгром, наступившего вскоре после смерти Сталина. Лишь теперь смогла спокойно оглядеться — и обнаружила, что вышла к Лжерскому мосту — хоть и совсем не с той стороны, с какой хотела подобраться раньше, при царе. Иначе выражаясь, открылась возможность этот мост разрушить — но не тем способом, каким прежде предполагалось.

Когда-то она надеялась, что по ходу эволюционного превращения империи в республику народный идеал будет более-менее спокойно и ровно расти — и тем самым понемногу развалит проклятый мост. На деле история понеслась по таким ухабам, что многое, на чём Навна строила свои планы, переломалось. Зато Русомир приобрёл богатый опыт движения в будущее без оглядки на Верхомира и заграницу. Но взамен оказался в чрезмерной зависимости от Жругра. Словом, обстановка в корне отличается от ранее ожидавшейся — в чём-то гораздо хуже, в чём-то гораздо лучше. Мощные укрепления сил хаоссы там, где Навна в былые времена собиралась подойти к Лжерскому мосту, — и проломы в местах, тогда казавшихся неприступными.

Навна озирает мост, примеряется, как его атаковать. А хаосса из пещеры на неё пялится — с насмешкой, за которой — страх и злоба; сознаёт, сколь важен для пещеры этот мост. Как для хаоссы нет никого ненавистнее Навны, так и для Навны нет никого ненавистнее хаоссы. Другие враги приходят и уходят, а эта чёрная тень пьёт из Руси кровь постоянно и война с ней не прекращается ни на минуту уже второе тысячелетие. Спору нет, Гагтунгр хуже любой хаоссы, но ему противостоят в основном демиурги, а Навна с ним напрямую сталкивается не так уж часто, у неё своя вечная врагиня. Так что усердно исследует подступы к столь важному для хаоссы мосту. И видит, что самый широкий пролом, выводящий прямиком к опорам моста, — тот, что образовался во время Великой Отечественной войны.

Напомню, существование Лжерского моста прямо обусловлено простонародностью Русомира; чем ближе наш идеал поднимается к всенародности, тем сильнее корёжится мост. А Русомир в войну заметно вырос. Прежде он шёл — пусть ни шатко ни валко — вроде к коммунизму, а в сущности — просто за Жругром (и отчасти Светломиром). Но в войну познал настоящее всенародное дело — такое, цель которого сам отчётливо видел. И уже об этом не забудет. И теперь Жругр, старающийся вернуться к довоенным отношениям с Русомиром, натыкается на его глухое сопротивление. Русскому идеалу тягостно вслепую шагать за уицраором, он отныне и мирным трудом желает заниматься, ориентируясь на конечную цель столь же ясную и вдохновляющую, какой в войну была Победа.

Однако память о минувшей войне — очень своеобразная точка опоры для будущего мирного всенародного дела. Она вдохновляет: уж если Гитлера победили — значит, и светлое будущее построим. Но как оно должно выглядеть? На этот вопрос память о войне ответа не даёт. Так что вдохновение у Русомира есть, а плана действий нет — но без него и вдохновение иссякнет. Начиная мыслить о будущем самостоятельно, Русомир ищет поддержки у тех, кто понимает в этом гораздо больше, — у Яросвета с Навной, Жругра и Светломира.

Но Жругр целостно обрисовать будущее не может, поскольку сам коммунизма — как чего-то целостного — не видит. У него лишь набор марксистских догм, любой намёк на противоречия между которыми приводит уицраора в бешенство, а вовсе не подвигает к размышлениям. Поэтому, отвечая на новые запросы народного идеала, Жругр совмещает Победу с коммунизмом топорно — внушает, что надо идти к коммунизму (или промежуточным целям на пути к нему) как к Победе. Фальшь тут сквозит отовсюду — но иного Жругру изобрести не дано.

А на Светломира надежды ещё меньше — он уже вовсе уходит в тень и там предаётся фантазиям, всё сильнее отрывающимся от реальности. Наглядный пример чему — предсказания Даниила Андреева.


#### Неудачный прогноз


Открываем «Розу Мира» и смотрим, каковы были ближайшие цели, которые её автор ставил перед своими предполагаемыми последователями и какого развития событий ожидал.

Стратегия намечена в первой же главе книги, которая так и называется — «Роза Мира и её ближайшие задачи». Основная цель — устранить главные угрозы человечеству, то есть предотвратить мировую войну и мировую тиранию. Первый шаг — создать Лигу преобразования сущности государств. Каким представлялся Андрееву ход событий (как желательный, так и вероятный) в ближайшие годы и десятилетия? Об этом он тоже пишет, хоть и отрывочно.


В упомянутой первой главе сказано:


Никто, кроме Господа Бога, не знает, где и когда затеплится первый огонь Розы Мира. Страна — Россия — только предуказана; ещё возможны трагические события, которые осложнят совершение этого мистического акта и принудят перенести его в другую страну. Эпоха — шестидесятые годы нашего века — только намечена; возможны гибельные катаклизмы, которые отодвинут эту дату на длительный ряд лет.


О каких именно возможных катаклизмах идёт речь, от чего зависит, произойдут ли они? В главе «К метаистории наших дней» проскальзывает уточнение на этот счёт. Говоря о положении оказавшегося у руля власти Хрущёва, Андреев замечает:


Если бы он был простым человекоорудием инфернальных сил, ему была бы неведома моральная трагедия человека, взявшего на себя необъятную ответственность, а теперь видящего, что никаких человеческих сил недостаточно, чтобы предотвратить войну, если только не пожертвовать ради этого и властью своей партии, и самой Доктриной, и всем тем, что казалось ему неотделимым от блага человечества.


И в главе «Воспитание человека облагороженного образа» сказано уже о более отдалённой (хоть и представлявшейся автору весьма призрачной) перспективе:


Если же теперь будет сделан выбор в сторону мира — шансов на это, к сожалению, немного, — Роза Мира получит возможность проявиться во всей полноте, но — ещё только возможность. Само её возникновение окружится совершенно иною атмосферой: она появится в условиях демократического уклада многих стран, постепенно распространяясь везде и вовлекая в свои ряды лучших представителей человечества. Тогда предстанет следующая дилемма: это будет возникшая перед людьми необходимость выбора между объединением земли под этическим руководством Розы Мира либо объединение на какой-то иной основе, может быть, на основе космополитической концепции Америки, во всяком случае, на основе менее духовной, безрелигиозной, морально ущербной. Если будет выбрано первое — Роза Мира придёт к власти и перед ней откроется дорога к осуществлению всех её задач. В противном случае она сойдёт на такое же положение едва терпимой, почти никакого влияния не имеющей организации, на каком оказалась бы она после третьей мировой войны, с тою, однако, разницей, что за период от первой до второй дилеммы она успеет достигнуть широкого разветвления, создаст многочисленные кадры, выдвинет немало выдающихся деятелей, окажет своё влияние на ход общего культурного развития и разбросает семена по всему лицу земли.


Сопоставляя эти фрагменты, получаем следующее.

Андреев был убеждён, что сохранение в России коммунистической власти непременно приведёт в ближайшие же годы к мировой ядерной войне. Следовательно, надеялся лишь на то, что начавшийся со смерти Сталина процесс смягчения государственности не прервётся, а дойдёт до отстранения компартии от власти и установления в России демократии. Вот что подразумевалось под выбором в сторону мира. Но, как прямо предупреждал Андреев, шансов на это немного.

Получается, уже в своём прогнозе на ближайшее время автор «Розы Мира» допустил две крупные ошибки. Первая состоит в том, что из двух вариантов ближайшего будущего реализовался как раз тот, который Андреев считал маловероятным: мировой войны не произошло. Но ладно, на такое развитие событий он всё же немного надеялся — и написал, что следует делать в этом случае. Но он же был уверен, что подобное возможно лишь при условии падения коммунистической власти в России. Эта ошибка куда серьёзнее первой. Из-за неё Андреев не оставил никаких рекомендаций на тот случай, что СССР сохранится, но мировой войны не произойдёт. Он видел на месте подчинённого русским богам метафизического медведя нечто совсем иное — бесконтрольного сатанинского монстра, от коего ожидал всяческих злодейств, которых Жругр в действительности либо вовсе не замышлял, либо не мог осуществить — Яросвет с Навной не позволят. В данном случае Андреев приписал Жругру жажду немедленного завоевания планеты, неминуемо ведущую к мировой войне. Бесспорно, некоторые основания для этого имелись: красный Жругр хронически страдал жаждой мирового господства, причём одно из обострений переживал как раз в годы, когда начиналось создание «Розы Мира». Но он был куда осмотрительнее, чем то представлялось Андрееву, и раздувать мировой пожар в столь невыгодных условиях не собирался; самоубийственное буйство Жругра, описанное в главе «К метаистории наших дней», — плод воображения писателя.

Итак, в первые же годы после смерти Андреева история пошла по пути, который он не предвидел вообще, — власть в России по-прежнему у коммунистов, но глобального катаклизма не случилось. Иначе говоря, распространение концепции Розы Мира на её родине остаётся невозможным, однако есть же страны, где печать не под цензурой. Чего теперь следовало ожидать, по логике Андреева, — остаётся лишь гадать. Вероятно, публикации его трудов на Западе и зарождения Лиги там. Чего в действительности не произошло — поскольку учение Андреева за рубежом не так уж интересно. Ситуация с Розой Мира зависла на несколько десятилетий — до тех пор, пока не появится возможность её свободного распространения в России, — к чему придём путём, которого Андреев не замечал.

Не зря Навна когда-то успокаивала Жругра тем, что история рассудит его с Андреевым, — действительно, очень быстро рассудила. Впрочем, если смотреть шире, тут история рассудила русских богов со Светломиром: они в очередной раз делом доказали то, что тот отрицает, — свою способность управлять Русью. У кого такой способности точно нет — так это у самого Светломира; сам пасует перед Жругром — и думает, что Яросвет с Навной в такой же растерянности. Так что от Светломира Навне толку всё меньше — и он окончательно задвигается в угол её теремка, всё внимание Соборной Души теперь сосредоточено на Русомире.


#### Основа дружбы народов


Получается, ни Жругр, ни Светломир не могут подсказать Русомиру верный путь — сами его не знают. Зато Навна знает — и отнюдь не только от Яросвета. Обдумывая наступление на Лжерский мост, она — куда уж без того — временами возносится в чудесное будущее, где русский народ сам определяет направление развития страны, не будучи связан никакими догмами, а власть тут воистину народная — действующая в рамках выработанной народом стратегии. Разумеется, и сам народ уже иной. Любой человек ощущает себя ответственным за обстановку в стране — в том числе и за исправную работу государственной машины. Какие-либо стенания типа «мы хорошие, а власть плохая, потому и живём плохо» немыслимы, поскольку всем ясно, что у руля — люди из народа, мы их выбрали и всегда вольны заменить, так что сами же и виноваты, если власть бедокурит. А при столь серьёзном отношении народа к власти она всегда исправно возглавляет всенародное дело, понятное всем.

Разумеется, таким может быть лишь народ, равняющийся на идеал, который изжил свою простонародность. Навна с помощью указаний Земли совмещает нынешнего Русомира с Земомиром — и на их стыке всё яснее видит образ будущего, воистину всенародного Русомира. Он отлично понимает свою Соборную Душу, вполне разделяет её стремление сделать всех на Руси счастливыми. Он внушает каждому то же, что и Навна: для тебя свои — все.

Летая из настоящего в грядущее и обратно, дотошно их сравнивая, пробивая тропинки между ними, Навна всё яснее видит, как из нынешней Руси вырастает Русь новая. А значит — видит и путь преображения Русомира, — путь очень тяжёлый. Навна требовательна, намерена сделать Русомира действительно всенародным идеалом, тогда как Жругра и простонародный устраивает. Тяжко Русомиру подниматься указываемым Навной путём, то есть учиться, учиться и учиться; куда легче плестись за Жругром. Навна указывает Русомиру на необходимость во что-то вникнуть, а Жругр отговаривает — мол, не больно и надо. Так во многих вопросах, но главнейший из них — отношения Русомира с его собратьями — идеалами других народов Союза. Там явно не хватает взаимопонимания и взаимоуважения.

Вот у демиургов и собориц такой беды нет. Демиурги — очень разные, и у них бывают несогласия из-за сосредоточенности каждого на своей цивилизации (достаточно напомнить о разном восприятии Жругра Яросветом и Аполлоном), но в целом демиурги согласованно возглавляют борьбу здоровых сил Земли против Гагтунгра и хаоса. Соборицы тоже друг на дружку не похожи, одна другой своеобразнее и притом каждая готова в лепёшку расшибиться ради своего единственного и любимого народа, из-за чего порой ссорятся, — однако в целом соборицы дружны между собой.

И народы вообще-то должны относиться друг другу подобным образом. Для начала — хотя бы народные идеалы. Но Русомир всё ещё слишком склонен добиваться согласия с идеалами других народов более примитивным способом — устранением различий. Либо самому отказаться от каких-то своих черт, которые кого-то раздражают, либо пытаться переделать собратьев, подогнать под себя. И притом Русомир очень преувеличивает возможности такой подгонки. Он возлагает огромные надежды на то, что другие народы станут более похожими на русских. Меньше различий между народами — меньше поводов для вражды; сглаживая различия, придём к прочному миру на планете.

Навна и сама знает, что чем сильнее народы отличаются друг от друга, тем выше вероятность всяческих конфликтов. Но ведомо ей и другое: если каждый народ един со своей Соборной Душой, а те ладят между собой, то любые раздоры можно погасить. Конечно, тут много сложностей, у Навны иллюзий на этот счёт давно нет. В своей многонациональной стране она за века вдоволь насмотрелась и на распри между самими соборицами и, тем паче, на нежелание народов прислушиваться к своим Соборным Душам. Но, беспрерывно занимаясь такого рода проблемами, убедилась, что они разрешимы. А потому отвергает популярное мнение о необходимости сделать людей более-менее одинаковыми ради достижения мира. А в голове Русомира такое мнение держится цепко. О том, как оно искажает восприятие русским идеалом внутрисоюзных дел, — несколько позже, а пока глянем, как оно мешает ему адекватно оценивать обстановку в мире.

#### Впереди планеты всей


Русомир — вслед за Жругром и Светломиром — склонен считать, что прочный мир на планете установится лишь с формированием достаточно единой мировой цивилизации, которая утвердит какие-то общие ценности, общий образ жизни, словом — сделает людей более похожими друг на друга. А потому и нынешнюю историческую роль русского народа Русомир оценивает не совсем так, как Навна.

Они сходятся в том, что русский народ сейчас шествует впереди планеты всей, пролагая всему человечеству путь в светлое будущее. Но толкуют это по-разному. Навне ясно, что русский народ подаёт пример того, как каждому народу идти к идеалу собственным путём, ни на кого не оглядываясь. А Русомир судит иначе: путь для всех народов один, вот его мы и прокладываем, и все народы должны брать с нас пример в том смысле, что следовать этой самой дорогой за нами. А если мы не сможем их за собой увлечь, то это катастрофа — без них нам светлого будущего не достичь.

Навна знает, что какая-то глобальная цивилизация, водворяющая на всей планете некий более-менее единый образ жизни, единую систему ценностей, просто не нужна — мир обеспечим и без неё. Поддерживая достаточное взаимопонимание со своими народами, Соборные Души смогут держать в узде каждая своего уицраора. А нет беспризорных уицраоров — нет войн. Соборицы — существа несравненно более миролюбивые, они свои разногласия как-нибудь уладят, тем более с помощью демиургов.

А Русомир стоит на том, что самую передовую из существующих цивилизаций надо сделать всеобщей. Данная идея унаследована им от Верхомира. Тому, правда, такой цивилизацией представлялась непременно западная, да и о её глобальном распространении он особо не пёкся, просто европеизировал Россию. Русомир — сначала просто вслед за красным Жругром и Светломиром, а потом всё самостоятельнее, — нацеливался уже на глобальное переустройство, причём мысля его всё более по-русски. Ленинизм — уже заметно русифицированный марксизм, сталинизм — тем более. Понятное дело — поскольку Россия идёт к коммунизму впереди всех, то придаёт ему некоторые русские черты. Тут тенденция к тому, чтобы вовсе заменить марксизм на некую русскую теорию и навязывать её всему миру — хотя пока на этот счёт сколь-нибудь вразумительных соображений у Русомира нет.

Зато Навна знает как то, что заменить марксизм русской концепцией развития необходимо, так и то, что такая замена имеет смысл лишь при условии, что будущая русская концепция нацелена на обустройство именно России, а не страдает глобализмом. Однако последнее до Русомира доходит туго.

— Всё-таки у людей на всей планете должен быть какой-то схожий образ жизни, тогда причин для вражды станет куда меньше, — упорствует он. — И притом ведь хорошо, когда народы усваивают друг у друга лучшее.

— Конечно, хорошо. Но нельзя же понимать это так, что все должны встраиваться в какую-то одну цивилизацию — как якобы самую передовую.

— А нам никуда встраиваться не надо. Русская цивилизация уже во многом передовая, а потом станет вовсе безоговорочно передовой, пусть в неё все и встраиваются.

У Навны от таких слов душа закипает — так ей обидно за остальных собориц, которых Русомир хочет заставить на неё равняться. Ему кажется, что она кокетничает, отказываясь от чести быть Соборной Душой, указывающей путь всему человечеству. А на деле она слишком хорошо знает, каково Соборной Душе подстраиваться под чужие правила, и нимало не желает подчинять себе других собориц. Среди Соборных Душ планеты в принципе не может быть одной, повелевающей остальными, и когда Русомир начинает проталкивать Навну на этот несуществующий трон, она выходит из себя.

— Скажи уж лучше прямо, что на словах заниматься мировой революцией гораздо проще, чем на самом деле обустраивать свою страну, — ответила она сердито. — Поэтому ты и рассуждаешь о переустройстве всего мира, из-за лени; приглядись к себе получше — сам поймёшь, что истинная причина твоего упрямства — в лени, а все прочие твои резоны — лишь дымовая завеса.

Русомир насупился — тут его больное место. Правда, он не признаёт слова Навны справедливыми — лишь в глубине души чувствует её правоту. Дело в следующем.

Принцип «я человек маленький» и идея мировой революции, при всей их кажущейся противоположности, сходятся в нежелании сосредоточиться на делах своей страны. В первом случае её проблемы прямо воспринимаются как «не моего ума дело», во втором предполагается, что они, вместе с проблемами всех прочих стран, устранятся мировой революцией, а отдельно ими заниматься опять же излишне. Один и тот же человек вполне может исповедовать обе упомянутые идеи сразу. Они совместимы, подобно тому как любовь ко всему человечеству совместима с практическим эгоизмом (думаешь о счастье человечества, вокруг себя никого не замечая), тогда как любовь к ближнему гораздо более требовательна — ближний-то не за тридевять земель, а рядом, так что или помогай ему или не прикидывайся, что его любишь. И с безразличием к своей стране такое радение о человечестве тоже успешно уживается. «Что-то плохо на Руси? Вот совершим мировую революцию — тогда вместе с бедами Америки и Африки исчезнут и наши, ну а пока… ну начальство же есть, оно пусть о стране думает, а я займусь своими личными делами, я же человек маленький».

Отсюда вытекает и отношение к средоточию зла — пещере хаоссы. Путь в коммунизм может её миновать: предполагается, что с уничтожением глобальной хаоссы сама собой исчезнет и её русская ипостась. То же можно сказать и о пути к русскому глобализму. А путь в русское светлое будущее лежит только через эту пещеру, вернее — через её руины: пока есть пещера — нет светлого будущего. Отказаться от идеи мировой революции (в любом виде) — значит признать, что надо без проволочек брать хаоссу за рога. А Русомир не готов. Хаосса — враг куда менее очевидный, чем Гитлер, она — везде, во всех, тут всё очень сложно, можно дров наломать, перепутав своих с чужими; Русомир больше боится этого, чем самой хаоссы. Вот почему идти как бы к коммунизму он может, а к русскому раю — пока нет, не дозрел. С далёким мировым злом бороться куда проще, чем с близким русским, — хотя при поверхностном взгляде первое смотрится гораздо эффектнее.


Навне кажется, что они с Русомиром на разных берегах реки. На её берегу всё ясно: берём штурмом пещеру и строим русский рай. А на его берегу — царство иллюзий: пещеру можно не брать, вопрос решится за счёт глобальных изменений. Для Русомира признать необходимость штурма пещеры — как оторваться от спасительного берега, уплыть в неизвестность. Но он просто пока не понимает, что отчалить от спасительного берега всё равно придётся, нет здесь будущего, оно — на невидимом отсюда другом берегу, где Русомир станет всенародным идеалом без оговорок. Навна протягивает ему руку с того берега — но не может дотянуться. Пока не может — сомнений в конечном успехе она, по своему обыкновению, не испытывает. И видит, что за полвека дело продвинулось далеко, Русомир уже совсем не тот, каким был после революции.


Навна понимает, что Русомир к идее мировой революции привязан куда слабее, чем Светломир или нынешний Жругр. Как тех можно излечить от глобализма — Навна даже не представляет. А Русомир вполне излечим. Увидит действительную непомерную сложность создание единой глобальной цивилизации — отступится. Он верит в её достижимость, пока полагает, что народы мира признают русский народ своим естественным авангардом, пойдут за ним, будут учиться у русских, а значит — сами сделаются весьма похожими на русских. Как только Русомир поймёт, что многие народы мы можем вести за собой лишь силой (если её хватит) или подкупом (если средств хватит), — сразу отшатнётся. Ибо не хочет ни тащить кого-то силой, ни сажать кого-то русским на шею. И ни за что не согласится уступить кому-то лидерство. Ибо он намерен строить мир будущего в соответствии с собственными, русскими представлениями о нём — и никак иначе.

В этом смысле разлад между Советским Союзом и Китаем подействовал на Русомира как холодный душ. Китайцы ясно дали понять, что не пойдут к коммунизму следом за русскими, а сами претендуют указывать путь. Но Русомир скорее откажется от коммунизма вовсе, чем согласится быть ведомым, встраиваться в какой-то не по-русски устроенный коммунизм. Правда, Жругр уверяет, что следовать за русскими отказались не китайцы вообще, а только не в меру амбициозный Лай-Чжой и кучка маоистов, сумевшая на время охмурить народ. Русомир отчасти верит такому успокоительному объяснению — но и Навну внимательно слушает. А она настаивает, что не в произволе Лай-Чжоя тут дело, а в том, что китайцы в принципе не согласны послушно шагать за Россией, причём переубеждать их бесполезно — равно как и американцев, англичан и прочих. Разве что пытаться принудить их всех силой — а это мировая война.

— Пусть они все живут как хотят, — убеждает Русомира Навна. — И мы будем жить как нам нравится. Просто жить, а не готовиться к переустройству всей планеты.

— Но буржуи нам всё равно житья не дадут.

— Ты всё ещё веришь, что или мы победим буржуев по всей планете или они нас задавят и третьего не дано?

— Жругр так говорит…

— Ты лучше мне верь. И разве сам не понимаешь, что нелепо рассматривать наше всенародное дело как начало перехода всего человечества к коммунизму? Трудиться на благо родной страны ради того, чтобы она стала столь сильной, что сумеет развернуть мировую революцию и тем самым довести человечество до ядерной войны, — очень странное занятие, не правда ли? А на самом деле ужиться с буржуями на одной планете можно — равно как и с маоистами и кем угодно. Они — сами по себе, а мы строим светлое будущее на шестой части суши, этого нам достаточно. Пора сворачивать хроническую войну с империализмом. А нет войны — нечего и воспринимать всю страну как тыл, обязанный подстраиваться под нужды фронта. Займёмся обустройством страны не как плацдарма для мировой революции, а просто как пространства для свободной счастливой жизни. И наш главный враг — хаосса. Её пещеры быть не должно. Сначала Лжерский мост разнесём — потом и саму пещеру.


Сколь ни упрям Русомир, а понемногу поддаётся увещеваниям своей учительницы, его мысли мало-помалу сдвигаются от глобальных мечтаний к обустройству России (или Советского Союза — для него сейчас существенной разницы между ними нет).

#### Русское и советское


А во внутрисоюзных делах склонность Русомира плестись за уицраором проявляется в усвоении характерного для красного Жругра смешивания русского народа с советским.

Уицраорам вообще свойственно путать народ-этнос с народом-социумом. В главе «Дракон на воле» говорилось о том, как ещё Жругр Страшнейший силился поставить царя в центр русского народа, толкуя тот не более как совокупность подданных. И у последующих русских уицраоров налицо подобные поползновения. При романовском Жругре они особенно рельефно выразились в концепции триединого русского народа. В ней настоящий русский народ разжалован в некую великорусскую часть русского народа — ради того, чтобы чисто формально, по-уицраорски, записать украинцев и белорусов в русские. Для Навны такое «записывание в русские» — странное занятие. Она же лучше всех знает, что принадлежность человека к народу зависит не от бумажек, а от внутреннего единства человека со своей Соборной Душой и с народом.

Красный Жругр от той концепции открестился, зато склонен трактовать советский народ не просто как социум, совокупность граждан одного государства, но и как новый этнос, в котором со временем растворятся все народы страны (а в перспективе — всей планеты). Однако таким Русомира не увлечь — он не желает растворения русского народа в чём бы то ни было. Поэтому на стыке воззрений уицраора и народного идеала образуется нечто компромиссное — идея всеобщей русификации. Правда, Русомир вовсе не жаждет сделать всех русскими — он всего лишь уповает на то, что другие народы станут более похожими на русских, а потому более схожими между собой — благодаря чему смогут жить дружно. И, конечно, он не сомневается, что русского народа — его Соборная Душа. А Жругр стремится именно к слиянию всех в один народ, видимым центром которого является всесильный глава государства, а скрытым настоящим — сам уицраор. Такая у него стратегия: с одной стороны, записать в русские всех проживающих в нашей стране, а с другой — толковать саму русскость как прежде всего связь с государством.

Вообще-то некоторое смешивание, с одной стороны, русских, а с другой — всего населения русского государства, — дело неизбежное, и Навна воспринимает такое спокойно. Зачастую говорят «русский», а подразумевают «советский», — и наоборот; и во многих случаях это звучит естественно. Но надо меру знать — а уицраор её не знает, он на полном серьёзе настроен стереть грань между русским и советским.

А Навна путать свой народ с чужими совершенно не склонна. И всегда помнит, что её народ — также народ Дингры. А потому нацелена на воспитание тех, чьи родители — русские, а не на русификацию инородцев. Надо своих детей растить, а не восполнять потери за счёт пришельцев, — это Навне было ясно ещё тогда, когда она превращала свободных словен в русь. А к втягиванию в состав русского народа людей со стороны у неё отношение сложное. Уместно ли оно — тут надо в каждом отдельном случае смотреть отдельно. И притом такой приток людей извне всегда имеет второстепенное значение — он не спасёт, если захиреет русская семья.


Русомир одним ухом слушает Навну, другим — Жругра, так что имеет некое двойственное представление о том, что есть русский народ и как он соотносится с советским. И пора с этой двойственностью заканчивать — в данном принципиальном вопросе русский народный идеал должен твёрдо следовать за русской Соборной Душой и вести народ тем же путём.

Навне безумно хочется побыстрее такого добиться. Но она — не фанатичка, идущая напролом без учёта обстоятельств, она — Учительница. И видит, что тут лучше идти в обход, а именно — сначала помочь Русомиру глубже понять советский идеал. Ведь отношение к нему у Русомира гораздо серьёзнее, чем у Навны и Жругра. Тем ясно, что советский народ — явление преходящее. По мнению Жругра, этой общности суждено постепенно втянуть в себя всех живущих на планете и превратиться в коммунистическое общечеловечество. А с точки зрения Навны, советский народ — среда, в которой русский народ избавится от своей простонародности. Так что временность советского народа очевидна как русской богине, так и её коню. Тогда как Русомир гораздо меньше задумывается о дальней перспективе, намного глубже погружён в современность, и в его глазах советский народ — нечто прочное и долговечное. И притом своё. До революции Русомир находился в тени Верхомира — а в Союзе стал самым значимым из народных идеалов, а посему ощущает себя идеалом не только русским, но и (с оговорками) советским. И Навна помогает Русомиру дойти в понимании советского идеала до предела, до ясного понимания того, чем этот идеал прекрасен — и в чём его непреодолимая ограниченность. Так что наставляет своего ученика:

— Будь хозяином своей страны. «Моя хата с краю» — это просто и неправильно. Учить жизни всё человечество — тоже просто и тоже неправильно. А вот быть хозяином своей страны — трудно, зато правильно. Делай страну в самом деле Советским Союзом.

И вправду, название Советский Союз, предполагающее именно самоорганизацию снизу, от избираемых людьми Советов, уже само по себе обличает неестественность сложившихся между народом и властью отношений. Цель — построение коммунизма — спущена сверху, и пересмотреть её народу не дозволяется. Хотя по идее Советская власть должна действовать как народ укажет, причём указать он может что угодно — даже заменить коммунизм иной целью. Но народ должен дорасти до того, чтобы указывать цель разумно.

И Русомир растёт — не ведая ещё, до чего дорастёт. Он не видит, что советский народ, взяв власть в свои руки, неминуемо рассыплется. Как только власть будет выстраиваться снизу — тут же некоторые народы захотят отделиться, а другие (в том числе сам русский народ) начнут обставлять свою готовность остаться в Союзе такими условиями, что непременно перессорятся и дело закончится опять же разделением — хорошо ещё, если мирным. Русомир не сознаёт по-настоящему, до какой степени существование советского народа зависит от всевластия партии, крайне преувеличивает свою способность вести за собой все народы Союза. Ему кажется, что и при полном народовластии все будут мыслить примерно так же, как русские, а потому и голосовать станут соответственно — и ни к какому развалу Союза демократизация не приведёт.

А вот Навна отчётливо видит, сколь глубоки и прочны различия между народами Союза, и не представляет, как предотвратить его распад при переходе к демократии. А потому очень беспокоится за многие миллионы русских, которые живут за пределами РСФСР — они же при таком повороте дела окажутся вне русского государства.

#### Меньшее зло


Размышляя над этим, Навна нырнула в детство в поисках опоры. Снова проделывает тот путь через лес к двум горам и к отцу. Уже отчётливо различает на горе среди живых берёз страшенный горелый ствол, злобно уставившийся на небо. Да, её нынешнее положение в Мире жизненного пути как раз этой точке и соответствует. Она уже вправе сказать «мы можем отделять в марксизме нужное от ненужного». Это мы ещё слабое и шаткое, но оно есть и крепнет. А значит — пора сворачивать к настоящей цели, на собственный русский путь развития.

Навна повернула направо — и увидела отца. Причём не только в мире памяти, но и в мире реальном. Особо не удивилась — встречались они достаточно часто. И подошла к нему — в обоих мирах. Впрочем, воспоминания улетучились, когда в реальности он сказал нечто существенное:

— Советский Союз со временем распадётся, примерно по границам союзных республик, — и предотвратить это невозможно.

Это категорическое «невозможно» Навну шокировало. Да, очень трудно… но неужто вовсе невозможно? Первым её не напугать, а вот второе страшно. Яросвет столь определённо об этом ещё не высказывался; но раз отец говорит столь однозначно — значит, и Яросвет того же мнения; всё это уже обсуждено и решено.

Навна пытается спорить — мол, разлад между народами не столь велик, так что при большом желании распад Союза можно предотвратить. Но отец легко разбивает эти возражения. Наконец она выдвигает единственный воистину весомый довод, а он совсем иного рода:

— Но тогда великое множество русских окажется в нерусских государствах! Это же ужасно!

— Ужасно. И тем не менее так и будет, поскольку другие варианты ещё хуже. Власть, избираемая русским народом, устроит далеко не все народы Союза; и пытаться удерживать их в нашем государстве — так только хуже сделаем.

Навна чувствует весомость аргументов отца, помноженных на его авторитет, но согласиться не может. Оглядывается на народ — а его такой поворот дела заведомо не устроит. Оставить миллионы русских за пределами русского государства — нельзя; вот нельзя — и всё тут; никакая логика не переубедит. Соборная Душа чувствует это лучше всех. Опять русское мы давит на её я и заставляет упорствовать:

— А мы против…

— Да я и не сомневаюсь, — ответил отец.

И улыбнулся точно так же, как тогда в земной жизни, когда ненадолго обратил её в бабу ягу разъяснением того, что обры сильнее словен.

Вот словно в детство вернулась — чувствует бесконечное превосходство отца, даром что она давно уже Соборная Душа великого народа. Почему он понимает обстановку, а она нет? Потому что он богатырь. В самом главном смысле этого слова — он может видеть жизнь такой, какова та есть, не боится смотреть правде в глаза, даже самой ужасной истины не испугается и решение примет с её учётом. А вот Навна перед слишком страшной истиной глаза закрывает и от принятия тяжёлых решений старается уклониться, боится душу поломать. Вечно кто-то должен в таких случаях решать вместо неё. Ну и ладно. Ведь ей же есть на кого это бремя переложить — так чего беспокоиться? Она и не стремится сравняться с богатырями. Да, они всё могут — а вот сами пополнять свои ряды не могут, им не сделать так, чтобы несмышлёный младенец загорелся желанием идти их путём. Такого не умеет ни отец, ни даже сам Яросвет. А она умеет… и, если не слишком скромничать, то надо прямо сказать, что отлично умеет. Вот то-то. Каждому своё.

Но, опять же, откуда тот несмышлёный младенец возьмётся, если Дингра погибнет? А нормально жить она может лишь в согласии с Землёй, причём сама это согласие поддерживать нисколько не умеет. Вот и сейчас просто ноет, что русским садятся на шею все кому не лень, а как это исправить — не знает, даже и не думает, не её дело; она, дай ей волю, так наисправляет, что угробит и себя и всю Россию. Так что спасать Дингру должна Навна, а ей тоже без посторонней помощи не справиться.

— Мирный роспуск Союза — меньшее из зол, — сказал отец на прощание.

Вот именно что меньшее из зол. Конечно, Навна обычно сама таковое выбирает — если ей по силам. Но не так уж редко даже меньшее из зол оказывается для неё слишком тяжело — и она уходит от выбора. И кончается это всегда одинаково: выбор делает Яросвет. Естественно, советуясь с теми, кто способен мыслить столь же свободно. На сей раз решение озвучил Навне её отец.


И хотя Навна искренне утверждает, что мы против роспуска Союза, но на обстановку после беседы с отцом начинает смотреть как-то иначе. Уже не слишком беспокоится насчёт союзных республик; думая о наведении порядка в России, вопреки своей воле всё более подразумевает Россию в узком смысле. И задача действительно проясняется. Сложнейший вопрос о том, как договориться с другими соборицами и народными идеалами, куда-то подсознательно задвигается, делаясь гораздо менее значимым, и получается, что всё главное зависит от них двоих — Навны и Русомира. Следовательно, вопрос решится в её теремке — а это куда проще. Вот ведь как отец подправил её планы; пусть она и как бы не соглашается даже с ним, а всё равно, получается, подправил, словно у маленького ребёнка.


#### К будущей Земле


«Ладно, им виднее, распадётся ли Союз, а самая суть дела всё равно остаётся той же», — рассудила Навна, привычно отстранилась от подобных тяжких мыслей и заняла своё место в теремке. Вот здесь она точно лучше всех знает, что и как делать.

— Русомир, процветание России зависит от того, насколько успешно ты сможешь вести за собой русский народ. Сосредоточься наконец на этом — главном.

— А влиять на другие народы Союза? Разве это менее значимо?

— Менее.

— Как же так? Если украинцы, узбеки, грузины и остальные не будут на меня равняться, то ни к чему хорошему не придём.

Сейчас Русомир перед Навной — как она сама перед отцом. На неё смотрит могучее и упрямое русское мы, и вот тут как раз тот случай, когда она явственно ощущает своё я, в соборности отнюдь не растворённое и жаждущее тянуть соборность ввысь, как бы та ни упиралась. Теперь уже Навна подбирает слова, чтобы не слишком раздражать несговорчивое мы. Будь она даже согласна с необходимостью роспуска Союза, всё равно признаться в этом Русомиру не решилась бы.

«Сложно объяснять другому то, что самой неясно», — грустно отметила про себя Навна, и промолвила уклончиво:

— Если ты не сможешь вести за собой к процветанию русский народ, то и другие народы не станут на тебя равняться. Так что насколько ты авторитет для других народных идеалов — вопрос вторичный. А первично то, насколько ты разбираешься во всех проблемах, какие только есть в стране. Если разбираешься — будет в России порядок и никто его не поломает. Не разбираешься — не будет порядка, никто вместо тебя ничего не сделает.

И поймала себя на мысли, что под Россией подразумевает скорее нынешнюю РСФСР, чем весь Союз. У Русомира такого раздвоения нет, для него СССР и есть Россия.


Постепенно воспитывая Русомира, помогая ему изживать простонародность, Навна с его помощью всё сильнее влияет и на Жругра. Но успехи заметно меньше, чем хотелось бы.

А в Мире времени она летит на Жругре к будущей Земле, различая её всё отчётливее, уже в деталях; путеводная звезда становится в самом деле похожей на планету. И настоящую Землю Навна из виду не упускает. Уже уверена, что та движется примерно в том же направлении и не потеряется. Главные страхи остались позади, сейчас полёт относительно нормальный. Конь только слишком строптив. Жругра к коммунизму тянет, а Навна всё настойчивее подправляет траекторию полёта, толкует коммунизм по-своему и старается увлечь Жругра чудесным русским будущим, в сиянии которого коммунизм померкнет. Но уицраор не всегда признаёт её толкования верными, а русский рай для него заслонён марксистской химерой, с рождения в его сознание вколоченной. И чем решительнее Навна направляет Жругра к истинной цели, тем сильнее он брыкается.

— Осторожнее, слетишь с него, — предостерегает Яросвет.

— Так что поделаешь… и не так падала. А что мне ещё остаётся — если потакать ему, так увезёт меня куда не надо. Да и не слечу я. Скоро он разглядит настоящее светлое будущее и сам к нему с радостью понесётся, я в это верю.

Тут нечего возразить. Навна иной раз доверяет своим фантазиям больше, чем следует, вот только перестань она вовсе им доверять, начни жить одной реальностью, — перестанет быть Навной и толку от неё не будет. Тут сложно соблюдать меру, всё равно время от времени ошибаешься. И как знать, может, красный Жругр действительно способен на преображение, ведь и Яросвет такую возможность отвергнуть напрочь не может — мало ли что и как повернётся в потёмках души метафизического медведя.

#### Неукротимая Земля


— А сейчас, — сказала Русомиру Навна, — мы с тобой будем изучать «Неукротимую планету» — дабы ты получше уяснил, что такое планетарная соборность и до чего доводит пренебрежение к ней.

Под заглавием «Неукротимая планета» в Советском Союзе вышел роман Гарри Гаррисона "Мир смерти" (Deathworld). Произведённая при переводе на русский замена названия очень удачна. Ведь главная героиня книги, если вдуматься, — сама планета Пирр, действующая как одно существо, целенаправленно уничтожающая тех, кто хотел её укротить.

Как такое возможно? Эволюция на Пирре — планете крайне суровой, с беспрерывными природными катаклизмами, — шла таким образом, что взаимопомощь между всеми его обитателями достигла высочайшего уровня. Конечно, естественный отбор идёт своим чередом, но обязательным условием выживания стала способность к взаимопомощи, в том числе телепатическому обмену информацией с другими. Все животные и растения на Пирре обладают даром телепатии, что позволяет им в критической обстановке действовать согласованно. Например, некоторые виды животных способны предчувствовать извержение вулкана и они не просто сами убегают подальше, а телепатически оповещают об опасности всех вокруг, так что спасаются все (причём в это время друг друга не трогают). И тому подобное. Вот так связано всё живое на планете. Чуждые телепатии виды отсеяны эволюцией, не выдержали конкуренции, поскольку находились вне этой системы взаимопомощи.

Люди поселились на Пирре, не подозревая о такой его особенности. Естественно, при постройке своего города нанесли местной флоре и фауне какой-то ущерб — и стали восприниматься ею как стихийное бедствие. Что-то вроде хронического лесного пожара, только вместо огня — некие двуногие существа, не считающиеся с местными правилами. Значит, их надо уничтожить. Друг друга пиррянские организмы убивают только в ходе борьбы за существование, а на людей нападают без всякой видимой причины. Пиррянский зверь кидается на человека не потому, что хочет его съесть, и не потому, что опасается нападения с его стороны, а потому, что человек, можно сказать, помечен как заведомый враг всего живого, такое восприятие его постепенно телепатически пропитывает всю биосферу планеты. Вот почему всякий должен его при первой возможности убить, хоть бы и ценой собственной жизни.

Местные организмы нападают на людей, те их убивают, после чего воспринимаются как ещё большая угроза, поэтому атаки на них усиливаются, люди, обороняясь, убивают ещё больше… и так далее. Словом, как лернейская гидра — чем успешнее люди воюют с местной природой, тем сильнее и свирепее становится враг. Постепенно уже всё живое ополчается против пришельцев. Планета ощущает город как язву на своём теле, которую необходимо залечить, и даже саму эволюцию направляет в эту сторону — возникают новые виды животных и растений, смысл существования которых к тому и сводится, чтобы убивать людей. Те выстраивают вокруг города мощные укрепления и живут в осаде. Все их силы уходят на эту бесконечную войну, нравы грубеют, о науке или искусстве в таких условиях и речи быть не может. В том числе начисто забыта собственная история — через несколько веков пирряне полагают, что война с планетой шла с момента их появления здесь и всегда была столь же ожесточённой.

Занесённый судьбой на Пирр инопланетник Язон динАльт свежим взглядом быстро разглядел неуклонную тенденцию к ухудшению отношений между пиррянами и их планетой, и сумел хотя бы в самых общих восстановить историю пиррянского города. Сопоставил полученные данные с тем фактом, что пиррянские организмы относятся к человеку несравненно хуже, чем друг к другу, и, будучи свободен от здешних табу, сделал вывод: планета целенаправленно воюет против человека. Но как? Сначала возникло естественное предположение, что на Пирре есть местные разумные существа, которые скрытно управляют атаками на город.

— Как демиурги, — заметил Русомир. — Организуют сопротивление всех сил планеты её врагу. А город, в таком случае, — аналог нынешней западной цивилизации. Она ведь тоже хочет всё на планете переделать по-своему, ни с чем не считаясь.

— Верно. Она на пиррянский город похожа более всего. Но и система, которую выстраивает красный Жругр, тут не без греха. Он тоже мечтает перекроить всю планету, только по-марксистски.

— Ну, отчасти так…

— Пусть отчасти. Но всё-таки имей в виду, что и мы с тобой, получается, в каком-то смысле находимся в пиррянском городе. Так что смотри на обстановку и из-за его стен.


На деле никакого подобия демиургов на Пирре нет, как нет и аборигенной разумной жизни вообще. Когда пирряне, по-своему истолковав добытые Язоном сведения, уничтожили некую пещеру, где предположительно таился руководящий нападениями на город штаб противника, город немедля подвергся невиданно мощному штурму и едва устоял. Что они там взорвали вместо гипотетического штаба — остаётся лишь гадать, но своими топорными действиями сделали только хуже.

— Вникнуть в сюжет было бы легче, — сказал Русомир, — направляй эти атаки какие-то местные разумные существа.

— Зато планетарная соборность оказалась бы в тени. Ну разве на Земле она столь же очевидна?

Да, на нашей планете всё куда сложнее — именно потому, что она сама взрастила для себя разумную жизнь. Поэтому от попыток перекроить Землю по тем или иным схемам планета обороняется в основном человеческими же руками. Тут на виду сами люди, за которыми волю планеты разглядеть непросто. Легко счесть, что попыткам переделать планету люди противодействуют исключительно из собственных соображений и не надо искать за их действиями волю самой Земли. А вот когда пиррянский город триста лет беспрерывно и без всякого видимого смысла (даже попросту самоубийственно) долбят полчища неразумных тварей, когда сама эволюция заточена на уничтожение города, то ясно, что за этим — воля самой планеты. И с враждебной планете силой на Пирре всё понятно — очаг цивилизации там один. В «Неукротимой планете» ситуация упрощена до предела и потому обнажена суть: вот телепатически организованные силы планеты, а вот вгрызшееся в неё инородное тело, отсюда и война.

На Земле суть та же, но скрыта, потому что по обе стороны линии фронта — люди. Одни, сплотившись вокруг какой-либо идеологии, перекраивают под неё всё вокруг — в том числе переделывают (уничтожают, изгоняют) других, «неправильных» людей. Те, сопротивляясь, сплачиваются против этой угрозы. Причём объединяться на такой основе могут люди (и целые народы) вообще разные. Никакого идейного единства у них нет и в помине. Их делает союзниками нечто несравненно более глубокое: они просто хотят уцелеть и оставаться самими собой, а это общее свойство всего живого. Защищая каждый себя, они тем самым в совокупности защищают (обычно — не сознавая того) свою планету от превращения её в полностью регулируемый чьими-то догмами мир. К примеру, на такой основе Россия объединялась с США и Англией, чтобы мы жили по-своему, а они по-своему, — а не как Гитлер велит. Навязыванию всем одного образа жизни противопоставляется не какой-то иной единый образ жизни, а просто отрицание необходимости такового. Человечество едино в своём желании сохранить своё разнообразие — вот в чём дело. Что всегда проявляется, когда кто-то создаёт реальную угрозу этому разнообразию. И чем успешнее идёт навязывание всем одних ценностей, чем очевиднее угроза, что всех причешут под одну гребёнку, тем сильнее и решительнее сопротивление и всё более разнородные силы в него втягиваются, — в общем, всё та же лернейская гидра.

Причём на Земле более-менее близких аналогов пиррянского города всегда много, поскольку хватает разных агрессивных идеологий. И они сталкиваются между собой иногда причудливым образом. В приведённом выше примере Советский Союз и, так сказать, классический (не гитлеровский, имею в виду) Запад защищали Землю от гитлеровского плана переустройства мира. Но защитили — и вспомнили каждый о своих собственных глобальных замыслах. Снова, как было до Гитлера, главным аналогом пиррянского города становится западная цивилизация — и уже вокруг неё активизируется всё то же кольцо враждебности, важнейшим узлом которого является СССР. Но он ведь и сам, из-за идеи мировой революции, сильно смахивает на тот же пиррянский город, и тоже создаёт вокруг себя кольцо врагов. И если он активно и успешно поведёт мировую революцию, то все разнообразные силы, не приемлющие коммунизма (или его советского варианта, или ещё чего) будут объединяться против него — а значит, и против России. И чем успешнее наступление, тем хуже нам самим — поскольку и тут всё та же бессмертная растущая гидра.


— А вывод такой, — заключила Навна, — что не надо пытаться укрощать свою планету. У нас это значит, в первую очередь, что не надо указывать другим народам, как им следует жить.

— Запад всё равно всем будет указывать, — ответил Русомир.

— Будет. И ему же хуже. Пусть откармливает свою гидру её же срубленными головами. Но нас это затрагивает лишь косвенно, мы за ядерным щитом, и к тому же нам Запад всё равно не перевоспитать. А для нас куда важнее и куда достижимее другое: не будем тащить за собой другие народы — и не будет Россия похожа на пиррянский город. Своё светлое будущее надо строить в своей стране.

#### Призрак Торманса


Но как именно должно выглядеть наше светлое будущее? В любом случае для ответа на это вопрос лучше отталкиваться от картины коммунизма — как широко известной и хотя бы на словах признаваемой за истинную. А она явно нуждается в прояснении.

Почти одновременно с «Розой Мира» и «Русью изначальной» вышел роман И.А.Ефремова «Туманность Андромеды», в котором коммунизм изображён весьма наглядно. Жругр непоколебимо верил, что коммунизм — действительно светлое будущее, а чтобы люди к нему сильнее стремились, они должны его лучше разглядеть — чему сухие марксистские учебники помогают мало. Поэтому «Туманность Андромеды» Жругр считал своей книгой. Навна — тоже, — но из иных соображений. Русомиру нужно иметь целостное представление о светлом будущем и, следовательно, путях движения к нему. А пока у него на этот счёт лишь отдельные разрозненные, друг с другом не согласованные мысли, а вот целостная картина… тут Русомир вопросительно поглядывает на Жругра — мол, тот её знает. Но откуда Жругр возьмёт знающих её людей? Да они до сих пор и не требовались особо, страной руководили такие, которые умели применять к решению насущных проблем всё те же отдельные разрозненные марксистские идеи, а при надобности действовать вовсе вопреки марксизму, — ведь для выживания Советского Союза в кольце врагов прагматизм куда полезнее глубокого знания коммунистической теории. Словом, представление о коммунизме оставалось фрагментарным и смутным. И ценность «Туманности» в глазах Навны состояла в том, чтобы начать рассеивать этот туман.

Через 12 лет Ефремов пишет продолжение того романа — «Час Быка». Эту книгу Жругр сначала тоже счёл было своей, и её пару лет издавали большими тиражами. А о чём она, если присмотреться?

Несомненно, Торманс на самом деле — вариант будущего Земли, от которого Ефремов предостерегает человечество. Вопрос в том, по какой колее род людской может докатиться до Торманса. То, что писатель имел в виду непременно капиталистический путь, — объяснение наивное; тогда он мог бы так и сказать, что предки тормансиан — американцы или, скажем, немцы, — и места для домыслов не остаётся. Но они, как легко установить по многим признакам, — китайцы, а значит — коммунисты; а это всё очень усложняет. Получается, Ефремов изобразил деградацию руководимого именно коммунистами общества.

В «Часе Быка» присутствуют два мира. Один — коммунистическая Земля; тут заметно дополняется и подправляется данная в «Туманности Андромеды» картина будущего. Второй — Торманс. В сущности, это изображение жуткого будущего Земли, только перенесённое на вымышленную планету. Для большей ясности вообразите, что борьба за власть над Землёй завершилась победой предков Чойо Чагаса и они реализовали на нашей планете то, что в романе им удалось только на Тормансе. Таким образом, в «Часе Быка» представлены два варианта будущего Земли… светлый и тёмный? Но не так уж они противоположны.

Навна их сходство видела ясно хотя бы уже потому, что ей не было места ни в каком из этих миров. Соборные Души в них не нужны, поскольку считается очевидным, что деление человечества на народы есть зло, которое следует преодолеть. Поэтому там и там уничтожены две главнейшие опоры Соборных Душ — семья и история.


На ефремовской Земле семьи нет вообще, воспитание детей взял на себя глобальный детдом, на Тормансе от семьи осталась одна разбитая скорлупа, так что, по сути, и там воспитание полностью централизовано. Значит, в обоих случаях Гагтунгр далеко продвинулся в осуществлении своего плана: истребив собориц, он узурпировал их роль и штампует человеческие души по своим лекалам. На Тормансе ему помогает последний оставшийся уицраор — глобальный, а на ефремовской Земле таковой уже отработал своё — тоталитарное воспитание отлажено настолько, что «не такие» люди появляются очень редко и для нейтрализации их не требуется грубый репрессивный аппарат, достаточно более тонких инструментов типа ПНОИ и РТИ.

Правда, возникает естественное возражение: на ефремовской Земле люди добрые, всесторонне развитые и т.п.; неужели Гагтунгру такие нужны? Конечно нет. Но таких и не будет. Уничтожение семьи, а с нею и всех национальных традиций, неизбежно ведёт к деградации всей системы воспитания. Глобальный детдом только в оторванных от жизни фантазиях может взрастить Вира Норина или Веду Конг, а на деле он будет штамповать тормансиан. Ефремовская Земля утопична, на ней налицо непримиримое противоречие между системой воспитания и её ожидаемыми результатами. Она предполагает, образно говоря, что на репейнике будут расти яблоки. Такой мир в реальной жизни существовать не может. А вот Торманс — может; тормансиане — естественный продукт глобального детдома, руководимого глобальным демоном. Так какие два варианта будущего Земли обрисованы в «Часе Быка»? Тот, который якобы должен получиться по развитии по марксистскому пути, — и тот, к которому человечество докатится в действительности, если ставить экономику выше всего и сплющивать человека до состояния homo economicus.


И прошлое там и там напрочь забыто.

На Тормансе история в небрежении, да её и фальсифицируют походя. На ефремовской Земле она вроде ставится очень высоко, но надо обратить внимание на один кое-как замаскированный в книге факт. По «Часу Быка», при переходе к коммунизму были уничтожены все книги и прочие источники сведений об истории человечества. Это с очевидностью следует из того, что на ефремовской Земле крайне слабо знают докоммунистическую историю человечества. При её описании не применяется даже общепринятая ныне хронология; к примеру, дата 1917 год там никому ни о чём не говорит. Наша хронология просто утрачена, заменена другой, которая ныне используется в основном лишь в Восточной Азии:


Историки для тех времен пользуются периодизацией, принятой в хрониках монастыря Бан Тоголо в Каракоруме. Уединившиеся там летописцы беспристрастно регистрировали мировые события ЭРМ, пользуясь двухполосной системой сопоставления противоречивых радиосообщений. Удаленность буддийского монастыря — причина, почему там сохранились летописи, — в те времена множество исторических документов в других странах погибло. В Бан Тоголо уцелела самая полная хронология, и мы пользуемся ее календарем.


В другом месте уточняется, как именно земляне лишились памяти о прошлом:


После ухода ваших звездолетов было еще великое сражение. Наши предки не догадались спрятать документы под землю или в море. Погибло многое.


Объяснение звучит то ли запредельно наивно, то ли прямо издевательски. Великое сражение, в котором человечество выжило, а имеющие отношение к истории документы начисто исчезли? Это как? Для того, чтобы забылась даже хронология, нужно практически полное исчезновение буквально любых исторических источников по всей планете. Даже единственный сохранившийся экземпляр какой-нибудь энциклопедии уже не позволил бы хронологии погибнуть. Да что там энциклопедии — тут сгодятся и обычные школьные учебники по истории, которые существуют в немыслимом количестве экземпляров во всех уголках планеты. Но погибло вообще всё, где бы ни находилось — в книжных хранилищах, домашних библиотеках, где угодно. Никакая война не способна столь начисто истребить книги. Тем более что не такой уж тотальной она была. Ведь цивилизация сохранилась на приличном уровне — а это, кстати, означает, что техническая литература тоже уцелела в достаточном для обслуживания техники количестве. Погибла именно историческая. Вот как избирательно бомбы летали, оказывается, попадали именно в то, что связано с историей. Ясно, что в действительности память о прошлом стёрта уже после войны — при целенаправленном уничтожении исторических источников (вместе со сведущими в истории людьми, естественно) в течение ряда поколений. Когда, наконец, решили, что искоренили память о неправильном прошлом достаточно и остатки её уже не опасны, то обнаружилось, что в неком каракорумском монастыре всё-таки что-то осталось. На основе этих огрызков и начали кое-как восстанавливать уничтоженную историю.

Вот что, по «Часу Быка», должно было происходить после установления коммунистической власти над всей планетой. Но тут не в коммунистах дело. Если предположить, что за создание общечеловечества взялись люди, руководствующиеся какой-то даже самой противоположной марксизму идеологией, то получилось бы то же самое. Любая настроенная на создание общечеловечества группировка, дорвавшись до власти над всей планетой, должна действовать аналогично. Ведь нельзя слить народы воедино, не стерев их историческую память, а для этого надо обнулить вообще всю историю человечества, поскольку та вдоль и поперёк этническая. История человечества — история народов, она не нужна тем, кто считает деление человечества на народы злом.


Зато на ефремовской Земле Навну вдохновляет почти полное отсутствие влияния хаоссы, которая никак не может манипулировать людьми, ибо те почти не подвержены низменным страстям, так что вся засохла и сморщилась, её и не видать. Сравните хотя бы с миром будущего, показанным в «Неукротимой планете», — там люди защищены от влияний хаоссы не более, чем мы, поскольку морально не выше нас. А Ефремов решительно утверждает возможность огромного нравственного прогресса. Он наглядно изобразил мир без пещеры хаоссы. Как Навне такого не ценить? Камень, который топит всю ефремовскую картину светлого будущего, — узел из атеизма, глобального этноцида и глобального детдома. Если этот груз отвязать и выбросить, то мир без пещеры хаоссы чудесен.


А Жругра уже обуревают подозрения:

— Что-то этот Торманс многим похож на Советский Союз, да и картина коммунизма у Ефремова сомнительна, если приглядеться.

— Так надо уточнять представление о коммунизме, ведь марксизм против любых догм, — пытается успокоить его Навна. — Если учение Маркса всесильно, потому что верно, то как оно может бояться истины?

— Слишком уж многое там уточнять придётся. Да все перессорятся и передерутся, если возьмутся такое обсуждать. Я это безобразие прихлопну.

— Но картина светлого будущего всё равно ведь должна проясняться, лучше уж тебе возглавить её прояснение. Люди должны сознательно участвовать во всенародном деле, для чего необходимо видеть ориентир, идеал. А сейчас его, если говорить откровенно, никто не видит. Что-то мутное, где всё сливается, деталей не различить. Ефремов в чём-то ошибся? Другие поправят. Если коммунизм идеален, то вернейший путь к осознанию всеми его правильности — беспристрастное рассмотрение его во всех подробностях.

Но Жругр не доверяет умникам, которые проникают в светлое будущее чисто своим умом, вовсе без марксистского костыля или же таская его с собой скорее для виду, нежели для использования: огляделся, вроде не видят, костыль на плечо — и побежал. Если эти умники начнут свободно разбирать по косточкам коммунизм… Всполошённый Жругр чувствовал, что не сможет удержать такое обсуждение под контролем. Начавшись в рамках марксизма, оно их затем неизбежно снесёт, и откроется такой простор мысли, а с нею — и ереси, что уицраор заранее в ужасе. Он отшатнулся от этой безбрежности словно от края пропасти.

Так что вопрос с «Часом Быка» Жругр решил по-своему. Роман оказался фактически под запретом. Конечно, это крайне нелогично — сначала массово издавать книгу, а вскоре, без видимой причины и каких-либо объяснений, попытаться поставить на ней крест. Такая судорожность действий Жругра показывает, насколько он был сбит с толку наметившимся серьёзным обсуждением того, в чём считал себя высшим судиёй. И это, конечно, сигнал прочим писателям-фантастам: не надо слишком усердно развивать поднятую Ефремовым тему.

Естественно, таким образом Жругр сильно мешает народу разглядывать светлое будущее, а через народ мешает и Русомиру. Но тот с помощью Навны всё же продвигается в этом направлении. Прежняя примитивная дилемма «за коммунизм — против коммунизма» постепенно вытесняется из его сознания более многоцветной картиной.

— Да, — говорит он Навне, — самое ценное у Ефремова — настрой на уничтожение пещеры хаоссы. Это вдохновляет. Но верного пути к этой цели Ефремов не подсказывает. Так что делать? Страшная же пещера — и очень запутанная.

#### Одинокие паруса


Навна воюет с хаоссой за любого человека буквально всю его жизнь. Хаосса охотится за каждым ребёнком с рождения, стремится утащить его душу в свою пещеру и изуродовать. И более всего Навна жаждет понадёжнее защитить от неё именно детей.

Русомир по совету Навны читает повесть Владислава Крапивина «Колыбельная для брата». Там воинство хаоссы представлено шайкой малолетних вымогателей во главе с неким Дыбой. Очередной их жертвой стал Петька Чирков по прозвищу Чирок. Его одноклассник Кирилл Векшин, случайно узнав об этой истории, задумался о будущем своего трёхмесячного брата:


Чирок тоже был такой крохой, а сейчас попал в беду. Если отдать его этой беде, через тринадцать лет она придет и за Антошкой.

В самом деле так может случиться! И получается, что сегодня Кирилл оставил в беде брата.


С точки зрения житейской логики, передряга с Чирком и предполагаемая беда с младшим братом Кирилла никак не связаны. Но для Соборной Души связь между ними ясна как белый день: Кирилл, помогая Чирку, становится другим, гораздо более способным оградить Антошку от будущих бед, причём главная защита состоит в том, что у Антошки появляется, в лице старшего брата, достойный пример для подражания. Защищать есть от чего. Вот старая учительница рассказала Кириллу о своём бывшем ученике, который как-то постепенно и незаметно сделался уголовником.


И с этой минуты ощущение опасности не оставляло Кирилла. Он ехал домой, а лицо незнакомого Мишки все маячило перед ним.

Почему он стал бандитом? Он же был обыкновенным мальчишкой. Как Митька-Маус. Значит, и Митька может? Значит, все могут?

И Антошка?

Все люди были такими, как Антошка. У них смешно топорщились на темени волоски. Никто из них не хотел зла. Они бездумно улыбались солнечным зайчикам и ловили губами угол пеленки, если он пощекочет щеку. Они все такие сначала. А потом делаются разными.

Если человек хороший, это понятно. А почему некоторые становятся гадами? Вроде Дыбы? Почему?

Может быть, потому, что сначала боятся других гадов? А боятся потому, что одни? Как Чирок?


Получается, для Дыб толпа одиночек — не только объект грабежа, но ещё и источник пополнения шаек, более того — Дыбы сами из неё вырастают. Царство хаоссы живёт толпой одиночек — а значит, никто не должен оставаться один. Кирилл спасает от одиночества Чирка и, в ином смысле — Антошку. А может спасти, потому что сам не один.


– Кир, – вдруг сказал длинный Климов. – А ты правда был не такой. Силу почуял?

"Давно почуял", – подумал Кирилл. Он помнил, что за ним "Капитан Грант". И тот штормовой день. И "Колыбельная". Это и была сила.


«Капитан Грант» — парусник, который Кирилл с друзьями собственноручно построили и уже испытали в деле, и даже людей от лесного пожара на нём пытались эвакуировать (что в итоге не потребовалось, но сути это не меняет). Так появился сплочённый дееспособный коллектив. То есть — организованная сила, которую можно использовать и в мирных целях, и для самообороны, и для помощи другим людям. В экипаже Кирилл по-настоящему почувствовал, что он не один, — и начал становиться другим. Но каким именно другим?


— Я примерно то же чувствовал, — сказал Навне Радим, — когда лежал в твоём теремке без признаков жизни, а ты требовала от меня ожить, чтобы спасти тебя и сестёр. Я должен был стать другим, чтобы помочь вам, а Кирилл — чтобы помочь брату. Мне было нелегко понять, каким именно другим следует стать, — вот что хуже всего. Я ведь не мог равняться на героев из прошлого. И Кирилл не может.


Но почему не может? Скажем, не раз упоминаемый в «Колыбельной для брата» гайдаровский Тимур — чем не пример для подражания? Если Кирилл вступил в уже существовавший экипаж, то Тимур сам создал свою команду. И поставил на место Квакина, который ничем существенно не отличается от Дыбы.


–Бей, не отступай!– выхватывая из кармана яблоко и швыряя по огням, крикнул Квакин.– Рви фонари с руками! Это идет он… Тимка!

–Там Тимка, а здесь Симка!– гаркнул, вырываясь из-за куста, Симаков.

И еще десяток мальчишек рванулись с тылу и с фланга.

–Эге!– заорал Квакин.– Да у них сила! За забор вылетай, ребята!


Да, у отряда Тимура сила — единственное, что способно произвести впечатление на Квакиных-Дыб, убедить их в том, что пора «вылетать за забор» — хотя и это не спасёт. А сила, в общем, оттуда же, откуда у экипажа «Капитана Гранта», — ребята сплотились вокруг общего дела, вот и стали силой. Так почему Тимур не может служить для Кирилла настоящим примером?

Потому что общее дело в этих двух случаях — очень разное. У команды Тимура — помощь семьям красноармейцев. Тут общее дело диктуется обстановкой, притягивает всех неравнодушных, независимо от того, кто из них чем вообще-то хочет заниматься. Мало ли чего самому хочется — обстановка тяжёлая, надо людям помогать. Тогда как Кирилл с товарищами объединились как раз вокруг того, что именно им интересно, то есть вокруг парусника. В первом случае — осознанная необходимость, во втором — свобода самовыражения. Такое разительное отличие объясняется не тем, что ребята другие, а тем, что обстановка за сорок лет сильно изменилась в лучшую сторону.

Тимур с товарищами ощущают себя, в сущности, солдатами-добровольцами на войне с мировым империализмом. Солдат делает что нужно, а не что хочет. Нельзя на фронт — значит, пока станем хотя бы помогать семьям красноармейцев. В том числе защищать их сады от воришек. Сады эти, с точки зрения Тимура, — своего рода тыловые объекты Красной армии, а налёты на них — как бы диверсии. Тимур вначале требует от Квакина всего лишь не трогать эти объекты, не уподобляться Мальчишу-Плохишу — тот сознательно продался буржуинам за варенье и печенье, а Квакин, получается, неосознанно продаётся за яблоки. Сумей Квакин верно оценить соотношение сил — оставил бы эти сады в покое, переключившись на другие. И квакинская шайка существовала бы дальше. Такое время — хаосса прячется в тени Буржуина, основные силы уходят на борьбу с ним, а не с ней.

А Кирилл со сверстниками живёт в стране, которая достаточно надёжно защищена от внешнего врага, — и потому тень Буржуина уже не столь густая, чтобы хаосса в ней надёжно укрылась. Потому и Дыба в худшем положении, нежели Квакин.


– Вроде мы незнакомы, – заметил Дыба и медленно осмотрел Климова от ботинок до макушки. – Вроде мы дорогу друг другу не переходили.

Климов зевнул.

– Вроде… – сказал он. – Вот и не переходи. Как кого зацепишь, считай, что перешел.


Квакину говорят: не трогай тех, кто под нашей защитой. А Дыбе: не трогай вообще никого, под нашей защитой — все. Шайке Квакина позволяют существовать дальше, не выходя за указанные рамки. Компанию Дыбы приговаривают к ликвидации без всяких оговорок: разойдитесь, сидите тихо и не мешайте людям жить.

Но ясно же, что загоняемый в угол Дыба так просто не сдастся. Как и все подобные Дыбы, малолетние и тем более взрослые. Ведь им же буквально ломают жизнь — как они её себе представляют. Словом, хаосса, если столь круто за неё взяться, мобилизует свои полчища и окажет яростное сопротивление — в самых разнообразных формах. Жругр и Русомир опасаются слишком её злить — именно потому, что главным врагом по-прежнему считают, образно говоря, Буржуина. Хаосса прячется за ним — мол, да, я злая и вредная, но до меня ли вам, вон Буржуин на вас прёт, вы внешним врагом занимайтесь, а меня не зажимайте слишком… а то ведь и психануть могу! И Жругр с Русомиром уступают. А глядя на них, не слишком рвутся в бой с хаоссой государство и народ.

Что и видно на примере класса, в котором учатся Кирилл и Чирок. Класс является также правофланговым тимуровским пионерским отрядом, лучшим в школе. И, казалось, легко может хотя бы защитить одноклассника от Дыбы — это ведь всего ничего по сравнению с тем, что делал Тимур. Однако отряду не до борьбы со всяким там мелким хулиганьём, он занят куда более масштабными делами:


— У нас такая работа за прошлый год! Мы триста писем получили со всей страны, если хочешь знать, потому что у нас работа. У нас друзья во всех республиках и вообще… Мы с болгарскими пионерами переписываемся!

– А Чирок? – сказал Кирилл.

– Что – Чирок?

– Ему что до твоей работы и переписки? Где был отряд, когда Чирка избивали?

– А где был ты? – спросила Ева Петровна. – Ты взял на себя роль судьи. А разве ты уже не в отряде?

Но Кирилл заранее знал, что она это спросит.

– Нет, я тоже виноват, – сказал он. – Но я хоть не оправдываюсь и не кричу, что у нас везде друзья. Друзья во всех республиках, а между собой подружиться не умеем… Или боимся?

– Чего? – спросил Димка Сушко. – Тебя, что ли?

– Дубина ты, – сказал Кирилл. – Не меня, а того, что придется по правде друг за друга отвечать. Защищать друг друга. Не словами, а делом.


Внешне у правофлангового тимуровского сохраняется логика Тимура: ну не пускают нас на фронт, да и самого фронта нет, — так станем делать то, что можем, — хотя бы переписываться с болгарскими и прочими пионерами, вместе с которыми нам потом громить мировой империализм. На деле получается пародия на команду Тимура, типичное эпигонство, — что было естественным в предвоенной атмосфере, теперь смотрится нелепо. Разговоры про работу, переписку и прочую занятость просто прикрывают один очевидный для Кирилла факт: «Нет никакого отряда… Просто тридцать семь человек и Ева Петровна Красовская». 38 я — а где мы? Какое ещё мы, если настоящего общего дела нет?

Получается, в экипаже парусника Кирилл нашёл то, чего нет в классе, увидел, что такое мы. И теперь делает вывод: «Вот если бы у каждого хорошего человека был свой экипаж, тогда бы все Дыбы повывелись от безработицы».


Так Кирилл по-своему выходит к самой сути замышляемого Яросветом и Навной генерального наступления на пещеру хаоссы. Самая суть не прямо в войне с Дыбами, а в изменении самой структуры общества. Чтобы каждый занимался делом, которое и ему интересно и стране полезно, и на такой основе объединялся с другими людьми, увлекающимися тем же. Получается общество, структурированное по общественно полезным интересам. Главное даже не то, что сплочённый коллектив способен защитить от Дыб своих и даже посторонних, а то, что в таком обществе Дыбам и взяться неоткуда.

Экипаж «Капитана Гранта» — частица такого общества, как бы вестник из будущего. Хотя прямой немедленной пользы стране от него нет, зато он воспитывает людей для будущего. Но этот экипаж — сам по себе, парус одинокий. И даже превращение всего общества в, так сказать, совокупность экипажей проблему решает лишь отчасти. Экипажи, каждый на своём корабле, могут толпиться где не надо, оставляя без внимания те места, где они нужны, хуже того — будут сталкиваться друг с другом, — хотя бы потому, что каждый считает именно своё дело самым важным. Обеспечить порядок способен лишь какой-то единый план действий. Чтобы каждый экипаж видел не только своё дело, но и общую цель всего народа, выстраивал своё дело с учётом её. Одинокие паруса сплотятся в непобедимый флот, только влившись во всенародное дело. Есть охватывающая весь народ советская система, из которой жизнь уходит. И есть одинокие паруса, под которыми жизнь бьёт ключом, но они разобщены. Естественное решение — встраивание их в систему, чтобы они её оживили и подогнали под себя. Система наполнится всенародным делом, которое связано с реальной жизнью народа, его потребностями, а не вытекает из какой-либо спущенной сверху доктрины.


Навна говорит Русомиру:

— Так что делать будем? Вот посмотри, как Ева Петровна рассуждает, а вернее, за тобой повторяет:


– Этот Дыба, как ты выражаешься, не из нашей школы. У него есть своя администрация, дорогой мой. Есть милиция, в конце концов. Комиссия по делам несовершеннолетних.

– Конечно, есть, – сказал Кирилл. – А Дыба тоже есть. Интересно, да? Они есть, и он есть. Никуда не девается. И никуда не денется, пока мы его боимся.


— То, что боимся, — уточнила Навна, — вторично; даём им сил набраться, а потом боимся. А первично то, что «они есть, и он есть». И Жругр есть, со всей своей милицией и прочим, и хаосса тут же довольно вольготно бродит, с Дыбами своими. Русомир, что ты на это скажешь?

— Жругр не тем занят, а что я без него могу?

А раздражённый Жругр пытается утихомирить Навну:

— Далась тебе эта пещера, ну что ты вцепилась в неё мёртвой хваткой? Всегда же так было. Можно подумать, сейчас хаосса наглее, чем раньше; да не в пример хуже бывало, будто не помнишь? Успокойся, наконец, идеалистка ты неисправимая, всё равно без мировой революции хаоссу не придавить.

Навна глядит на тугодума гневно — и ей кажется, что перед нею уже мёртвый уицраор, вроде как зомби.

#### Восьмой Жругр


Естественно, Навна воспитывала Русомира не только и не столько с помощью художественной литературы, но описывать всё было бы слишком длинно, а суть не изменится. Главный результат — то, что Русомир уже определённо настраивался разгромить пещеру хаоссы. Но по-прежнему слишком уж склонен выталкивать впереди себя Жругра, перекладывать на него значительную часть своей работы. А как переложишь, если Жругр зачастую не желает делать даже то, что действительно обязан?

Вовсе утративший доверие к уицраору Яросвет говорит Навне:

— Видишь, он даже за хаоссу взяться по-настоящему не желает. А ты ещё надеешься отвратить его от марксизма? Как с ним вообще можно говорить про его догмы? Для этого Жругра коммунизм может быть лишь путеводной звездой — именно звездой, в которой нельзя различить никаких деталей. Он не сможет в неё вглядываться, потому что тогда увидел бы там нечто совершенно неприемлемое — неразрешимые противоречия, из коих следует, что коммунизм — тупиковый путь. И что сознательного строителя коммунизма быть не может: сделается вполне сознательным — станет строить не коммунизм, а нечто своё.

— Но я как раз и добиваюсь, чтобы Жругр хорошенько разглядел эти противоречия, тогда ему можно будет объяснить, что пора отвязать наше всенародное дело от коммунизма.

— Не поймёт. Он марксистский уицраор по самой своей сути, для него отказ от коммунизма — смерть.

— Так что же, ему немного осталось жить?! Он ведь совсем молодой. Неужели успел настолько закостенеть, что не поймёт очевидного?

— Это врождённая связь с Гагтунгром его губит. Не спорю, гораздо лучше было бы его перевоспитать, только не представляю как, а время не ждёт.

Яросвет говорил то, что она вроде и сама видела, но видеть не желала, не в силах признать неминуемость гибели и этого Жругра. Разве можно приговорить к смерти коня, на котором она влетела в Берлин?

— Я его перевоспитаю, — промолвила Навна упрямо. — Мы с ним будем разглядывать коммунизм, пока он не увидит там… вот тот горелый ствол, который портит весь вид. Мы вырвем этот ствол и сделаем из картины коммунизма картину русского рая.

«Да, так мы и сделаем, — подумал Яросвет. — С другим Жругром. Дело явно к тому идёт».

Но спорить не стал.


Дингра тоже недовольна — мол, за что Жругр ни возьмётся, всё делает за счёт русского народа. Снова, как в начале века, Навна пугает Жругра Дингрой, а Дингру — хаоссой, пытаясь заставить уицраора и кароссу быть внимательнее друг к другу.

У Русомира основные претензии к уицраору те же, что и у Дингры, хоть и гораздо более упорядоченные. Он требует, чтобы Жругр больше считался с русским народом — во всех смыслах, от чисто материальных интересов до духовных ценностей. Но Жругр держится за свою руководящую и направляющую роль. Он напоминает, что у него целостная концепция развития есть, а у Русомира — нет, так что не пристало тому лезть со своими указаниями в то, в чём не смыслит. Однако смыслит Русомир всё больше и недовольство его стратегией Жругра нарастает. Русомир развивается, тогда как Жругр — уже нет, — а значит, отношения между ними не могут оставаться прежними.

На косности Жругра, нытье Дингры и сомнениях Русомира вырос жругрит, объявивший, что готов заботиться только о России и не пытаться вести за собой всё человечество, даже не требовать от русского народа жертв ради сохранения Союза; более того — он готов следовать указаниям Русомира, иначе говоря — согласен на установление демократии. Русомир колеблется — с одной стороны, привык к нынешнему Жругру да и просто опасается потрясений, а с другой — предложения жругрита очень заманчивы.

— У жругрита нет никакой внятной стратегии, — предостерегает Русомира Навна, — у тебя — тоже; сделается он Жругром — так и будете друг на друга глазеть в ожидании указаний. С жругритом свяжешься — опять будет смута. Лучше в спокойной обстановке просвещайся дальше; разглядишь как следует нашу тетраду, кто что и как делает, и Жругра разглядишь и поймёшь — тогда и подчинишь его.

— Да я и сам того вообще-то хочу. Но он же упрям сверх всякой меры, он и мне просвещаться мешает и, чувствую, не подчинится мне даже когда я его разгляжу досконально. Умрёт — но не подчинится.

В самом деле, этот идеальный вариант плавного перехода к демократии перечёркнут упёртостью Жругра. Навна без толку вразумляет уицраора, приходя в отчаяние. Вот уже седьмому Жругру она пытается подарить ни много ни мало вечную жизнь — но ни один не берёт. Неужели и в самом деле не унести уицраору бессмертия, неужели не по нему груз?


Яросвет принялся воспитывать жругрита, исходя из того, что Жругр обречён, а посему надо сделать его замену хотя бы менее катастрофичной для России. На сей раз демиург преуспел в этом больше, чем в начале века, — ему удалось не допустить появления других, вовсе им не контролируемых, жругритов. А этого Яросвет с Жарогором просветлили, насколько могли. Главное — убедили в том, что если уж отказываться от коммунистической власти, то нечего и пытаться сохранить страну в прежних границах, потому что без монополии КПСС на власть Союз существовать не может. Так что жругрит нацелился на роспуск Союза — союзные республики должны стать независимыми государствами. Это был единственный способ относительно мирного роспуска СССР.


Наконец жругрит убил отца и взял власть. Советский Союз рухнул.

Для Навны 1991 год — прежде всего, повторение 1917 года. Опять не удалось победить косность очередного Жругра и тем спасти его от гибели, а Русь — от потрясений. Основное противоречие между программой красного Жругра и волей Земли устранено всё тем же грубым способом — сменой уицраора. Хаосса воспользовалась этими передрягами и сильно осмелела. Давно ли Навна в мечтах уже видела пещеру разрушенной — и вдруг оттуда такая мощная контратака, хаосса захватывает новые пространства. Теперь к пещере и близко не подступишься. Кошмар.

И притом новый Жругр изначально под гнётом Дингры, даже в большей мере, чем когда-то его отец, а потому пока не может быть конём Навны, не сознаёт назначения, судьбы династии Жругров. Но делать нечего, в уицраорской династии дела идут по своей логике, к которой приходится приспосабливаться. Яросвет с Навной немедленно благословили нового жругрита на царство, и он стал восьмым Жругром. Теперь вопрос в том, как его приручить.


### Часть пятнадцатая. СЕЙЧАС


#### Хаокр


Упав с убитого красного Жругра, Навна осваивается в новой обстановке.

Мир времени потускнел. За советское время Навна привыкла, что у неё есть рвущийся к будущей Земле конь — пусть и своевольный. А теперь такого нет. Новый Жругр никуда не рвётся, поскольку с рождения не заряжен никаким определённым видением грядущего.

— Ну и ладно, — ободрил Навну Яросвет. — Значит, его мнение о будущем — белый лист и мы со временем напишем на нём что надо. Нет худа без добра.


Навна унеслась в мечту, где она на нынешнем Жругре, который пробивается к светлому будущему не менее вдохновенно, чем прежний, но видит цель точно так же, как сама Навна, — и в этом смысле неотличим от Жарогора. Потрясающе, особенно если вспомнить мучения с вечно тянущим куда-то в сторону и брыкающимся красным Жругром. А такая послушность уицраора обеспечивается тем, что власть не может делать что приспичит — она избирается и контролируется народом, саму стратегию развития страны определяет сплочённый вокруг своей Соборной Души народ. Чудесно.

Налеталась всласть — и приземлилась опять в реальности, где тот самый Жругр никуда её везти не помышляет. Он вообще в растерянности — до трона дорвался, а дальше что? И к решению внутренних проблем не готов, и противостоять возгордившемуся, почуявшему близость достижения всемирной власти и вдохновляемому Гагтунгром Стэбингу тоже не способен. Этот Жругр согласен подчиняться Русомиру — а тот не может им руководить.

Русомир ведь не в силах чётко вообразить Россию будущего. От коммунизма отвернулся — а ясной альтернативы ему не представляет. Потому ориентиры готов брать лишь из того, что видит воочию. Способен признать за идеал либо наличную (или существовавшую в недавнем прошлом) российскую действительность, либо что-то, имеющееся за рубежом. А потому может или отрицать всякое движение, или стремиться вернуть прошлое, или подражать загранице. В первом случае Русомир ожидает от Жругра лишь поддержания порядка, устранения очевидных проблем, но никак не радикальных преобразований какой бы то ни было направленности. Во втором — хочет, чтобы уицраор вернул прошлое. В третьем — требует, чтобы у нас всё было так, как где-то за рубежом. Причём ни один из этих вариантов Русомиру по-настоящему не нравится, и он мечется между ними, не в силах занять какую-либо устойчивую позицию. Соответственно, политика зависящего от него Жругра представляет собой неустойчивый компромисс между русскими традициями и подражанием загранице; хаотичная политика получается.


— Убедился, что замена Жругра ничего не решает, а только разваливает страну? — журит Русомира Навна. — Уже второго коня у меня угробил за один век! Чем Жругров менять, тебе самому надо меняться.

— Красный Жругр всё равно не исправился бы, слишком упрям.

— Ладно, что уж его теперь обсуждать, но нынешний Жругр не может хорошо руководить уже именно из-за тебя, не так ли?

— Не из-за меня. Я ему правильно указываю, а он всё искажает.

— Да по твоим указаниям и сам Жарогор забредёт в болото. У тебя нет видения будущего. Сколько уже тебе говорю: не зарывайся в современности и прошлом, равняйся на Россию, которая будет.

— Ну вот опять… То коммунизм, то Россия, которая будет… Это же фантазии, как на них равняться, если их нет в реальности?

— Это коммунизм фантазия, и никогда я тебя не заставляла к нему сознательно идти, ты за прежним Жругром туда шёл. Да и не смог бы дойти вовек, потому что для этого тебя надо полностью переделать, проще уж вовсе заменить на другого. А Россия, которая будет, — та же Россия, которая есть сейчас и которая тебе прекрасно известна, — но без пещеры хаоссы. И ты в той будущей России — тоже ты, остался самим собой, только стал уже точно всенародным идеалом, а не просто таковым зовёшься.

— Но это всё слишком обобщённо.

— Начать надо с уничтожения Хаокра — вот цель вполне очевидная, первый шаг в будущее.


Хаокр (Хаоссин Кремль) — бастион, который хаосса выстроила в государственной машине.

Раньше красный Жругр сам обеспечивал порядок во властных структурах — подбирал людей, расставлял по местам, контролировал, поощрял и наказывал — вплоть до уничтожения. Теперь его возможности в этом смысле резко ограничены — власть выборная и Жругр вынужден действовать через тех людей, которых навязал ему народ и ответственность которых перед уицраором отнюдь не полная. А поскольку избиратели в политике разбираются, по большей части, слабо, во власти может оказаться кто угодно. И таким образом возникает опаснейший очаг хаоса в самой государственной машине — Хаокр.

Хаокр — сборище людей, которые умеют побеждать на выборах (или присасываться к победившим), не умея (или даже не желая) править Россией на благо народу. Понравиться избирателю способны, а работать на избирателя — нет. Быть массовым такое явление может лишь при некомпетентности избирателя — на ней и стоит Хаокр. Преодоление некомпетентности начинается с признания того, что это вообще нужно и возможно. Когда сам народный идеал действительно осознает, что должен хорошо разбираться в политике, и поверит, что ему это по плечу, — тогда и народ станет меняться в том же направлении. Тогда и будет сознательный, ни на какой популизм не клюющий избиратель, и выбирать станет действительно кого следует. И тогда лишившийся фундамента Хаокр рухнет.

Судьба Хаокра, таким образом, решается в теремке Навны, так как превращение Русомира в действительно всенародный идеал означает крушение Хаокра.

#### Дингра во мгле


Дингра, получив при новом Жругре гораздо большую свободу, не в состоянии ею распорядиться. Представления кароссы о своём же благе всегда невнятны и противоречивы, но сейчас это особенно опасно из-за той воли, до которой она дорвалась. Страдая от разброда в стране, Дингра плачется Навне:

— Нет нынче правды. Всё для богатых, народу шиш. То ли было в советское время!

— Так ты же сама ругала прежнюю власть за то, что тащит нас к какому-то непонятному коммунизму и сажает русским на шею кого ни попадя. Хочешь опять везти всё прогрессивное человечество к коммунизму? — саркастически вопрошает Навна.

— Не нужен мне никакой коммунизм и вообще всякая подобная чушь. И так все нам на шею садятся — а уж всё человечество тащить я точно не хочу!

— А кто именно нам на шею садится?

— Да все нерусские.

— Но в Советском Союзе нерусских была половина, а в нынешней России — лишь пятая часть; в этом смысле нам легче стало, получается?

— Да ничего не легче, только хуже! Развалили гады Союз!

— Так ты хочешь вернуть Советский Союз, чтобы Россия кормила все прочие республики?

— Нет, я хочу вернуть Советский Союз, чтобы русским в нём было хорошо.

— А какой Советский Союз без КПСС, а КПСС разве может отказаться от движения к коммунизму? А значит, русским придётся всех тащить на себе.

— Не хочу никакой КПСС, просто хочу равенства, как в Советском Союзе.

— Советский Союз без КПСС?

— Ну вроде того.

— Если без КПСС, то власть какая должна быть?

— Народная. Чтобы о народе заботилась, а не о себе.

— Но любая власть уверяет, что заботится о народе, а ты про любую власть говоришь, что она только о себе думает. Ты и царскую власть в этом винила, и советскую, и нынешнюю тем же попрекаешь. А как-то определённее можешь сказать, какой должна быть власть?

— Ну говорю же — чтоб о народе заботилась, не о себе… вечно ты меня запутываешь.

— Но власть нынче выборная, разве нельзя выбрать людей, болеющих за народ?

— Нельзя. Там все жулики.

— Что ж ты так начальству не доверяешь? Начальство тоже в основном русского происхождения, не чужие тебе люди.

— Чужие. Нерусь там одна, замаскировалась только.

— Но заменить же можно, избиратели по большей части русские — наши с тобой.

— Нельзя — избирателей обманут, а результаты подтасуют.

— А что же ты только ноешь, как будто ничего не можешь? Никогда ведь Жругр не был от тебя настолько зависим.

— Нисколько он от меня не зависим. Вытворяет что хочет, на меня не глядя. Старый Жругр был гораздо лучше.

И далее в том же духе, по кругу. Словом, Дингре нужна власть, которая даёт народу всё, даже невозможное, не требуя от него взамен ничего — даже хотя бы просто вразумительных распоряжений. Да будь Жругр даже абсолютно послушен Дингре, а выполнить её требования всё равно не сможет — те друг за друга заплетаются. Словом, кароссу устроит лишь тот самый Жругр-Жарогор, чудодейственно решающий все проблемы. Эта детская игрушка Навны и доселе привлекательна для Дингры.


Навна не особо пытается Дингру переубедить. И вообще к подобным дискуссиям относится спокойно — привыкла. Знает, что каросса не уступит, такое уж у неё распылённое сознание, в смысле способности глядеть истине в глаза и устранять противоречия собственного мышления Дингре до Навны даже намного дальше, чем той — до Яросвета. А зачем такие разговоры вообще? Во-первых, как ни упряма каросса, но Навну авторитетом признаёт, а потому, при всём брюзжании, хоть что-то потихоньку от неё усваивает. А во-вторых, Соборной Душе надо общаться с кароссой просто для поддержания их относительного единства. Им вовсе без взаимопонимания никак нельзя. Особенно теперь, когда у Дингры такая сила.

Но как бы взбалмошно и бестолково ни отстаивала Дингра благо русского народа, как бы приземлённо это благо ни понимала, а такой своей активностью она поддерживает у народа его инстинкт самосохранения, исчезновение которого — катастрофа. Да пусть каросса заботится только о материальных потребностях народа, пусть хочет всего сразу, хватается за всё, путаясь во всём, — ладно, разумную стратегию и без неё есть кому выработать. А дело кароссы — просто поддерживать единство русского народа хотя бы на уровне родственных связей; не будет этого — и ни демиург, ни Соборная Душа народа не спасут, ибо нельзя спасти народ, утративший инстинкт самосохранения, ставший толпой чужих друг другу одиночек. Дингра делает то, что ей положено — сохраняет фундамент русского соборного мира.

#### Обычный необычный шаг


В Мире времени Навна летит на Жарогоре рядом с Землёй, грустно озираясь на увязшую в прошлом Русь и плетущихся там же Русомира и Жругра.

— Вот почему я сама уже тут, а мы в прошлом? Как мне нас увлечь сюда, на настоящую Землю?

— Объясни народу, что сейчас мы делаем всего лишь следующий шаг, который не страшнее прежних, — ответил Яросвет.


Сама Навна видит русскую историю как последовательность шагов к совершенству, и ей ясно, что нынешний шаг — обычный. Но для обывателя изменения, творящиеся на его глазах или случившиеся относительно недавно, зачастую заслоняют всё прошлое — по принципу «что ближе — то крупнее».

Например, при Петре I происходит европеизация — и многим она кажется важнее всего, что бывало на Руси раньше. Ордынское иго, и освобождение от него, и установление самодержавия, и смена династии, и всё прочее, — вроде события мелкие по сравнению с нынешней сменой самого образа жизни. И если делать упор на это, получается, что раньше была «азиатская Русь», веками пребывавшая в одном сонном состоянии, — а настоящая цивилизованная Россия якобы только сейчас и начинается. Позднее подобным образом оценивалась Октябрьская революция — мол, до неё было, по большому счёту, одно и то же — эксплуатация человека человеком, пусть в разных формах, и лишь Октябрь действительно в корне изменил судьбу России (и даже человечества). Так и сейчас — переход к демократии представляется многим как главное событие в русской истории. Дескать, раньше всё решал государь (а звался он великим князем, императором или генсеком КПСС — невелика разница) — и лишь теперь впервые народ берёт судьбу страны в свои руки. Словом, какое-либо новшество (европеизация, смена социального строя, установление выборности власти или ещё что-то) воспринимается как столь значимое, что вся русская история до него — одно, а после него — уже принципиально иное; история разрубается им на две противостоящие части. При таком подходе невозможно смотреть на неё как на последовательность согласованных друг с другом шагов.

Русомиру тоже сложно осознать нынешнюю эпоху как естественное продолжение советской, а ту — как естественное продолжение царской.

— В царское время мы шли в одну сторону, в советское — в другую, сейчас — в третью, — говорит он Навне.

— И куда, по-твоему, мы шли при царе?

— Обобщённо говоря, ко всё большему порядку, основа которого — монархия.

— И какова была конечная цель?

— Наверное, столь сильная власть императора, что обеспечивает всеобщее благоденствие.

— Это мнение тогдашнего Жругра. А для нас с Яросветом ни монархия, ни республика самоценностью быть не могут. Нам лишь бы дети росли в мире и благополучии; пока монархия лучше всего это обеспечивала — до тех пор мы её и поддерживали.

— А советская эпоха? Собирались построить коммунизм — и не построили.

— Это красный Жругр собирался, а не мы.

— А сейчас какая цель? Максимально полная демократия?

— Но для нас демократия — тоже не самоценность; не будь для неё условий — мы и без неё обошлись бы. Однако условия есть.

— Так сейчас вроде демократия — а на деле бардак.

— Но нынешняя эпоха — ещё не состоявшаяся; даже Жругр до сих пор не приручён. Смешно сравнивать её с царской или советской — как сравнить недоделанное с готовым? А чтобы эпоха состоялась, ты должен уже сейчас представлять, что будет. Вот оно, русское светлое будущее… ну не видишь, зато я вижу! Главнейшее его отличие от современности — то, что нет пещеры хаоссы, а значит — всей лезущей из неё мерзости. Не пьём, не курим, не губим природу, прочей ерундой не занимаемся, трудимся на благо Родины и тем счастливы… да, так оно и будет, я знаю… мы с Яросветом знаем. И ты в том светлом будущем понимаешь меня. Ведь умел же когда-то!


Навна скатилась на 12 веков в прошлое. Здесь она всего лишь ильменская богиня, закрывшаяся от страшного Хазаора лесом в тысячу вёрст, — но зато Русомир не просто усваивает те или иные её указания, а понимает, чего она хочет. У них общая стратегия — оба учат людей помогать родным, не преступая при этом справедливости, разумно выбирать власть и приглядывать за ней. Русомир тогда хотел того же, чего и сама Навна, — это же воистину утерянный рай.

— Тогда ты меня понимал, — ностальгически напомнила она Русомиру, вернувшись в настоящее.

— Понимал, пока рядом с тобой не было Жругра. Он появился — всё перекосило. Трудно уловить твою логику, коли она зависит от такого чудища.

— Это другой вопрос. Но такое взаимопонимание у нас всё же было?

— Было.

— Так что речь всего лишь о том, чтобы его восстановить. Это гораздо проще.

— Конечно, проще. По крайней мере знаю заранее, что оно вообще возможно.

— И народовластие тебе тоже знакомо — и по изначальной Руси, и по Новгороду, и не только. Конечно, времена и условия другие, но суть та же.

— Так опять же — там или Жругра не было вовсе или он где-то в стороне, а сейчас народовластие — только через подчинение Жругра. Это же совсем другое.

— Согласна, но народовластие как таковое для тебя всё же не в диковинку, лишь подзабыто, верно?

— Верно.

— А ещё в светлом будущем всенародное дело, цель которого тебе ясна. И такое у тебя не так давно было — в Великую Отечественную. Так повторим то же, прямо сейчас, — уничтожим Хаокр. Гляди на него, как на Гитлера.

— Но с Гитлером же было не так. Тогда я внушал людям, что надо воевать на совесть, а что именно кому делать и как — тут уж их Жругр расставит по местам. Полное понимание обстановки требовалось лишь тем, кто на самом верху, а вообще люди действовали по приказу. А быть сознательным избирателем — совсем не то же, что солдатом.

— Конечно не то. В окопе сидеть не надо, под пули идти не надо.

— Зато каждый должен адекватно представлять обстановку в стране и вокруг неё. Это, мягко говоря, трудновыполнимое требование.

— А я и не говорю, что лёгкое. Но справимся.

— Допустим, справимся. Но едва мы победили Гитлера, как понятное мне всенародное дело опять сменилось непонятным; а теперь возьмём Хаокр — не получится ли то же самое? Понятное всенародное дело мне знакомо только временное, авральное, когда жизнь к стенке припрёт, — а как насчёт постоянного всенародного дела?

— Оно тебе тоже знакомо, только раньше оно опиралось на марксистский костыль — который теперь пора выбросить.

— Так я же выбросил.

— Ты только марксистский костыль выбросил (вернее, просто в сторонку отложил), а надо избавиться от самой мысли о любом костыле. Суть костыля — допущение, что возможен некий подходящий для всех народов образ жизни и что потому нам ничего своего изобретать не надо. Забудь про костыль вовсе.

— Да он мне вовсе не нужен.

— Конечно, если ни в какое будущее не идёшь, сидишь в унылой современности, как Илья Муромец на печи, — тут не то что костыль — ноги не нужны. Но ты же хочешь в светлое будущее, я знаю. Уже шёл туда, хоть бы и с костылём, — и не забудешь.

Не забудет, конечно. И то, что в предполагаемом будущем много такого, что Русомиру уже знакомо по прежнему опыту, весьма его ободряет. Однако эти знакомые кусочки не складываются в единую мозаику, тонут в незнакомом и подозрительном, отчего в целом будущее выглядит очень туманным.

— Так при любом шаге в будущее впереди — что-то небывалое, — говорит Навна. — В этом смысле любой шаг в будущее — необычный. Но ведь позади таких шагов уже много. А очередной необычный шаг — это уже, можно сказать, обычный — раз уж очередной.

Но это Русомиру усвоить сложно.

— Усвоишь, когда разглядишь всю тетраду и поймёшь нашу логику, — заверила Навна. — Изучай историю — и поймёшь себя.


Так Русомир просвещается, постигает свои новые права и обязанности, — но медленно, а дела в стране идут наперекосяк. При Ельцине Жругр большей частью следует противоречивым указаниям Русомира и Дингры — а также влияниям Стэбинга, Гагтунгра и кого попало, и в такой сумятице всё жиреет хаосса. Из-за чего Русомир отчасти откатывается к проверенному средству — дать Жругру побольше воли. Отражением чего и стал переход власти к Путину. Теперь сила вроде по-прежнему у Русомира, но он самоустраняется от власти, позволяя Жругру управлять по своему усмотрению. Жругр частично придавил Хаокр и вообще прижал хаоссу. Но поскольку Русомир со Жругром друг другу не особо доверяют, то ситуация получается весьма двусмысленная — и она должна рано или поздно как-то разрешиться.

#### Неприкаянный Тукс


— Русомир, ты за что Тукса не любишь? — спрашивает Навна.

Тукс (если кто не знает) — такой жизнерадостный пингвин, талисман операционной системы Linux. Во всём мире на настольных компьютерах преобладает, как известно, другая система — Windows (в просторечье — винда). Русомир тоже привык воспринимать её как неотъемлемую часть любого нормального компьютера, а посему отвечает:

— Везде винда, все к ней привыкли, зачем менять её на какой-то Линукс?

— А затем, что винда — американская, с закрытым кодом, и вообще, она для людей, которые в компьютерах ничего не понимают и понимать не хотят. Она же страшно мешает настоящей глубокой компьютеризации России. А единственный её серьёзный конкурент — Линукс.

И Тукс откуда-то выскочил, на Навну посматривает почтительно и с надеждой, на Русомира — недовольно. И Жругр глядит на Русомира с осуждением — ему винда тоже не по нутру, поскольку американская, а потому косвенно является орудием Стэбинга. Но Русомир стоит на своём:

— Так во всём мире винда — основная операционная система. Вот ты, Тукс, можешь назвать хоть одну страну, из которой ты уже выгнал винду, или хотя бы всерьёз её потеснил, — чтобы мне было на что равняться?

Тукс молчит, клюв повесил.

— Вот, — продолжает Русомир. — Нет такой страны. А раз так, то оставьте меня в покое. Нет образца для подражания — не о чем говорить.

Навна не унимается:

— Такая страна — Россия, которая будет! В ней или Линукс, или наша система на основе Линукса, или вообще наша, с нуля написанная и тоже открытая, но никак не винда. Вот на эту Россию равняйся.

— Но я-то вижу именно Россию, которая есть, именно в том виде, в каком она есть. А в ней он, — Русомир пренебрежительно ткнул пальцем в Тукса, — нужен разве что некоторым оригиналам или тем, кому Линукс требуется по работе. А народу он ни к чему. Народ за винду.

Тукс посмотрел на него исподлобья, сердито пощёлкивая клювом, но, понимая, что никак на этого великана воздействовать не может, перевёл взгляд на Навну.

— Ничего, — утешила его та. — Мне лучше знать, что русскому народу нужно, а что нет, а посему вообще вопрос решён — мы тебе поможем прогнать винду хотя бы с российских компьютеров. Только не прямо сейчас.

Тукс с недоверием развёл ластами. А вот у Навны сомнений никаких.


Жругр тем временем внедряет Линукс своими методами в государственной сфере, но результаты скромны. А однажды решился заменить винду Линуксом в школах по всей стране, к чему его подталкивали Яросвет и Навна. Вообще-то затея весьма сомнительная, пока народный идеал против, но и ничего не делать до тех пор, пока тот не преобразится, — тоже неправильно. Впрочем, и без того тяжёлая задача осложнялась ещё и разногласиями русских богов со Жругром. Особенно из-за места самих школьников в этом проекте.

— В идеале, дети вообще не должны заметить, что операционная система заменена, — заявил уицраор. — Приходят однажды в класс, на компьютерах всё то же самое, что было вчера, а на самом деле внутри уже Линукс, а не винда. И этот урок для них ничем не будет отличаться от вчерашнего. Вот так было бы прекрасно!

— То есть как?! — возмутилась Навна. — Да главная цель как раз в том, чтобы дети привыкали к свободному программному обеспечению и вникали в него!

— Главная цель в устранении зависимости от Стэбинга, да ещё тут экономия средств. Тукс, хотя бы ты со мной согласен? Ведь главное в том, что в школьных компьютерах будешь уже ты, а не винда, а знают ли про это дети — без разницы. Так ведь?

— Нет, не так, — возразил Тукс. — Я желаю познакомиться с детьми, а не сидеть в компьютерах невидимкой. Тем более что иные школьники разбираются в компьютерах куда больше, чем учителя, так как же можно их столь бесцеремонно отталкивать?

Жругр глянул на Яросвета… нет, тут на его понимание нечего надеяться. Потом на Русомира — но тому весь их замысел в лучшем случае безразличен. Дингре — тем более.

— Ну и не соглашайтесь, — сказал уицраор хмуро, в очередной раз ощутив своё одиночество. — Всё равно сделаю всё по-своему.

— Ничего ты там не добьёшься, если не будешь меня слушаться, — предрекла Навна. — Слишком много на себя берёшь.

— Справлюсь.


Что было дальше — автор этой книги видел, так сказать, изнутри, поскольку сам участвовал в данном эксперименте. Не в качестве орудия Жругра, а в числе поддерживавших это начинание самодеятельных линуксоидов. Там получилась наглядная иллюстрация того, как действует не управляемый соборицей уицраор.

Фронт этого наступления на винду выглядел как вилы. То есть на отдельных участках, где действовали по-настоящему заинтересованные люди (немногие учителя информатики, или линуксоиды со стороны — связанные с официальным проектом или вовсе сами по себе, иногда — школьники), могли происходить глубокие прорывы. Даже столь глубокие, что, будь по всему фронту хоть что-то подобное — и вся российская школа действительно перешла бы на Линукс. Но в том-то и дело, что это на отдельных редких участках, в немногих школах. А в других, по сути, никто ничего не делал, поскольку никому это не нужно. Указания Жругра саботировались уже на верхних уровнях системы внедрения Линукса в школы, а которые всё же доходили до самих школ, те тонули в безразличии уже там. А дальше всё согласно азам военного искусства: отдельные глубокие прорывы, не прикрытые с флангов и с тыла, ликвидируются и всё наступление срывается. Конечный его результат, по сравнению с ожидаемым, очень скромен. Лишь в немногих школах Тукс как-то окопался и удерживается, на возможность нового наступления особо не надеясь. В отличие от Навны, которая по-прежнему уверена в успехе — как на этом направлении, так и на других. Она же видит общую причину всех подобных провалов и прекрасно знает, что может её устранить — не впервой.


— Вот видишь, — сказала Навна Жругру, — никто твоих приказов не выполняет, сплошную показуху устроили. Если кто в самом деле чего-то достигает, то, большей частью, как раз те, кто ни на чьи приказы не обращает внимания, а действует по собственному разумению.

Жругр угрюмо молчит. Признавать провал не хочется — но он же налицо. Расхлябанное воинство уицраора в этой истории действительно смотрелось прямо-таки позорно — тем более рядом с самодеятельными линуксоидами. Он видел, что его приказы нагло извращаются и просто игнорируются — чуть ли не всеми, кто обязан претворять их в жизнь. Такое для любого уицраора — смертельное оскорбление, а если он ещё и видит, что не может ничего с этим поделать, — то даже повод для депрессии.

— Это Русомир, — процедил наконец Жругр. — Твой Русомир всё сорвал. Он всем внушает, что компьютер без винды — не компьютер, а Линукс в школах — и вовсе вздор. Как можно чего-то добиться, когда против не только народ, но даже и сам народный идеал?

— Но Русомир мешает самодеятельным линуксоидам точно так же, как и твоим людям, однако первые всё-таки малыми силами чего-то добиваются, а вторые всей организованной толпой — почти ничего. Это потому, что первые на самом деле работают, а вторые — имитируют.

Жругр всё это знал, и отнюдь не только по Линуксу. Он натыкался на подобное везде, где надо не Запад догонять и не утраченные советские достижения восстанавливать, а делать что-то невиданное. Но у него есть серьёзное возражение:

— То, что некоторые что-то там самостоятельно делают, не слушая ни меня, ни Русомира, — в это я не особо вникаю, не моя сфера. Но мои приказы должны выполняться не этими немногими оригиналами, а обычными людьми. Они глядят на Русомира, а он так кривится, глядя на наш школьный проект, что у всех руки опускаются. Пока ты его не перевоспитаешь, порядка не будет.

Да, с этим не поспоришь; в очередной раз к тому же вышли. Действительно, главная беда — вовсе не своеволие Жругра и Дингры. Не так уж оно безгранично — оба они, при всех выкрутасах, всё равно за Яросвета и Навну держатся, боятся слишком оторваться от них. Главное — исправить народный идеал. И подняться по нему на Жругра.


#### Единство истории


Русомир всё более тяготится чрезмерной зависимостью от Жругра, всё менее склонен делить с ним власть, хочет сам определять путь развития России. Для чего старается получше разглядеть этот путь, и прежде всего — конечную цель. Русомир так и сяк всматривается в светлое будущее, пытается согласовать-таки его расползающиеся в разные стороны составные части, собрать мозаику.

Навна подсказывает:

— Предвидеть будущее России можно, лишь глядя на него как на естественное продолжение русской истории. Причём всей истории целиком. А у тебя представление о ней до сих пор довольно рваное, эпоха с эпохой воюет.

Далеко не впервые она толкует ему о таком. Но очень уж давит на народный идеал распространённое в народе мнение о том, что в нашей истории бывали эпохи плохие и хорошие (или что все плохие). Из-за чего Русомир склонен проектировать будущее, опираясь только на некоторую часть былого. И сейчас сомневается:

— Эпохи же очень разные.

— Настолько, настолько жизнь разная. Но нельзя противопоставлять одну эпоху другой, изображая одну белой, а другую чёрной, нельзя разжигать войну эпох. Это шаги русской истории, между ними нет противоречия. Усвоишь это — поймёшь преемственность советской эпохи от царской, а нынешней — от советской. Увидишь их глубинное единство.

Но тут требуется хорошее чувство истории — а у Русомира, идеала всё ещё наполовину простонародного, оно слабовато. В его голове единство исторических эпох заслоняется их различиями, всё время выскакивают вопросы: может, до 1917 года мы шли верным путём, а потом свернули в никуда, а в 1991 году вернулись на правильный путь; а может, и до сих пор бредём в никуда; а может, как раз только в советское время и шли куда надо; а может, верный путь знали издревле, но уклонились с него — при Петре, или при установлении самодержавия, или вообще при принятии христианства? Вариантов тут множество, война эпох раздирает русскую историю в сознании как народа, так и самого народного идеала.

— Всё это — от лукавого, — настаивает Навна. — На самом деле в русской истории — ни одной провальной эпохи. Недолгие катастрофические периоды бывали, но не эпохи же. Надолго с верного пути мы не сходили никогда.

— Хотелось бы верить, — отвечает Русомир, — но сколько ужасного в нашей истории!

— История — отображение жизни, а в той ужасов хватает.

— Но в иные времена ужасов столько, что и вся эпоха выглядит провальной.

— Любую эпоху при желании можно изобразить провальной. А желание такое бывает часто. Хотят возвеличить своё время за счёт унижения прошлого. И в итоге всё грязью заляпано — получается, что в советскую эпоху были лишь бесконечные репрессии, в царскую — сплошная опричнина, в удельную — князья беспрерывно резали друг друга и всех подряд, и так далее. Не противопоставляй одну эпоху другой, прошлое — будущему. Будущее вырастает из прошлого — так в жизни и так должно быть в твоей голове.


Переубедить Русомира, опутанного инерцией нашего мышления, — дело нелёгкое, однако Навна справится, как всегда, — на то и Учительница. Но помогать же ей надо.

#### Пусть будет сказка


Навна давно мечтает о появлении в земном мире такого описания русской тетрады, в котором та предстанет как есть, а не как в «Розе Мира». Однако Яросвет на такое пока не рассчитывает:

— Ясно разглядеть из того мира тетраду в ближайшем будущем никто не сможет. Для начала следует создать там твою биографию.


Конечно, про одну Навну писать легче, нежели про всю тетраду. И почему именно про Навну — понятно. Демиург слишком слабо напрямую связан с народом, уицраор слишком страшен, а каросса слишком прозаична. А Соборная Душа и к народу близка, и добра, и поэтична. Однако даже такая биография — дело очень непростое.

— Но кто её сможет там более-менее верно написать, да и на основе чего? — спросила Навна. — Всё равно получится ещё одна сказка.

— И ладно. Лишь бы она оказалась заметно ближе к истине, чем та сказка, что уже есть.

Та, что уже есть, — жизнеописание Навны в произведениях Даниила Андреева, за которое она автору немыслимо благодарна. И всё-таки слишком сказка. Повесть об узнице Друккарга — очень уж искажённая биография летающей на Жругре богини.


Навна вознеслась в недалёкое будущее, где и в земном мире, говоря про неё, о Розе Мира не особо вспоминают. Это естественно — ведь идея Соборной Души по сути своей никакого отношения к Розе Мира не имеет. То, что лучшие из русских людей продолжают помогать земной Руси и с небес, — мысль, которая вплоть до двадцатого века даже почти не подвергалась сомнению да и сейчас многими разделяется, — имею в виду культ святых. Помогают каждый по-своему. И Соборная Душа, наша общая Учительница, тоже выполняет свою важнейшую часть дела. Здесь, в светлом будущем, это всем ясно, а связь понятия Соборной Души с учением Д.Андреева осталась в прошлом.

— Я не у Жругра в плену, — сказала Навна, вернувшись в настоящее, — а у Розы Мира. Различить меня из земного мира слишком сложно, пока я там заточена в концепции Розы Мира. Пора из этой тюрьмы бежать. На Жарогоре, конечно.


Концепция Розы Мира — будто иномирный корабль, на котором образ Навны влетел в земной мир. Корабль разбился, не выдержав столкновения с реальностью. В этой развалине — тот образ Навны, который сейчас могут видеть люди.

Пока Навна втиснута в концепцию Розы Мира, верить в существование русской Соборной Души — значит верить во всё, написанное Андреевым. Вплоть до того, что мы победили Гитлера, действуя под руководством сатанинских сил. Вот признай эти отвратительные для всякого русского человека и притом противоречащие историческим фактам идеи — только тогда тебе позволено верить в то, что у русского народа есть Соборная Душа. Такое нам условие поставлено. Не надо его соблюдать. Соборная Душа у русского народа есть, а Розу Мира принимать всерьёз ни к чему.


Но чтобы управиться в разумные сроки хотя бы с биографией Навны, придётся сразу решить, на какой стороне деятельности Соборной Души сосредоточить внимание. Пожалуй, на приручении Жругров — это наиболее актуально. Правда, из-за этого возникают перекосы. К примеру, женская ипостась русского идеала оказывается в тени, на виду лишь мужская ипостась, то есть Русомир — ведь именно с его помощью Навна управляет уицраором. Но ничего не поделаешь. В конце концов, уже само решение писать лишь биографию Навны ведёт к сильнейшим перекосам, главный из которых — задвигание на задний план Яросвета, хотя возглавляет тетраду именно он. Но без такого сосредоточения на том, что сейчас важнее, не получится написать вообще ничего.

— Основой биографии станет именно полёт на Жругре… да и называться книга будет именно так, — решила Навна. — Надо кому-то внушить эту идею… сколько тут мне работы, но ничего, займусь. А для начала я мой полёт сама заново переживу.

И умчалась на 14 веков назад. Снова маленькая девочка с оравой нерождённых детей в призрачном теремке прячется от обров ночью в буреломе. Холодно и страшно. А страшнее всего то, что она проваливается всё глубже в прошлое, в небытие, а живая Земля от неё улетает. И белоснежный Жарогор нисходит к ней с небес. Правильно ли она тогда его разглядела? Казалось бы, если вспомнить все мучения, пережитые потом ею самой и всей Русью по вине Жругров, тогда она жестоко ошиблась насчёт жругриной натуры. Нет, только насчёт второстепенных её черт. А суть разглядела верно: это тот, с помощью кого она найдёт своё место на Земле и потому никогда родную планету не потеряет. Суть любого Жругра всё равно в Жарогоре. И начался полёт вслед за планетой. Сначала без особого успеха. Но затем Жарогор воплотился в первого настоящего Жругра и Земля начала быстро приближаться. И вот, когда Жругр прикончил Хазаора, Навна догнала Землю. И почти сразу падение — напоминание о том, сколь отличен Жругр от Жарогора. И дальше так же — то с помощью очередного Жругра догоняет Землю, то, упав с него, опять отстаёт, но никогда не теряет надежды — ведь Жарогор всегда с нею. Никогда ни секунды не жалела, что связалась со Жругром, все связанные с уицраором невзгоды — не повод для отчаяния. Это не мучение, это просто жизнь. К современности подлетела, лишь немного отставая от Земли. Рухнул мёртвым седьмой Жругр, и опять Навна с одним Жарогором. Чего уж останавливаться — проскакивает сквозь настоящее, врезается в будущее, там летит на нынешнем, восьмом Жругре — уж этот-то точно навеки… правда, и каждый предыдущий был вроде навеки, но мало ли что было в прошлом. Опять настигает Землю, видит будущую Россию, сплочённую всенародным делом, и загоняет хаоссу в самые глубокие норы. Летит ещё дальше, в ещё более светлое будущее, где уже все соборицы на послушных им уицраорах и потому на всей планете прочный мир. А дальше видно будет.

Замечательно прокатилась, надо отдохнуть. И возвращаться в действительность. Там, конечно, так не разгонишься. Но мечта без дела ни к чему… как, впрочем, и дело без мечты.


Перечитала поэму «Навна». И вернулась к первым её строкам:

— Коснуться земного впервые. Впервые. Вот слово-граница. До него — то, с чего должна начинаться и новая моя биография. После него — то, что надо переписать заново. Автор новой биографии поймёт, что тут значит слово впервые. А вот что он напишет дальше? Не получилась бы опять слишком сказка. А то, что всё равно будет хоть и не слишком, но сказка, — так что поделаешь, для начала сгодится. Пусть пока будет сказка.


### Глоссарий


Словарь имён и названий (кроме самых главных, которые объяснены во Введении).


Аваор (Кощей) — уицраор Аварского каганата.

аваоры — условное название уицраоров Великой степи, подобных Аваору.

Аполлон — демиург античной (затем — западной) цивилизации.

Артемида — греческая Соборная Душа.

Ахеменор — уицраор Персидской империи Ахеменидов, первый геор на планете.

Бартрад — уицраор Франции.

Белла — французская Соборная Душа.

Ванда — польская Соборная Душа.

Верхомир — ипостась Русомира, идеал дворянства; существовал с петровской эпохи до 1917 года.

Веста — римская (затем — итальянская) Соборная Душа.

Властимир — ипостась Русомира, идеал правителей.

Гагтунгр — глобальный демон, представитель дьявола на Земле.

георы (геоуицраоры) — вторая, более совершенная раса уицраоров (в отличие от этноров).

глобаор — уицраор, жаждущий стать глобархом, а значит — истреблять всех прочих уицраоров.

глобарх — гипотетический уицраор, повелевающий всей планетой; его стремится вырастить Гагтунгр.

глобархисты — сторонники установления единой глобальной власти.

Джучиор — сын Ясаора, уицраор Золотой Орды.

диада — союз демиурга и соборицы.

Дружемир — ипостась Русомира, идеал княжеской (иначе говоря, южной) руси; существовал в IX—XIII веках.

Жарогор — идеальный русский уицраор, реальным воплощением которого является Жругр.

Жругретта — русская элитарная квазикаросса. Их было две. Первая существовала в XI—XIII веках, вторая — в XVIII —начале XX века.

жругрит — уицраорит, сын Жругра, стремящийся занять место отца.

Земоград — мир, объединяющий в себе все силы Земли, находящиеся в гармонии с планетой, противостоящие силам хаоса и Гагтунгру.

квазикаросса — ипостась кароссы, не вполне от неё отделившаяся.

Лжер (Лжерусомир) — искажённый (абсолютно простонародный) вариант Русомира.

Лжерский мост — метафизический мост, по которому люди скатываются от Русомира к Лжеру (и далее, зачастую, в пещеру хаоссы).

Либер — интернациональный либератер.

Либератер — ипостась Экзопля, идеал французских сторонников радикального переустройства жизни на основе принципа свободы.

либератеры — подобные Либератеру существа у других народов.

Лилит — метафизическое существо, олицетворяющее человечество как биологический вид; её локальные проявления — кароссы народов.

пещера хаоссы — место, куда хаосса затягивает русские души, чтобы подавить их, а тела использовать для создания хаоса на Руси.

псевдожругрит — тот же жругрит, но не пытающийся стать новым Жругром, а желающий лишь оторвать у Жругра часть его владений.

Русомир — русский народный идеал.

Светломир — ипостась Русомира, русский либератер.

Святогор — идеал словен, предшественник Русомира.

Стэбинг — уицраор США.

Тевтор — уицраор Германии, Священной Римской империи, Австрии, Австро-Венгрии.

тетрада — союз демиурга, соборицы, кароссы и уицраора.

уицраорит — сын уицраора, стремящийся занять место отца или основать собственную династию.

Унидр — уицраор Ассирии.

Устр — уицраор Англии.

Фобильд — немецкий народный идеал.

Форсуф — уицраор Рима, затем — Византии.

Франкаор — уицраор государства франков.

Фрейя — исландская Соборная Душа.

Фюринг — уицраор Пруссии, затем — Германии (до 1945 года).

Хазаор — уицраор Хазарского каганата.

Хаосград — обобщённое название сил (нерусских — в отличие от пещеры хаоссы), нацеленных на разрушение Руси.

хаосса — метафизическое существо, воплощение хаоса в стране. В книге (и в этом словаре тоже) обычно речь идёт о русской хаоссе.

шавва — пища уицраора, поступающая из человеческих душ, когда те излучают чувство преданности государству, за которым стоит данный уицраор.

Экзопль — французский народный идеал.

этноры (этноуицраоры) — первая, примитивная раса уицраоров (в отличие от георов).

Ясаор — уицраор Монгольской империи. ясаориды — уицраоры, произошедшие от Ясаора и усвоившие его черты; вытеснили аваоров.